Белое колечко

Предконцертная суета и рабочая обстановка должны были помочь Феликсу отогнать мысли о Хенджине, но почему-то они по-прежнему наполняли его растревоженное сознание. Он ничего не мог с собой поделать, и пока они ехали к месту проведения, потом на саундчеке, пока они одевались и когда им наносили макияж, он то и дело украдкой смотрел на старшего, вслушивался в каждое слово, что он говорил кому-то из мемберов, и буквально кожей чувствовал то сокращающееся, то увеличивающееся расстояние между ними. Это напоминало ему о времени, когда лет в двенадцать ему впервые понравилась девочка, одноклассница. Тогда каждый день он ждал, когда она зайдет в класс, старался встать поближе на уроках физкультуры, поучаствовать в разговорах, в которых участвовала она, и найти хоть какой-то предлог, чтобы чем-то помочь. Теперь он чувствовал то же, что и тот влюбленный двенадцатилетка, только в несколько раз интенсивнее, ведь сейчас все это было по-настоящему. Теперь он знал, каковы на вкус губы любимого человека, как ощущается его кожа под руками, как приятно, когда длинные пальцы того сжимают его бедра, и даже помнил запах того дурацкого «королевского» шампуня. Когда суета в гримерке немного улеглась, персонал принес ребятам коробочки с обедами, и те расселись вокруг низенького небольшого стола, чтобы наспех поесть. Хенджин оказался прямо напротив Феликса, и младшему пришлось прикладывать усилия, чтобы смотреть куда угодно, но не прямо перед собой. Иногда парни все равно вдруг встречались взглядами, но Хенджин тут же отводил глаза, словно это произошло случайно. Несмотря на то, что они, вроде бы, и участвовали в общем разговоре, могли даже обменяться парой слов между собой, все это было пропитано неловкостью. Хотя Хенджин не игнорировал Феликса, не грубил, отвечал спокойно и вежливо и его не в чем было даже обвинить, у Феликса, тем не менее, создавалось впечатление, что он общается с восковой фигурой в музее. Хенджин продолжал глядеть куда-то в стол, тон его был смешливым и дружелюбным, но почему-то чужим. Будто старший пытался поддерживать непринужденный разговор с абсолютно незнакомым человеком или вел не самую комфортную беседу со слишком много позволившей себе фанаткой. Феликс в очередной раз мысленно призвал себя к душевному равновесию и, чтобы не наговорить лишнего, тихо выдохнул и тоже уткнулся в стол перед собой. Рука Хенджина расслаблено лежала тут же, в каких-то сантиметрах от руки Феликса. Он загипнотизировано смотрел то на свои пальцы, на белое колечко, то на пустые пальцы человека перед собой. Ребята стали постепенно вставать из-за стола. Кто-то шел к стилистам доделывать прическу, кто-то бродил туда-сюда по помещению, распеваясь, кто-то просто отдыхал. Только Феликс остался один сидеть за столом в своей задумчивости. Прозвучавший рядом голос заставил его вздрогнуть. — Как дела, бейби? — по-английский спросил возникший из ниоткуда Джисон, толкнув Феликса плечом. — А? Хм, все отлично, — соврал тот и тут же заслужил новой толчок плечом. Потом еще один и еще один, заставивший Феликса растерять эту неискренность на лице и взглянуть другу в глаза. — А если серьезно? Послышался вздох, плечи Феликса чуть поникли, а взгляд снова оказался направлен в стол. — Не знаю, я… когда мы здесь, я не могу не думать о нем! — произнес он, следя за тем, чтобы больше никто его не слышал. — Понимаешь, здесь все напоминает прошлый год, вечно кажется, что сейчас все будет как тогда, сейчас все волшебным образом повторится, и… короче, не могу мыслить здраво! Хан внимательно слушал друга, на лице его отражалась озабоченность. Когда-то именно Феликс оказался таким необходимым для него плечом, поговорил с ним, когда это было так нужно, помог разобраться в себе. Феликс был первым, кто узнал про них с Минхо, был тем, кому независимый с виду Минхо строчил сообщения из разряда «О Боже, что же мне