Белое колечко

Почти стемнело. Стоящие вдоль дороги фонари заглядывали в окна такси и освещали темноту внутри. Все часы, проведенные на пляже, Феликс усердно игнорировал чувство холода, только бы не приходилось уезжать обратно. Было так хорошо просто побыть рядом с тем, по кому так жутко, невыносимо скучал, лежать на песке, бродить по пустынному пляжу, разговаривать обо всем и ни о чем. Это до сих пор казалось нереальным, и каждую секунду было страшно разрушить это хрупкое нечто, что между ними возникло, сказать не то слово, спугнуть настойчивостью и заставить и без того беспокойного и оглядывающегося на каждый звук Хенджина уйти в глубины своего сознания. Когда бледное солнце стало клониться к воде, на пляж приехала машина с громко играющей музыкой, оттуда вывалила такая же громкая компания и разбежалась по пляжу, кидая друг в друга мелкие камешки и со смехом обрызгивая ледяными солеными каплями. Не нужно было обладать особой наблюдательностью, чтобы заметить растущее в геометрической прогрессии беспокойство Хенджина. Он тут же отпустил руку Феликса и как-то весь насупился, словно подсознательно пытался спрятаться в свою куртку. Не тревожа его лишними вопросами, Ли вызвал такси. Теперь холод, казалось, мстил за то, что оставался незамеченным столь долго, и пытался проникнуть в каждую клеточку тела несмотря на то, что в машине работал обогрев. Поежившись, Феликс засунул руки в карманы, но тут его взгляд наткнулся на куда более приятный источник тепла, и он подвинулся вплотную к Хенджину, что все это время с задумчивым видом наблюдал за не самым интересным пейзажем за окном, и переплел свои холодные пальцы с его. Рука старшего казалась слабой и безвольной, и лишь один его палец чуть погладил протянутую к нему ладонь. Сам он как-то отрешенно наблюдал за действиями младшего, за тем, как тот снял белое колечко со своего пальца, надел на левый безымянный палец Хенджина, довольно оглядел и накрыл его руку своей. Всего лишь какое-то маленькое украшение вызвало у Феликса целую гамму эмоций. Он уже почти перестал надеяться снова увидеть его на этих знакомых, таких красивых и длинных пальцах. Казалось, часть его души переместилась в безоблачное прошлое, в то тихое и счастливое время, когда они оба так терялись друг в друге, что часто переставали оглядываться на окружающих и думать об осторожности. В то время, когда просто были вместе, почти как самая обычная парочка. Может, выйдет сделать вид, что все как прежде и что не было между ними этой жуткой пропасти? Стоило взглянуть на Хенджина, и ответ становился очевиден. Что-то в нем перегорело, исчез огонек из глаз, ушла мягкость и расслабленность, сменившись на извечную настороженность и непробиваемую закрытость. Вот и сейчас он кусал губы, нервно крутил кольцо на пальце и то и дело кидал короткие взгляды на отражающееся в зеркале на лобовом стекле лицо водителя. Можно подумать, это был не аксессуар, а какой-то отслеживающий датчик или бомба. — Возьми, вдруг, потеряешь, — вымученно улыбнувшись, он снял колечко, какое-то время смотрел на него задумчиво, затем вложил в ладонь Феликса и, прежде чем отпустить, сжал ее обеими руками. — Если оно будет у тебя, это не будет считаться за потерю. — Я просто… — начал старший, снова переводя глаза в сторону водителя и, хотя уже было некуда, отстраняясь, буквально вжимаясь в дверь машины, — не могу так. Он не позволял себе даже сказать вслух о причинах своего беспокойства, предпочитая прятать все внутри, но Феликс понимал и без слов. Отодвинувшись, чтобы ослабить тревожность Хенджина, он заговорил успокаивающе: — Слушай, водителю нет до нас никакого дела. У него таких пассажиров, как мы, десятки каждый день. Он даже, что мы говорим, не понимает. Да и в Австралии никто не будет на тебя косо смотреть, если ты возьмешь за руку