Стеклянные дома́

If he's a serial killer, then what's the worst That could happen to a girl who's already hurt? Lana Del Rey       Глава 25. Вид из окна       Нью-Йорк, сентябрь 2010       Тэсса пришла с чашкой кофе в гостиную. Там стояло её любимое кресло: сидя в нём, было особенно приятно и уютно смотреть в окно. Высокое здание из серого камня, в котором жила Тэсса, казалось высоким утёсом, у подножия которого плескалось зелёное море Центрального парка. Правда, сейчас в зелени начали появляться крошечные, как брызги, пятнышки золотого и багряного. Они будут расти, пока зелёного цвета не останется совсем мало, море станет оранжево-красным, закатным, а потом листья облетят.       Уже сентябрь! С того момента, как она последний раз назвалась Тэссой Ким, прошло четыре месяца. И прошли они невероятно быстро. Два с небольшим от знакомства с Чон Чонгуком до побега в Швейцарию показались намного, намного длиннее. Как целая жизнь. За эти два месяца она его обманула и созналась во лжи, влюбилась и возненавидела, и опять влюбилась, поняла, что ему нельзя верить, и безоговорочно поверила, и отдала свою жизнь в его руки.       Если не считать разговоров онлайн, за четыре месяца она виделась с Чонгуком лишь раз, когда он примчался к ней в клинику сразу после нападения.       Он сказал, что чуть позже тоже приедет в Нью-Йорк. В итоге он приехал в конце июля, но они с Тэссой, хотя и были в одном городе, так и не встретились.       Ким Намджун опасался, что за Чоном могут следить по поручению Мин Юнги. Если его людям всё же стало известно о связи Тэссы Ким и Чон Чонгука, то они могли решить, что Чон может вывести их на исчезнувшую Тэссу. Ей казалось, что это просто безумие: столько месяцев следить за человеком ради… Даже не ради мести как таковой! Мин Юнги ей уже отомстил. Ради ещё большей мести. Надо было быть настоящим маньяком, чтобы так долго и отчаянно выслеживать обычную и в целом безвредную девушку. Так думала Тэсса. Чон Чонгук думал иначе.       «Мин Юнги не нужно выслеживать тебя, – сказал он. – Ему не нужно даже о тебе вспоминать. Он просто даёт задание своим сотрудникам. У него столько денег, что он годами может платить зарплату десятку людей, которые будут заниматься исключительно тобой».       Хотя страх перед Мин Юнги перестал быть таким отчаянным, как в первые дни после нападения, Тэсса всё равно боялась. Она вспоминала об исходящей от Мина угрозе каждый день, не по разу. И даже сейчас, когда она сидела в своём любимом кресле с чашкой кофе в руках, мысли о том, что Мин Юнги где-то был, пусть на противоположной стороне земного шара, будили внутри тревогу.       Тревога окутывала её, как липкий кокон, и из неё невозможно было выбраться окончательно. Ненадолго забыть – да, избавиться – нет.       Ей надо было отвлечься. Одеться, выйти из дома, найти себе настоящее занятие, чтобы перестать наконец думать о нём. Но в том-то и была проблема: она не могла выйти из дома. Она точно так же сидела взаперти, как это было в Виллар-сюр-Оллоне. Только в Швейцарии это была вилла, а здесь – квартира на восемнадцатом этаже.       Она не думала, что будет так. У неё были огромные, просто колоссальные планы на Нью-Йорк!       Она с детства любила этот город, ещё с тех времён, когда они приезжали сюда с матерью смотреть театральные постановки. Тэсса успела побывать, кажется, во всех бродвейских, офф-бродвейских и офф-офф-бродвейских театрах, но кроме них она ничего почти не видела. Мама просила её посидеть в номере, пока она занималась своими делами, встречалась с друзьями, ходила в бары и на вечеринки. Единственное место, кроме театров, куда она брала с собой дочь, были магазины. И нет, это были не торговые центры и тем более не бутики на Пятой авеню; это были магазины винтажной одежды.       Там, где они жили, таких не было. Там секонд-хэнды были завалены одеждой в стиле восьмидесятых и угрюмыми, тяжеловесными офисными костюмами. В нью-йоркских магазинах, если знать нужное место, можно было найти платье от Унгаро или жакет от Оскара де ла Ренты. А Хелен Кэррол эти места знала. Тэсса вряд ли смогла бы найти сейчас эти магазины – если они до сих пор ещё существовали. Несколько располагались в районе Грамерси-парка, а мамины любимые были в Вильямсбурге, если Тэсса правильно помнила.       