делать?!». Неудивительно, что он сблизился с этой парочкой настолько, что и сам смог доверить им свои личные переживания. Он был ужасно благодарен судьбе за то, что мог поделиться хоть с кем-то, иначе, пожалуй, оставалось бы только замкнуться в себе. Некоторое время Джисон молчал, что-то обдумывая, закусив губу. — Может, мне попробовать с ним поговорить? — немного неуверенно предложил он. — Хочешь? Узнаю, что он думает… Феликс покачал головой. — Спасибо, Джисон-и, но вряд ли он вот так расскажет хоть кому-то о своих настоящих чувствах, ты же его знаешь. — Наверно, ты прав. Но вспомни, мне ведь тоже нужен был толчок. Если бы ты тогда со мной не поговорил, я бы, наверно, до сих пор от него шугался, — хмыкнув, сказал Джисон, поглядывая на устроившегося на диванчике с телефоном Минхо. — Да, но… Хенджинни все это только смутит, а я этого не хочу. — Ладно, — кивнул Хан, похлопал Феликса по плечу и продолжил с нотками веселья в голосе и смешливой уверенностью: — И вообще, нет парня, нет проблем! Ты свободен, как ветер в пустыне! Миллионы мечтают о тебе, можешь выбирать, кого… — Прекрати, какие миллионы, — мрачновато фыркнул Феликс. — Нет-нет-нет, никаких возражений! Ты лучший, слышишь? Собеседник промолчал. — Скажи «я лучший»! — Что за ерунда! Не буду. — Скажи. — Нет. — Да-да, давай. «Я лучший». «I'm the best!» C'mon, man! Джисон говорил громко, пихал Феликса в плечо, тыкал в руку, пока тот отнекивался и норовил окунуться в печаль. — Не хочу я! — Я не отстану! — заявил Хан, схватив за руку и заглядывая одновременно и серьезно, и забавно Феликсу в глаза. — Ой, все, отвянь. Я лучший! Доволен?! Феликс закатил глаза, вскочил из-за стола, избавляясь от пристального внимания Джисона, но тот, отходя, все же заметил наконец озарившую его лицо легкую улыбку. Не успел Феликс переключиться на другую мысль, как прозвучавший со стороны коридора голос заставил его сердце пропустить удар. Парень обернулся и тут же встретился взглядом со стоящим в дверях гримерки Хенджином. Тот поспешил отвернуться и, как ни в чем не бывало, продолжил разговаривать с камерой в своей руке. Кажется, продолжал свой влог. — Так, мы уже увидели потрясающую фотосессию Чани-хена и Сынмини в коридоре. Они такие смешные. А кто у нас здесь? Хенджин прошел в комнату, потрепал сидящего в кресле Чонина за щеку, издавая какие-то умилительные звуки. — Здесь у нас теплый хлебушек Айени. Дальше… О, а тут наш ленивый Ли Ноу-хен! Лежащий на диване Минхо взглянул исподлобья на говорящего и проговорил ледяным, не дрогнувшим ни на миг голосом: — Хенджин-а, ты не боишься, что твоя камера чисто случайно окажется в тарелке с супом? — Такой злой… — пробурчал, побыстрее отходя, тот. Далее он подошел к Джисону, стал трогать ткань его костюма и лезть с проворными попытками расстегнуть пуговицы на его рубашке, пока сам обладатель рубашки не заверещал на всю гримерную, а Минхо не разразился угрозами. Тогда Хенджин с камерой направился к Чанбину, тут же расплывшемуся в улыбке. — Вау, посмотрите, мышцы Чанбини-хена так хорошо видны в этом костюме. Хенджин, покачав головой, свободной рукой пощупал того за крепкое плечо и восхищенно ахнул. Феликс стоял в паре метров от них и смотрел. Просто смотрел. Когда Хенджин зашел, он растерялся и так и замер посреди комнаты, словно статуя, непонятно зачем сюда притащенная. Он вдруг почувствовал себя совершенно неуместным, как интроверт на шумной вечеринке. Он не знал, куда деть себя, не знал, куда направить взгляд, ведь смотреть на происходящее было по-дурацки больно, а не смотреть — невозможно. — Да, я много тренировался в последние дни, — сладковато протянул Чанбин, заглядывая Хенджину в глаза, — стараюсь хорошо выглядеть для тебя. Хенджин захохотал, а старший самодовольно продолжил, указывая себе на грудь: — Вот, потрогай еще здесь, я тренировался сегодня утром. Объект пристального наблюдения Феликса тыкнул Чанбина пальцем