парня. Ну, почти. — Дело не в том, что мы парни. Будь один из нас девушкой, мы бы даже в одну машину сесть не могли, — глядя куда угодно, но не на собеседника, отвечал старший негромко. — А мы не можем надеяться, что нас не узнают, или не заметят, или решат не обращать внимание. Кто угодно и когда угодно может нас увидеть. На пляже, заглянуть в окно на светофоре, подкараулить у отеля. Феликс, мы не можем себе позволить расслабиться даже на минуту. И сегодня я не должен был… Видно было по его ускорившейся речи, по тому, как руки сжимались в кулаки, по ссутулившейся спине, по нервным смешкам, как он напряжен, как ему некомфортно и страшно и слово лишнее сказать даже при одном постороннем. «Как же ты загнал себя», — с ноющей болью в сердце подумал Феликс. Хотелось посмотреть в глаза тем людям, что сделали его таким. Тем, кто писал ему целые гневные сочинения лишь из-за того, что он коснулся Феликса или посмел обнять при камерах, тем, кто заставил его опасаться самого себя, запирать на замок собственные чувства и мысли, считать их чем-то неправильным. Хотелось отбросить улыбки и вежливость и наорать на тех, кто медленно, но верно превращал его любимого человека лишь в пустую обложку, бледную копию самого себя. Феликс буквально не знал, что ему делать. Это чувство напоминало те дни, когда их отношения рассыпались, словно песчинки в часах, и он точно так же не мог ничем помочь, и от этого сейчас его почти охватывала паника. Нет, нет, нет. Он не должен снова идти по тому же пути. Снова позволять им отдаляться друг от друга, снова проводить месяцы, будучи отгороженным от него стеной, без единого диалога дольше минуты или хотя бы нормального взгляда глаза в глаза. Но что именно сделать, он не понимал. Казалось, он был так близко, вот-вот разобьет ту самую стену, но она оказалась гораздо прочнее, чем он предполагал. Даже сейчас все, казалось бы, улеглось, негатива стало гораздо меньше, только вот броня Хенджина стала такой крепкой, что, похоже, стала частью его личности. Он так умело научился скрывать себя настоящего, что Феликс и сам недавно готов был поверить в его безразличие к нему. Что ж, теперь он знал, что его чувства все еще взаимны, но только почему-то от этого совсем не становилось легче, и вместо того, чтобы ехать, прильнув друг к другу и вести легкомысленную беседу, они расселись по разным сторонам салона, и каждый погрузился в свои мысли. — Я не должен был… — повторил Хенджин себе под нос, будто отчитывал сам себя. Здание отеля тем временем уже появилось в поле зрения, и Феликс буквально слышал, как в голове тикают часы, отсчитывая секунды, что они находятся вместе. Нужно срочно что-то сделать. Спасти ситуацию за считанные мгновения. Он начал тараторить хоть что-то, лишь бы не дать пропасти между ними разрастись: — Что не должен был? Не должен был чувствовать? Не должен был вести себя как живой человек целых пару часов? Не должен был позволять себе расслабиться после дней и месяцев тренировок, записей, концертов и мотания по странам без сна и отдыха? — Да, не должен был, — отвернувшись к окну и рассматривая приближающийся вход в здание, слабо откликнулся тот. — Почему? Скажи мне. Просто объясни, что творится в твоей голове. Ты уже несколько месяцев пытаешься разобраться в себе сам. Я думал, что мне, наверно, и правда нужно дать тебе время, что мое присутствие делает только хуже и ты сам знаешь, что для тебя лучше. Но вот что я вижу спустя столько времени. Тебе нихрена не лучше. Тебе не лучше, а я не должен был оставлять тебя наедине со своими мыслями. Так что давай разбираться вместе. Наконец Хенджин перевел взгляд на говорящего, и все струны души Феликса болезненно натянулись от этого взгляда. Темного, с целыми озерами понятных лишь одному их владельцу мыслями, с мириадами несказанных предложений, с