Страх – наивысшая форма уважения

Разбудил омегу не лязг двери, а собственное беспокойство. Тэхён сидел на койке, потирая лицо. Голова гудела после бессонной ночи — кошмары, переживания, страх, прерывистый сон прямо на полу, у холодной стены. Он просунул руку под матрас — машинально, по привычке, которой ещё не было, но которая уже успела въесться в подкорку. Пусто. Блокаторов не было. И не будет. Чонгук нашёл их. Или кто-то другой. Но какая разница? Их нет. Тэхён опустил ноги на холодный пол и только тогда осознал, что так и не переоделся. На нём всё ещё была оранжевая куртка и штаны, которые он схватил в душевой. Чужие. Слишком большие — на размер, а то и на два. Рукава болтались, прикрывая пальцы, штаны пришлось подвернуть в три слоя, чтобы не наступать на подол. И на воротнике, выведенная чёрным маркером, чужая метка. J.JK. Заключённые в этой тюрьме не подписывали свою одежду. Никому это не было нужно — форма одинаковая, номера на плечах и так всё говорят. Но Чон Чонгук, видимо, считал иначе. Или кто-то другой подписал за него. Неважно. Важно то, что теперь эти три буквы красовались на воротнике Тэхёна. — Твою мать, — прошептал он. Вокруг ещё спали. Бом — на верхней койке, свесив руку вниз. Юнги — на соседней, свернувшись калачиком. Остальные сокамерники тоже дрыхли — кто на своих местах, кто на полу. Тишина. Только посапывание и редкий скрип пружин. Тэхён бесшумно поднялся. Обыскал тумбочку — пусто. Заглянул под матрас — только пыль и засохшая жвачка. Обшарил углы камеры. Ничего. Он присел на корточки возле своей койки и уставился в пол. В голове крутились варианты. Попросить у кого-нибудь блокаторы? Но у кого в тюрьме они могут быть? Только у того, кто их принимает. А омег здесь, по идее, нет. Кроме него. — Тэ? — раздался сонный голос Юнги. — Ты чего там возишься? Поверка скоро, спать давай. — Не спится. — А ты попробуй посчитать овец. Или альф, которых готов трахнуть или они тебя. Кому как нравится. Я на третьем засыпаю. — Иди в жопу, Бублик. — С кем поведусь, — хмыкнул Юнги и снова затих. Тэхён не лёг. Он сидел на корточках, обхватив колени руками, и смотрел на дверь камеры — железную, массивную, с маленьким зарешеченным окошком. За ней — коридор. А в коридоре — охранники. И Чон Чонгук. Он не заметил, как задремал. Прямо так, на корточках, прислонившись спиной к холодной стене. Разбудил его грохот — охранник бил дубинкой по прутьям. — Подъём! Поверка! Через пятнадцать минут выход в столовую! Заключённые зашевелились. Кто-то кряхтя сел, кто-то потянулся с хрустом, кто-то выругался в ответ на раннее пробуждение. Тэхён встал, разминая затёкшие ноги, и тут же наткнулся на взгляд Юнги. — Тэшка, — голос друга был каким-то странным, напряжённым. Он стоял возле своей койки и смотрел на Тэхёна во все глаза. — Это чьё? — Что чьё? — не понял Тэхён, хотя уже догадался. — Форма. На тебе. Это же не твоя. Тэхён опустил взгляд. Оранжевая куртка, болтающаяся на плечах. Рукава, закрывающие пальцы. И чёрные буквы на воротнике. Он надеялся, что никто не заметит. Зря надеялся. — В душевой перепутал, — сказал он, стараясь говорить равнодушно. — Своя промокла, схватил что было под рукой. — Ты схватил форму Чон Чонгука, — медленно произнёс Бом, спускаясь с верхней койки. Он тоже смотрел — с удивлением и тревогой. — Ты вообще понимаешь, кто это? — Понимаю. — И ты её надел? И в ней спал? — У меня не было выбора. Своей нет. В чём прикажешь ходить? Голым? Бом и Юнги переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: «Он псих. Или самоубийца. Или и то и другое сразу». — Слушай, Тэ, — Бом понизил голос, чтобы не слышали остальные сокамерники, а те уже начали просыпаться и потягиваться, косясь в их сторону. — Ты хоть понимаешь, что эта форма значит? J.JK на воротнике — это не просто инициалы. Это метка. Все знают, кому принадлежит эта одежда. Чонгук не просто так её подписал. Он хотел, чтобы все видели. А теперь все увидят её на тебе. — Увидят, — кивнул Тэхён. — Я знаю. — И что ты будешь делать? — Ничего. Я не могу её снять, потому что под ничего нет. А ходить голым по тюрьме — ещё хуже. — Спорный вопрос, — хмыкнул Юнги. — Голым ты привлёк бы меньше внимания. — Спасибо за честность, — отрезал Тэхён. Он подошёл к двери камеры, встал в строй вместе с остальными. Бом и Юнги — рядом, по бокам. Как будто невзначай. Тэхён понимал: они его прикрывают. Чтобы никто не подошёл сзади и не вцепился в воротник с вопросом: «Откуда у тебя это, щенок?»