Мать долго изучала стойки и полки с одеждой, даже корзины «Всё по $5», вытягивая из них, точно фокусник, невероятные вещи. А Тэсса в одиночку блуждала в этом странно пахнущем лабиринте – смесь затхлости и едкого моющего средства – и приносила матери вещи, которые ей понравились, в надежде, что она тоже их оценит. Тэсса почти никогда не угадывала. На неё производили впечатление коктейльные платья в переливающихся блёстках и золотой бахроме или рубашки с безумными принтами, а матери всё это было не нужно. Только один раз она угадала – принесла маме платье в черно-белую полоску, от которой рябило в глазах, – и та, воскликнув «это же Гернрайх», побежала его примерять. Тэсса постаралась выучить фамилию дизайнера и до сих пор помнила, что платье стоило двадцать пять долларов.       Нью-Йорк у Тэссы ассоциировался не со статуей Свободы, или Эмпайр-Стейт, или Таймс-сквер (хотя её она видела не раз, потому что некоторые из театров располагались поблизости), а с зрительными залами, рядами кресел разной степени потёртости и лабиринтами из одежды. Они лишь однажды сходили в Центральный парк, но тогда был март, деревья стояли голыми, и Тэсса не поняла, чем все так восхищаются. Нью-Йорк из её детства был вовсе не тем городом из фильмов и с рекламных плакатов. И теперь она мечтала узнать и почувствовать его по-настоящему. Внимательно, без спешки рассмотреть всё: от мостов через Ист-Ривер до Граунд-Зиро, от готических церквей до огромного зала Пенн-стейшн, по которому они с матерью тоже всегда проносились, словно за ними гнались преследователи (хотя, возможно, её мать именно так и думала).       Пока она ехала в свою новую квартиру из аэропорта, сначала по скучным районам с однообразными серыми и бурыми многоэтажками, потом по кварталам с картинок, то планировала, куда отправится в первый день, куда во второй… На какое-то время этот невероятный город заставил её забыть о Мин Юнги, о друзьях, которых она никогда не сможет увидеть, даже о Чон Чонгуке, которого не видела уже так давно. Она на какое-то время стала той старой Тэссой-до-пятого-мая.       Она быстро осмотрела квартиру, переоделась и спустилась вниз, в роскошное тёмно-золотое лобби, заставлявшее думать о вечеринках Джея Гэтсби и ещё почему-то о выкидывающихся из окон финансистах начала Великой депрессии. Она давно хотела прочитать «Атлант расправил плечи» и подумала, что сейчас было идеальное время и место для этого.       Она решила начать с самого простого и самого близкого – с Центрального парка, который был прямо под окнами.       Тэсса решила не переходить через дорогу сразу, а дойти до Коламбус-Сёркл – она увидела две знаменитые стеклянные башни издалека, – и войти в парк через один из самых знаменитых его входов. Дойти она смогла лишь немногим дальше перекрёстка с Седьмой авеню. На улице было не сказать, что людно, но всё равно очень скоро Тэсса оказалась в плотом потоке пешеходов, двигавшемся к Колмабус-Сёркл. И кто-то из них мог следить за ней по поручению Мин Юнги…       Она понимала, что это полнейший абсурд. Этого не могло быть! Просто не могло. Если Мин Юнги не смог найти её в Швейцарии сразу после побега, то как бы он мог узнать, что она прилетела в Нью-Йорк ещё и под другим именем?       Но никакие логические умозаключения не помогали. Тэссе становилось всё хуже. Сердце колотилось пугающе быстро, по спине тёк пот, в голове стоял шум, точно гудел рой пчёл… Ноги тяжелели и не слушались.       Тэсса думала, что ей нужно за что-то ухватиться, иначе она свалится на тротуар прямо здесь, но не понимала, за что хвататься, что делать, куда идти, пока она ещё может…       Когда кто-то подхватил её под руку, Тэсса чуть не закричала. Она хотела бы, но не могла. Её точно парализовало приступом страха.       – Мисс Ли, с вами всё в порядке? – над ухом послышался голос Стоукса. Тэсса слышала его таким глухим и искажённым, точно Стоукс звал её из соседней комнаты.       Он отвёл Тэссу к дверям какого-то магазина или офиса.       