благодарностью и бесконечным сожалением. Младший только поднес руку к плечу сидящего рядом, как тот, ощутив это едва заметное прикосновение, вздрогнул и тут же разорвал зрительный контакт. — Я не… Мы… Будет лучше, если мы выйдем по отдельности, — чересчур быстро, даже сбивчиво проговорил Хван и, не успел автомобиль толком затормозить, вынесся из машины, и, споткнувшись на ходу, чуть ли не побежал ко входу в отель. «Ну уж нет», — объявил теперь уверенный внутренний голос Феликса. Едва ли он позволит этому неугомонному человеку вот так уйти теперь, когда он только-только дотянулся до тех мечт, что лелеял по дороге в Сидней. Следом он выскочил из машины и, совершенно не думая о том, что кто-то на него косо посмотрит, побежал ко входу, преодолел просторный холл, выждал мучительные тридцать секунд у лифтов, затем еще двадцать подъема, и вот наконец оказался на нужном этаже. В тот же момент чужой силуэт дальше по коридору скользнул в свой номер, и раздался громкий звук хлопающей двери. Феликс устремился за ним. Уже приближаясь к комнате Хенджина, он понимал, что дверь, скорее всего, будет закрыта, а значит, он опоздал, и ему останется лишь вздыхать и жалеть об упущенном моменте. А завтра их опять окружат люди, взгляды и вспышки камер в аэропорту. Но когда он все-таки толкнул дверь, та почему-то оказалась открыта. Надежда вновь стала несмело наполнять сердце. Вдруг, хен оставил ее открытой специально, потому что ждал Феликса? Через секунду же стало ясно, что это предположение не имеет ничего общего с реальностью, и Хенджину было просто-напросто не до этого. Он сидел прямо здесь, в небольшом коридорчике у входа в комнату, привалившись спиной к стене, даже не сняв куртку. Лицо его закрывала ладонь, и было совершенно невозможно понять, что он сейчас чувствует или о чем думает. — Uh, what should I do with you? — риторически спросил младший вполголоса, присаживаясь напротив него на корточки. Хенджин молчал и лишь склонил голову ниже да лицо теперь закрывал обеими руками. — Ты слишком хороший, — произнес он наконец как-то сдавленно. Из-за его позы речь казалась приглушенной. — Почему все еще возишься со мной? Все еще остаешься рядом, хотя это я во всем виноват. Это все моя вина. Моя вина. Моя… Голос его вдруг странно дрогнул, и Феликс нахмурился. Тревога холодными мурашками кралась по позвоночнику и дышала в затылок. Он осторожно положил свою ладонь на прячущие лицо ладони Хенджина, чувствуя неладное, но тот отказывался их отнимать и лишь продолжал повторять всю ту же фразу, пока вовсе не перешел на шепот. «Это моя вина. Моя вина. Все из-за меня». Младший даже толком не понимал, в чем так себя винит его хен, да тот и сам был в таком состоянии, что вряд ли отдавал себе отчет в том, что говорит. Руки у Феликса дрожали от волнения, но он приложил максимум усилий, чтобы его голос звучал ровно и успокаивающе: — В чем ты считаешь себя виноватым, Джинни? Мы одни, теперь нас точно никто не увидит и не услышит. Давай просто поговорим. Я заслуживаю, чтобы ты поговорил со мной. Хотя бы один раз за все это время. Он продолжил поглаживать руку Хенджина, и тот вдруг резко отнял обе от лица и встретился взглядом с сидящим напротив. На лице его виднелись дорожки от слез. «Ох, Боже», — мысленно ахнул Феликс. «Как же долго ты сдерживался, и как больно должно быть сейчас, если даже твоя завидная стойкость дала трещину». Все, что он мог сделать теперь — это просто быть рядом, слушать и стирать мокрые следы с порозовевших от плача щек Хенджина. — Это я, понимаешь? Во всем виноват, я все испортил. Все, — бурной горькой рекой слова наконец вырывались наружу. — Я думал, что смогу быть для всех хорошим, смогу быть идеальным, но я только всех разочаровываю. Почему ты просто не бросишь меня? Почему продолжаешь так смотреть на меня, жалеть меня?! Я