***

Дверь камеры открылась с лязгом. Охранник пересчитал заключённых, кивнул и махнул рукой — выходите. Тэхён шагнул в коридор. Бом и Юнги вышли следом — по бокам, плечо к плечу. Но даже их широкие спины не могли скрыть того, что бросалось в глаза любому, кто умел читать. — Эй, смотрите, — раздался чей-то голос слева. — У новенького форма Чона. — Да ну, бред. У всех форма одинаковая. — А ты на воротник посмотри. J.JK. Сам Чон свою одежду метит, чтобы не спутали. — Точно… J.JK… Тэхён шёл, глядя прямо перед собой, стараясь не обращать внимания. Но взгляды. Они были везде. Заключённые из соседних камер выстраивались в колонну, и все они смотрели. Смотрели на него — на его болтающиеся рукава, на подвернутые штаны, на чёрные буквы, которые выводила чья-то чужая рука. Кто-то усмехался, кто-то хмурился, кто-то перешёптывался с соседом. Взгляды скользили по фигуре Тэхёна, оценивали, осуждали, примеряли. — Новенький в форме Чона ходит. Совсем страх потерял? — Или мозги. — А может, он его человек. Или просто спит с ним. — Чон не берёт к себе левых. Если этот — его человек, значит, не левый. — А если не человек, то почему форма на нём? — Украл, наверное. Идиот. — Украсть у Чона? Самоубийца. Тэхён сжал зубы до скрежета. Ему хотелось крикнуть: «Я ничей! Я просто перепутал одежду в душевой! Я даже не хотел её брать!». Но он молчал. Потому что знал, что объяснения только ухудшат ситуацию. В тюрьме слова ничего не значат. Только факты. А факт был прост. Он шёл по коридору в форме Чон Чонгука. И все это видели. — Не обращай внимания, — тихо сказал Бом. — Как? — прошептал Тэхён в ответ, не разжимая зубов. — Как мне не обращать внимания, когда на меня смотрят как на… — Как на его? — закончил Юнги. — Привыкай, Тэшка. В этой тюрьме быть «его» — не самое плохое. Быть «никем» — вот что страшно. — Я не его. — Пока не его. Но форма говорит об обратном. А в тюрьме форма — это всё. Они дошли до столовой. Тэхён взял поднос, получил свою порцию — каша, хлеб, чай — и сел за свободный столик в углу. Бом и Юнги — рядом, привычно прикрывая его от чужих взглядов. — Ешь, — велел Бом. — Не хочется. — Надо. Сегодня тяжёлый день будет. — Почему ты так думаешь? — Потому что ты в форме Чона. И потому что он уже знает. Тэхён поднял голову и оглядел столовую. Полтораста оранжевых спин — одинаковых на первый взгляд. Но среди них всегда можно было отыскать ту, которую лучше не трогать. Чон Чонгук сидел в дальнем углу. В одиночестве — за его столом не было никого, заключённые предпочитали держаться подальше. Его форма была такой же оранжевой, как у всех, — ни нашивок, ни особых знаков. Но все знали, кто он. По тому, как он сидел — расслабленно, как король на троне. По тому, как перед ним расступались. По тому, как охранники отводили взгляды. Он не ел. Он смотрел. Прямо на Тэхёна. На свою форму на его плечах. На чёрные буквы, которые сам и вывел когда-то. И улыбался. Тэхён отвернулся. Взял ложку. Заставил себя проглотить кашу. Ком встал поперёк горла. — Он смотрит, — сказал Юнги, не оборачиваясь. — Знаю. — И улыбается. — Вижу. — Тэ, что он хочет? — Не знаю. И не хочу знать. Но где-то глубоко внутри, там, куда он боялся заглядывать, — Тэхён знал. Чонгук хотел его. Не как вещь. Не как игрушку. Как-то иначе — страшно, неправильно, по-своему. И это «по-своему» пугало больше, чем любая угроза. — Доедай, — сказал Бом. — И уходим. Не давай ему повода подойти. Тэхён доел. Встал. И на выходе из столовой столкнулся с Чонгуком лицом к лицу. Альфа стоял в проходе, засунув руки в карманы. Его новая оранжевая форма сидела на нём идеально — как влитая, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Не то что на Тэхёне, который утопал в чужой одежде, как ребёнок в отцовском пиджаке. — Хорошо выглядишь, — сказал Чонгук, окидывая его медленным взглядом с головы до ног. Особенно задержался на воротнике. На своих инициалах. — Тебе очень идёт. — Я верну, — выдавил Тэхён, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сегодня же. Как только получу свою форму. — Не торопись, — Чонгук наклонился ближе, почти к самому уху, и тихо добавил так, чтобы слышал только Тэхён: — Мне нравится, когда мои вещи носят. На тебе они особенно хорошо смотрятся. Хотя нет... без них тебе гораздо лучше. Он выпрямился, усмехнулся и ушёл — не оглядываясь, широкими шагами, рассекая толпу заключённых, как нож масло. Перед ним расступались. Даже охранники отводили взгляды. Тэхён стоял, вцепившись в поднос так, что побелели костяшки. — Тэ, — тихо позвал Юнги. — Тэ, ты как? — Идём, — ответил Ким, не поднимая головы. — Просто идём. Они вернулись в камеру. Тэхён стащил с себя чужую куртку, свернул её и засунул под матрас. Как говорится, подальше от чужих глаз. Но не потому, что боялся, что украдут. А потому, что не мог больше видеть эти три буквы. — Ты бы её сжёг, — посоветовал Юнги. — Не могу. Это его вещь. — Он тебе её не дарил. Ты украл. Разница есть. — Если я её сожгу, он узнает, — Тэхён лёг на койку, уставившись в потолок, — и тогда мне точно конец. — А сейчас не конец? — Сейчас… — Тэхён закрыл глаза. — Сейчас я ещё дышу. Дышал он, кстати, с трудом. Потому что даже без куртки, даже в одной тюремной майке, он чувствовал на себе запах Чонгука. Он въелся в кожу. В волосы. В память. Тот самый запах, который блокаторы должны были скрывать, — ваниль, сладкая и тонкая, смешивалась с чужим альфийским терпким духом. — Принесут мою форму, я переоденусь, — сказал он, скорее себе, чем друзьям. — И всё забудется. Но он знал. Ничего не забудется. В тюрьме не забывают. И Чон Чонгук — тем более.