Она прислонилась к холодной каменной стене, чтобы отдышаться.       – Мне надо вернуться, – сказала Тэсса. – Я лучше не буду выходить… Пока.       Они пошли назад. Тэссе стало легче – то ли от того, что она знала, что сейчас окажется внутри здания, то ли от того, что рядом был Стоукс. Он не очень-то ей нравился. Ей казалось, что он при безупречной вежливости на самом деле взирает на неё немного свысока – какая-то девчонка! Однако сейчас он казался ей самым лучшим, самым добрым и сильным человеком на земле. Она хваталась за его его руку и не отцепилась бы ни за что на свете.       Стоукс привёл её в квартиру, усадил на диван в гостиной и ушёл на кухню. Тэсса слышала, как он там чем-то гремит, а потом он вернулся с чашкой крепкого кофе.       – Со сливками, без сахара, как вы любите, – сказал он.       Тэсса, пока пила, думала о том, что только что произошло. Она подозревала, что дело было вовсе не в Мин Юнги и не в том, что по его поручению её могли каким-то сверхъестественным образом выследить. Её пугали люди. Незнакомые люди, которые оказывались так близко к ней, что могли бы схватить, которые шли ей навстречу, как когда-то шёл Клевено, или наоборот догоняли… Те, что догоняли, были ещё хуже, потому что она не видела их.       А что, если так будет каждый раз? Если она вообще не сможет никуда выйти? Если это теперь – навсегда?       У Тэссы защипало в горле. Она с трудом удержалась от того, чтобы не расплакаться, так обидно это было. Она видела парк в окне и не могла туда пойти. Просто не могла. Физически.       Она решила потом, что рано расстраиваться. Это всего лишь первый день. После нескольких месяцев в тихой альпийской деревне ей просто непривычен большой город. Всё будет хорошо. Она привыкнет. Надо просто немного подождать.       С того дня прошло уже почти два месяца, а она так и не заставила себя выйти наружу. Не то чтобы Тэсса выходила на улицу и тут же забегала в ужасе обратно – ей просто не хотелось выходить. Не хотелось даже спускаться на первый этаж и пробовать.       Та квартира, которую выбрал Чон, ещё не была готова, и поэтому он снял для Тэссы апартаменты, которые полностью обслуживались отелем, расположенным в этом же здании. Тэсса жила в собственной квартире, но могла пользоваться всем, чем пользовались постояльцы отеля, от ресторанов до спа и спортивных залов. Здесь можно было жить здесь годами, не выходя наружу. Тэссу это устраивало.       Были же люди, которые запирались в номерах отеля и проводили так всю жизнь. Айда Вуд или та женщина, про которую недавно писали NBC News, Югетт.       Конечно, Чонгук узнал, что Тэсса не выходит за пределы отеля, но воспринял это на удивление спокойно. Предложил найти психотерапевта или психолога, но настаивать не стал. Он знал, что для Тэссы несколько посещений психолога в швейцарской клинике были настоящим мучением. Она постоянно думала во время беседы, не говорит ли лишнего, не выдаёт ли, кто она. А после окончания прокручивала всю встречу в голове – в страхе, что проболталась и сама не заметила. Тэсса предпочитала таблетки – с ними не нужно разговаривать, – но и от таблеток быстро отказалась. Она помнила, как они меняли мать: делали более приятной и удобной, но другой; как будто та постоянно притворялась и хотела скрыть что-то плохое. И ещё она помнила, что матери это ощущение тоже не нравилось.       Тэсса решила, что ей надо не заглушать страх, а научиться жить с ним и справляться с ним. Она очень надеялась, что справится.       Если бы Чон Чонгук был рядом – она бы справилась. Или если бы рядом была мама… Или Ханна. Но она была одна. Совсем-совсем одна в этом прекрасном и пугающем городе, на чью землю она боялась ступить.       Тэсса пила кофе, не сводя глаз с парка за окном. Она делала так каждое утро уже девять недель подряд. И каждое утро обещала себе, что сегодня соберётся с духом и выйдет на улицу.       На столике рядом звякнул телефон. Тэсса потянулась за ним свободной рукой и прочитала.       Я в НЙ. Буду у тебя вечером.       Это был Чон Чонгук.       Тэсса вдруг поняла, что, не отдавая себе в этом отчёта, задержала дыхание… Она так ждала его. Хотела не только в сердце и в мыслях. Как наркоман, хотела каждой косточкой, каждой клеткой своего тела.       