принес тебе только боль, а ты будто и не против! Ты всегда слишком добр ко мне. Слишком. Как ты можешь быть таким… таким… Лучше бы меня вообще не существовало. Стоящие в глазах слезы превращались в неудержимый поток, стекали ручьем по щекам, капали с подбородка на одежду и ковровое покрытие. Речь Хенджина была отрывистой, и все чаще в ней звучали всхлипывания. Кажется, он совсем перестал держать себя в руках, а его состояние до ужаса напоминало истерику. Феликс лишь надеялся, что вся та темнота, что он так долго копил в себе, наконец выльется хотя бы так. — Я просто разрываюсь, — продолжал старший, — что бы ни делал, как бы ни старался, все равно буду плох для кого-то. Я в любом случае подвожу или фанатов, или компанию, или всю группу. Или тебя. Что мне делать, Ликс? Я не знаю, что мне делать. Феликс позволил себе чуть приблизиться к нему и мягко погладить по плечу. — Но так ведь не бывает, чтобы человек был идеален для всех. Почему ты вообще думаешь о том, чтобы всем вокруг было хорошо? Может, подумаешь о том, чтобы хорошо было тебе самому? Хенджин поднял полные слез глаза на собеседника. — Думаешь, я не хочу? Думаешь, не хочу быть рядом с тобой, говорить обо всем подряд, вести себя открыто и свободно, обнимать, когда захочется, ходить в кафе вместе, делать глупые фотографии? Носить наши кольца, как раньше? Пока он говорил, позволяя словам бесконтрольно литься, высвобождая все то, что скопилось за месяцы жесткого самоконтроля, Феликс взял его за руки, и тот сжал их крепко, будто держал два теплых антистресса. — Думаешь, я не устал каждый день изображать бесчувственный манекен? Смотреть постоянно, как персонал сканирует взглядом нас и количество сантиметров между нами? Открывать социальные сети со страхом, зная, что достаточно одного моего взгляда не в ту сторону, чтобы все опять пошло под откос? Я не хочу этого, и я устал. Но если позволю себе делать все, что душе угодно, это скажется на группе. Я просто не понимаю… Вся его энергия отчаяния, смешанного с гневом и безысходностью, начинала иссякать, слезы капали реже, а голос становился тише. — Просто не понимаю, почему Минхо и Джисону можно? Почему их любят, а меня нет? Почему меня так ненавидят, Феликс?! Почему меня никто не любит? — Разве я никто? — крепче сжимая руки хена, прошептал Ли. — Ох, — покачал головой Хенджин. — Ты для меня противоположность «никого», антоним. И от этого только хуже. Да уж, такой узел заплел из собственных чувств, что потребуется команда психологов, чтобы его развязать. Но Феликс все еще верил в свои силы. — Разве то, что мы сидим сейчас здесь вместе, вредит кому-то? Группе? Компании? Разве фанаты об этом узнают? Старший пожал плечами, глядя вниз на их сцепленные руки. — Не знаю. Прямо сейчас нет, наверное. — Тогда поцелуй меня, — с долей вызова в голосе сказал Феликс, глядя прямо в глаза Хенджину. Тот какое-то время просто смотрел на него, затем приблизился, медленно и несмело, взял младшего за подбородок и, выдохнув, остановился. — Я знаю, что поступаю неправильно, но… просто я так сильно люблю тебя, Феликс. Столько времени прошло, а я ничего не могу с этим поделать. Тут уже слезы начали выступать и на глазах младшего и, как бы ни пытался их сморгнуть, одна все равно покатилась по щеке. Больше не колеблясь, Хенджин накрыл губами мокрый след. — Прости, что заставил тебя плакать. Следующий поцелуй, такой же нежный и осторожный, пришелся чуть ниже, ближе к скуле. — Прости, что делал тебе больно. Я просто не хотел тащить тебя за собой в свой омут. — Дурак, — только и смог прошептать Феликс, отдаваясь во власть заставляющих трепетать чувств. Руки, управляемые лишь бесконтрольный жаждой близости, сами потянулись к Хенджину, сомкнулись вокруг его шеи, пока тот оставлял невесомые поцелуи на его лице. — Я знаю, — слетело с уст старшего, и