в накаченную грудь, потом чуть смелее погладил ладонью, и оба снова смущенно засмеялись. Феликс против воли начинал злиться, и ничего не мог поделать с этим иррациональным чувством. Почему кому-то можно трогать друг друга так, а ему нет? Почему Чанбину Хенджин может так улыбаться, открыто флиртовать при камере, а с ним нет? Почему Чанбин вообще себя так ведет? Спрятанная в самую глубь частичка души Феликса хотела вырваться на свободу, заставить своего владельца подойти к старшему и уверенно заявить: «хватит к нему приставать, он не твой». Но он бы никогда не позволил себе говорить с Чанбином подобным образом. Да и разве был теперь Хенджин его? Стоило об этом подумать, как Феликса, словно молния, поразила догадка. А что, если эти двое и правда друг другу нравятся и все это не просто шутки? С тех пор, как Хенджин был с Феликсом, прошло уже почти полгода, старший вполне мог за это время отвлечься на кого-то другого… И это объяснило бы его холодность, граничащую с избеганием. Но как же это было несправедливо. «Почему он?» — думал Феликс, глядя на столь близких для него людей, в этот момент причиняющих ему боль, того даже не подозревая. «Почему он, а не я?» «Почему ему можно, а мне нет?» Разрозненные домыслы и догадки складывались в целостную картинку, перед мысленным взором, напоминая сгоревшие в огне старые фотографии, пролетали воспоминания о том, как хорошо все было когда-то. Феликс все стоял, не шелохнувшись, лицо горело, и ему показалось, что вот-вот слезы выступят на глаза. Но он не мог себе этого позволить. Он сглотнул ставшую вязкой слюну и усилием воли затолкнул горькое чувство в самую глубь сердца, ведь как раз в эту секунду Хенджин закончил свой флирт и направлялся к нему. Он не питал особых иллюзий на этот счет — он просто остался единственным, кого старший еще не показал в своем влоге, поэтому тому и пришлось приблизиться. Несмотря на это понимание, сердце тут же с удвоенной скоростью погнало кровь по венам, щеки загорелись еще сильнее, захотелось спрятаться куда-нибудь, отвернуться, ведь Феликс был ужасен в скрывании эмоций, а сейчас — особенно. Однако начни он сейчас суетиться, уж точно выдаст себя с головой, поэтому оставалось лишь молча смотреть на приближающегося к нему человека. — Енбок, — подойдя ближе, объявил Хенджин и тут же замолчал, очевидно, не зная, что еще говорить или делать. — Привет, Стэй! — старательно изобразил радость Феликс, помахав камере, чтобы избежать повисшей тишины и неловкости. Подняв, однако, глаза от объектива, он обнаружил, что сам Хенджин все это время вместо камеры внимательно глядел на него, так что теперь их глаза на несколько долгих мгновений встретились. Феликсу вдруг стало душно. — Как твои дела? — спросил старший, и голос его, только что бодрый и громкий, надломился и стал тихим, от чего могло показаться, что вопрос этот в кои-то веки был личным, адресованным именно ему, Феликсу, а не просто говорился для развлечения невидимых зрителей. Будто Хенджину и правда было интересно, как он поживал все это время. Скорее всего, Феликсу просто очень хотелось в это верить, поэтому он снова натянул маску беззаботности: — Все отлично! Сегодня концерт в Сиднее, поэтому я особенно взволнован и, конечно, очень счастлив быть здесь! — Что ж… — покивал Хенджин, а его рука вдруг легла на голову Феликса. Теплые пальцы провели по волосам, нежно потрепали. — Я рад, что у тебя все хорошо. Напоследок он снова провел по волосам младшего, чуть почесал кожу головы, возле уха, словно тот был котенком, заботливо, как-то очень по-знакомому. Он задержался всего на секунду, снова бросил короткий выразительный взгляд на Феликса и, развернувшись, ушел, напевая что-то под нос. Феликс выдохнул, только сейчас осознав, что все это время почти не дышал. Сердце билось в ускоренном темпе. Это был самый близкий контакт, который был между ними за последние несколько месяцев.