Она медленно, как лунатик, блуждающий во сне, отставила чашку с кофе. Потом поднялась на ноги и подошла к окну – точно могла сейчас увидеть Чонгука, как будто по какому-то совпадению он мог быть в одном из высоких зданий, обрамляющих парк…       Она почувствовала – необыкновенно ясно, – что в её жизни словно что-то стронулось с места. Как будто кто-то повернул ключ, и закрутились невидимые шестерни в сердце.       Тэсса так давно не испытывала этого чувства, что даже не сразу его распознала. Она была счастлива, впервые за долгое время по-настоящему счастлива.       Чон Чонгук пришёл после семи, когда Тэсса уже измучилась ожиданием.       С ним была охрана, но телохранители не стали заходить в квартиру. И как только дверь захлопнулась, отсекая их двоих от всего остального мира, Чонгук обнял Тэссу.       Она прижалась к нему, замерла и закрыла глаза.       Это был он. Тэсса не могла бы сказать, как, каким особым чувством так ясно узнавала его – своего человека, своего мужчину. Это был его запах, шум его дыхания и биение его сердца, сила его рук – и что-то ещё. Новое, неведомое ощущение, невероятно острое, до болезненности пронзительное… Почти магическое узнавание того, кого любит до безумия.       Чон Чонгук разжал руки и заставил Тэссу посмотреть на него. Он провёл пальцами по её бровям, по векам, по скулам, по губам, словно зрения было недостаточно.       Он не видел её после операции, только на экране, и теперь рассматривал с придирчивостью коллекционера, который опасается, как бы ему не подсунули подделку.       Тэссе на мгновение стало не по себе.       А что, если что-то в ней теперь не так?       После операции форма носа немного изменилась, хотя Тэсса и просила сохранить всё так, как было. Но даже если отклонение от старого контура исчислялось парой миллиметров, что-то в лице всё равно неуловимо поменялось. И не в лучшую, и не в худшую сторону, – просто оно стало немного другим.       Неужели это так важно для него? Её лицо.       – А если бы остался шрам? – спросила Тэсса. – Что бы ты сделал?       – Ничего, – прошептал Чонгук, легко прикасаясь губами к её губам. – Я бы любил тебя всё равно. Потому что дело не в лице… Хотя мне очень нравится твоё лицо. Ты знаешь это. Ты как принцесса из сказки… Белоснежка. Или её злая мачеха. Та ведь тоже была красавицей.       Его дыхание участилось. Тэссино тоже. Ей невыносимо хотелось, чтобы он наконец её поцеловал. Она тянулась к нему, но Чонгук каждый раз уклонялся.       – Да, я люблю твоё красивое лицо. Но ещё – как ты смотришь на меня. Когда хочешь меня, когда злишься, может быть, даже когда ненавидишь… Особенно, когда ненавидишь, моя злая королева!.. – его горячий шёпот звучал как заклинание. – Ещё я люблю, когда ты улыбаешься, когда пытаешься сдержать смех, когда ты лжёшь. И когда стонешь подо мной.       Его рука скользнула по её бедру, заставив Тэссу вздрогнуть – так резко и сладко стянулся горячий узел в животе.       Чонгук взялся за пуговицу на поясе её джинсов.       – Зачем ты вообще это надела? – улыбнулся он. – Ты же знала, что я скоро приеду. Теперь мне придётся их с тебя стягивать…       Чонгук дразняще прикусил Тэссину нижнюю губу.       – Ты думал, я встречу тебя без одежды? – она не могла понять, шутит он или говорит серьёзно.       – Ну, если ты так хочешь, я не буду возражать… Хотя это несколько… радикально, на мой вкус. Хватило бы юбки, чтобы я не делал вот это всё… – Чонгук продолжал сражаться с тугой петелькой. – А просто мог бы тебя коснуться. – Он облизнул губы. – Я так скучал по тебе, ты не представляешь…       – Почему не представляю? Думаешь, я не скучала?!       Он смотрел на неё так, словно не верил… Не верил, что она может испытывать хотя бы десятую долю той тоски и той жажды, что испытывал он. Не верил или не понимал глубины её чувства, его сокрушающей силы, которая так часто пугала её саму.       – Ты скучала, но…       – Но? – повторила за ним Тэсса.       – В тебе нет… – он обречённо покачал головой. – Твои чувства ко мне другие. Я не принижаю их, просто они – другие. Я это знаю.       