его губы коснулись уголка губ Феликса. Хотелось уже притянуть его к себе, поцеловать по-нормальному, потеряться в нем, забыть обо всем, кроме его касаний. Но Феликсу не хотелось, чтобы Хенджин о чем-то жалел или винил себя, поэтому он кое-как продолжал держать себя в руках и позволил ему действовать в своем темпе и по своей воле. Сердце уже выпрыгивало из груди, а воздух казался удушливо-жарким, когда губы старшего наконец робко, даже чуть пугливо, как будто изучая опасную территорию, коснулись губ Феликса, обхватили их, сливаясь в этом бесконечном моменте. Руки его опустились на тонкую талию Ли, сначала легко и почти неощутимо, но когда терпение и выдержка младшего стали иссякать, и хватка на шее Хенджина стала крепче, он тоже стал напористее и сжал хрупкое тело Феликса в своих руках, позволил им перемещаться вверх и вниз, до поясницы, проникнуть под мешающую плотную ткань куртки, далее под свитер и заскользить по мягкой теплой коже. Поцелуй уже перерос в нечто более смелое, обжигающее, из успокаивающего выражения любви и поддержки в обмен оголенными, ничем больше не сдерживаемыми чувствами, что прошибали словно током и выбрасывали из головы все до единой мысли и тревоги, сменяясь жаром и вспыхивающими искрами желания. Слезы даже не успели высохнуть на лице Хенджина, и лишь это служило якорем, что держал их обоих в реальности, напоминая обо всех обстоятельствах происходящего, напоминая, как хрупко их воссоединение. — Скажи еще раз, — задыхаясь, вымолвил Феликс, на миг оторвавшись от требовательных губ, — не могу поверить, что это не сон. Ему и правда было сложно поверить, что они сейчас могли вот так сидеть, позволяя телам медленно переплетаться, что он мог так смотреть в любимые глаза, находясь на расстоянии считанных сантиметров. Хенджину не требовалось лишних объяснений касательно того, что он должен повторить. — Я тебя люблю, — сказал он тихо. Не отводя взгляд, никуда наконец не прячась и не убегая. Наоборот, теперь он, казалось, желал быть еще ближе, возместить все то время, что они держались далеко друг от друга. Руки его под свитером переместились с поясницы на бока младшего, пробежались вверх, погладили ребра и снова спустились ниже, чтобы остановиться на талии, сжимая, приближая к себе. Сам Феликс не знал, что обжигало сильнее: эти прикосновения или слова, что он слышал. — Так сильно тебя люблю. Я так скучаю. — Докажи, — глядя прямо в глаза, произнес Ли. Хенджина не нужно было просить дважды. Он снова впился губами в губы Феликса, увлекая в длительный поцелуй, притягивая его за талию еще ближе к себе, пока тот и вовсе не оказался сидящим на нем сверху. От самоконтроля самого Феликса в тот момент не осталось и жалких крох, и чужой язык, так напористо и жадно скользящий по его языку, не оставлял и шанса сохранить холодную голову, безжалостно учащая дыхание и вгоняя все тело в жар. Кое-как сбросив с себя куртку, он заскользил по плечам Хенджина, стягивая и с него верхнюю одежду. Тот на миг отпрянул, чтобы высвободиться из тесных рукавов, но уже через несколько секунд его губы легли на все еще прохладную после улицы кожу шеи младшего, тут же согревая своими долгими неторопливыми поцелуями. Может, щекотка в этом месте была для Феликса и не страшна, зато к поцелуям он был особо чувствителен, и Хенджин это знал и прямо сейчас активно это знание использовал, вырывая все более громкое и тяжелое дыхание из груди Ли и заставляя почти мучительное тепло нарастать где-то ниже живота, вынуждая впиваться пальцами в темные волосы. Время перестало существовать, и так сложно было сейчас вспомнить о том, что то, что между ними сейчас происходило, казалось неправильным. Как они вообще могли столько продержаться без этого? Без этих касаний, без поцелуев? Феликс почувствовал, как твердеет чужая плоть под ним, и