Тэссу всё же кольнуло смутным чувством обиды. Он думал, что она любит него не так? Или не настолько сильно?       – Я не понимаю, – сказала она.       Чонгук прижал её к себе и коснулся губами её щеки.       – Я люблю тебя, Тэсса. И это хуже, чем любовь. Чем любая самая одержимая любовь, которую ты только можешь представить. Это болезнь, безумие… Надеюсь, ты никогда не увидишь и не узнаешь, какое это на самом деле чувство, что оно никогда, никогда не вырвется наружу.       В его словах, смысла которых она до конца не понимала, было что-то пугающее, похожее на угрозу, но Чонгук смотрел на неё с такой нежностью, с таким отчаянным чувством, что сердце замирало не от страха и даже не от любви к нему – от сладкого ощущения своей власти над ним. Она была тем, что он бесконечно и безнадёжно желал.       В глубине души она боялась, что однажды её раздавит и сокрушит тяжесть этого желания. Но сейчас, когда она чувствовала жар его тела рядом, она не хотела думать о том, что не произошло и, может быть, никогда не произойдёт…       Он целовал её, и она словно падала в бесконечную пустоту – и тут же её подхватывали невидимые крылья, и она парила на них… В прикосновении его губ была опасная сладость, такая, от которой замирало сердце и слабели колени, такая, для которой ещё не придумано слов. Невозможная.       Чонгук подхватил её на руки и понёс к дверям в гостиную.       – Спальня там, – прошептала Тэсса.       – Какая разница?.. Я могу трахать тебя, где хочу.       Они всё же оказались в гостиной. Чонгук донёс её до большого стола и усадил на край.       Он долго целовал её, то нежно и ласкающе, то жёстко, пока Тэсса не начала задыхаться… Тогда он ненадолго оторвался от её губ и огляделся. Взгляд его остановился на огромных окнах.       Сейчас было уже темно, и за стеклом не было видно ничего, кроме призрачного отражения комнаты. И их с Чонгуком.       – Это и есть вид из окна, который стоит несколько миллионов? – Чонгук кивнул в сторону окна.       – Цена на нём не написана, – усмехнулась Тэсса. – Но вид невероятный.       – Раз там парк, то нас никто не увидит, – многозначительно улыбнулся Чонгук.       – Нет, это как-то…       Даже если они были на восемнадцатом этаже и их никто не мог увидеть, Тэсса не хотела делать это перед окном и в ярко освещённой гостиной.       Чонгук расстегнул верхнюю пуговицу на её блузке, потом следующую… Потом он просто потянул блузку наверх и снял с Тэссы через голову.       Она сидела перед ним на столе в джинсах и чёрном кружевном бюстгальтере.       Чонгук аккуратно убрал волосы, упавшие ей на грудь, за спину, – чтобы они не мешали ему смотреть на неё. Тэссе захотелось прикрыться. Не потому, что она стеснялась Чонгука, а потому, что была не такой, как он, кажется, представлял. Она не была Адалин – а он всё ещё видел её. Раскованную, свободную, страстную и уверенную в себе. Тэсса такой не была, и она – тяжело было такое вообразить – ревновала Чонгука к самой себе, к той яркой и нарочито соблазнительной девушке, которой он увлёкся.       Чонгук целовал мягкие холмики её грудей, приподнятые чашечками лифчика, и Тэссу охватывала нетерпеливая дрожь.       Это был самый невероятный, самый красивый мужчина на свете, и он целовал её не с одной лишь страстью – а с почти благоговейной нежностью.       Он расстегнул на ней бюстгальтер, а когда тот соскользнул вниз, ей на колени, даже не коснулся её обнажившейся груди. Он только посмотрел, а потом уложил Тэссу спиной на стол и начал расстёгивать джинсы.       Стеклянно-гладкое дерево холодило спину.       Чонгук стянул с неё узкие джинсы, бросил их на пол, а потом опустился перед столом на колени. Между её разведённых ног.       Увидев макушку Чонгука меж своих бёдер, Тэсса непроизвольно попыталась отползти.       Она лежала перед ним на столе. Такая бесстыдно раскрытая… И ещё этот яркий свет!       Чонгук ухватил её обоими руками за талию и притянул к себе, обратно. И когда его горячие губы коснулись её, Тэсса уже не помнила ни о свете, ни о смущении. Инстинкты взяли верх: ей хотелось стонать и извиваться, хотелось, чтобы Чонгук ласкал её сильнее.       Он взял её там же, на столе.       Начал он плавно и размеренно, но по лицу было видно, что он едва сдерживается. Что ему хочется брать её сильно и безоглядно, быстро и грубо, со всей голодной страстью того, кто ждал этого дня долгие месяцы. Чтобы всё было так, как когда-то в Париже, быть в его власти, забыться в его объятиях, потерять себя, быть его, его, его…       – Не сдерживай себя, – протянула она, захлёбываясь стонами. – Делай всё, что хочешь…       Ей не пришлось повторять.       Потом они ушли в спальню и занимались любовью в постели. На этот раз медленно, почти противоестественно медленно, словно им нужно было изучить друг друга, вспомнить чужое тело дюйм за дюймом, не пропустив ни малейшего изгиба.       Тэсса проследила кончиками пальцев, губами, языком за каждой твёрдой мышцей на теле Чонгука, за каждой линией его татуировки. Её восхищало его тело: сильное, гибкое, каменно-крепкое, скульптурно-красивое. Когда она видела, как напрягаются мускулы под его кожей, то на ум приходили движения крупных кошек: гепардов, пантер, – их мышцы точно так же перетекали под гладкой шкурой. С той же обманчивой плавностью…       В нём было что-то завораживающее. Не внешняя красота. Что-то более глубокое и непостижимое. То, что останется, даже если он постареет, и не будет больше этих резких скул и ярких, пухлых губ.       Тэсса вспомнила, как смотрела на его фотографии и думала, что за дурочка та девушка из Гонконга, повелась на ослепительную улыбку и большие глаза, и была уверена, что с ней этого не произойдёт. Это произошло с ней и наверняка происходило со многими другими. Все те четыре месяца, что он был далеко…       Она часто думала об этом, но решила не спрашивать – всё равно он не скажет правды, а она выставит себя ревнивой, неуверенной в себе и неуверенной в нём дурой. Но потом они лежали обнявшись, и Тэссу точно тончайшей стеклянной иглой пронзило страхом потери. Она не может его потерять, он слишком нужен ей.       И она не смогла удержаться:       – У тебя кто-то был?       Всё его тело напряглось, точно стальная пружина.       Он посмотрел на неё, и в его тёмных глазах не было ни капли вины, или страха, или желания что-то скрыть.       – После всего, что было… Ты думаешь, я захочу спать с кем-то, кроме тебя? – голос Чонгука был почти обвиняющим.       – Я… Я не знаю. Четыре месяца – это много.       – Зато я знаю, – произнёс Чонгук. – Я знаю, что мне никто больше не нужен. Ни с кем другим я не чувствую того, что чувствую с тобой. С другими это… бессмысленно.       Он говорил ей это так, словно доверял самую страшную свою тайну. Давал её оружие против себя. Смирялся с поражением, с зависимостью от другого человека.       Тэсса облизнула мгновенно пересохшие губы. Она верила ему – потому что в себе ощущала отголоски того же ужасающего по силе чувства. Оно было больше желания, больше любви, оно было нуждой. Жаждой, которую ничто другое не может утолить. Лихорадкой, от которой путаются мысли, а что-то густое, горячее, тёмное зреет между рёбер. Болезнью.       Потому что ничем другим это быть не могло. Это не любовь. От любви не делается так безнадёжно и горько.       Любовь такова, что ты можешь разлюбить. А она не может. Даже после того, что знает о Чонгуке, знает, на что он способен, как он беспринципен и жесток, она не может остановить это. И только в его руках чувствует себя счастливой.       Вот как сейчас, когда его губы нежно касаются её плеча.       Ей хотелось сказать ему что-то насквозь банальное, вроде «Я не могу без тебя жить», но она сглотнула эти слова вместе со вставшим в горле комком.       Они заказали ужин из ресторана, и Чонгук предложил вместо того, чтобы ждать в квартире, выйти прогуляться. Тэссе идея не очень понравилась – даже в лучшей его части Нью-Йорк был не тем городом, по которому хочется гулять ночью.       – Я знаю, что ты не выходишь из квартиры… Хотел попробовать – вдруг со мной получится. Но, да, наверное, глупая идея, – растеряно добавил Чонгук.       – Я тоже хочу попробовать, но… Может быть, днём?       – Я никогда не видел Таймс-сквер ночью. Всегда не до того… Мы могли бы дойти пешком.       – Это не так уж близко.       – Даже если не мы не дойдём, ничего не случится. Это же просто прогулка.       Тэсса пару секунд подумала, а потом кивнула:       – Я сейчас оденусь.       Пока она снимала с вешалок вещи и выбирала, какие из новеньких, ни разу не опробованных кроссовок надеть, то думала о том, сможет ли… А вдруг опять ей станет плохо, не успеют они даже за угол повернуть?       Боже, в кого она превращается? В кого Мин Юнги её превратил? В жалкий, пугающийся любого шороха комок.       Она вспомнила, как они с Чонгуком вышли вечером из парижской «Плазы» и пошли искать ресторан. Шли почти что наугад. А потом в ресторанчике, который понравился, им сказали, что кухня скоро закрывается… Это было сразу после того, как она призналась Чону Чонгуку, что работала на агентство Сугимото, и ей было так легко говорить с ним в тот вечер. Немного неловко, но легко. Она не помнила обстановку того ресторана, какая музыка играла, что они ели, было ли там светло или темно, горели ли свечи на столе… В воспоминаниях всё было залито тёплым, мягким светом. Тогда она этого не понимала, но это был один из счастливейших вечеров в её жизни. Они просто разговаривали, потом ели… Выпили немного вина…       Сможет ли она снова быть такой свободной и счастливой? И сможет ли быть такой сегодня?       На выходе из отеля швейцар хотел вызвать им такси, но Чон сказал, что они пройдутся пешком. Швейцар вежливо попытался их переубедить – «ничего опасного, сэр, но вряд ли эта прогулка понравится вам и этой прекрасной леди», – но настаивать не стал. Видимо, самоуверенный вид сопровождавшего их Стоукса его успокоил.       В темноте даже широкие улицы казались узкими чёрными провалами: освещённых окон было не так уж много, поток машин иссяк, и вместо реки огней по улице тёк тонкий, иногда и вовсе прерывающийся ручеёк. Пешеходы почти не попадались, но за стеклянными стенами старбаксов и маков людей было много, словно никто не хотел оставаться на опустевших улицах – все старались оказаться внутри.       Светло-серый тротуар пресекло что-то чёрное и быстрое. Тэсса не успела рассмотреть – уловила только движение, но и без рассматривания было ясно, что это крыса.       – Ты ещё не пожалел, что мы пошли? – спросила Тэсса.       – Пока нет. И там посветлее…       Впереди действительно было больше людей и машин тоже.       А ещё там была карета, запряжённая двумя белыми лошадьми. Она приближалась к ним под звонкий перестук копыт по асфальту.       Возвышаясь над людьми и машинами, карета медленно и степенно проехала мимо них. Не успели они проводить взглядом эту, со стороны Таймс-сквер показалась ещё одна.       – Что это вообще такое? – спросил Чонгук.       – Представления на Бродвее заканчиваются, – сказала Тэсса. – Кареты приезжают к театрам к окончанию. Развозят зрителей. Я ходила на представления, когда приезжала сюда с мамой, – пояснила Тэсса. – Чаще на дневные, конечно.       – Так ты всё здесь знаешь?       Тэсса рассмеялась:       – Ты, наверное, думаешь, что я ходила на мюзиклы? Нет. Вернее, мюзиклы я тоже видела, но только два раза. А вообще это были другие театры, такие, где шли серьёзные пьесы: Театр Вивиан Бомон, Бут, Снэппл, Вторая сцена… Я уже не помню все. И даже если в этом театре ставили шоу, то мы смотрели не их, а моноспектакли о проблемах эмигрантов или как кто-то умирал и сходил с ума перед смертью. Если везло, это было что-то понятное, вроде Чехова. Так что чаще я оставалась в гостинице.       Тэсса вздохнула, неожиданно поняв, что вздох был лёгким, не отдавался в груди болью, от него не подступали к глазам слёзы, как происходило раньше почти каждый раз, когда она вспоминала о матери.       – Мы можем вернуться домой, – предложил Чонгук, неправильно истолковав её задумчивость. – Ты… Ты точно хорошо себя чувствуешь?       Он спрашивал её об этом уже в пятый раз.       – Точно.       Ей было слегка не по себе – как бывает с любым, кто оказывается в тёмное время суток в незнакомом месте. Но не было этого жутковатого, как внезапное прикосновение холодных пальцев, ощущения, что кто-то следит, крадётся за спиной. В остальном же…       – Рядом с тобой я ничего не боюсь, – сказала Тэсса.