как-то совершенно неосознанно стал ритмично двигать бедрами навстречу, слыша, как и дыхание его хена становится прерывистей, ощущая все четче его возбуждение и даже не пытаясь бороться с собственным. Он потянулся к покрасневшим полным губам напротив, втягивая их обоих в очередной пьянящий поцелуй. Пальцы, что крепко удерживали его за талию, опустились ниже и сомкнулись на ягодицах, притягивая ближе к себе и усиливая тот ритм, в котором двигался Феликс. Стоило ему в очередной раз затронуть этими движениями чувствительное место на теле Хенджина, и тот не выдержал и приглушенно простонал, невольно разорвав поцелуй. Феликс расплылся в самодовольной улыбочке. Он потянулся к краям тонкой кофты старшего и, как будто невзначай касаясь его разгоряченной кожи, без всяких возражений снял ее. Оглядел светлую гладкую кожу, останавливаясь на каждой родинке, засматриваясь на ровные линии ключиц и впадинку между ними, проводя рукой по плоскому животу, по груди и наконец встречаясь с потемневшим горящим взглядом. Плавно-нежный настрой обладателя этого взгляда, видимо, подошел к концу, потому что он одним резким движением, так, что тот даже не успел осознать, стянул с Феликса свитер и своим напором буквально повалил его на пол, оказавшись сверху и тут же сминая его губы в совершенно безумном страстном поцелуе. Их оголенные участки кожи соприкасались, и теперь настала очередь Феликса сходить с ума из-за этого трения их тел друг о друга. Чувства и вовсе накрыли с головой, когда рука Хенджина нырнула в его джинсы, пролезла под нижнее белье и сомкнулась на свидетельстве его растущего возбуждения. Несдержанный стон сорвался с губ Феликса, и когда старший принялся в довольно быстром темпе водить ладонью вверх и вниз, он впился ногтями в его обнаженную спину. Его так давно никто не касался вот так, что теперь ощущения казались невозможно яркими и интенсивными, до одури, до потемнения в глазах. Когда рука на его горячей плоти вдруг задвигалась еще быстрее, он несдержанно ахнул и закусил губу, не в силах даже продолжать поцелуй. — Черт, я так прямо сейчас кончу! — Не вижу в этом ничего плохого, — хищно ухмыльнувшись, на выдохе произнес Хенджин. — Нет, я… — Феликс нашел в себе силы обхватить лицо хена руками, — я хочу тебя. Тот же чуть отстранился и взглянул на младшего с долей сомнения и обеспокоенности. — Но у нас так давно не было… тебе будет больно. Или ты с кем-то… — Не неси чепухи, — фыркнул Ли, — никто мне не нужен был, кроме тебя. Он с трудом поднялся с пола, растрепанный, со спущенными джинсами, и потянул за собой Хенджина. А тот пошел за ним, словно загипнотизированный, пока Феликс спиной продвигался к кровати, на ходу расстегивая пуговицы и его джинсов. — Знаю я, как мне будет, — садясь на большую мягкую кровать, сказал младший и легонько дернул руку, за которую держал, на себя, — и мне плевать. Если ты прямо сейчас не займешься со мной любовью, мне будет гораздо больнее. И хотя Хенджин подался вперед и теперь снова нависал над ним, на лице его по-прежнему читались сомнения. — Но мы даже никак не готовились… — Мне пофиг, — четко проговорил Феликс, расстегивая последнюю пуговку на джинсах старшего. — Хочу тебя. Сейчас. И поцеловал Хенджина, скользнул по его губам своими, проник языком в рот, сплетаясь с его и заставляя откинуть все сомнения. Сам ведь довел его до такого состояния. Пусть теперь отвечает за свои поступки. Да, раньше, особенно в первый раз, который произошел уже в Корее, они относились к сексу со всей ответственностью. Тщательная подготовка, смазка, презервативы — все как в тех смущающих советах из интернета. И хотя Хенджин был предельно, невероятно осторожен и нежен, больно все равно было. Поэтому сейчас, возможно, задумка и правда была не самой блистательной, но слишком уж долго Феликс отказывал себе. И если сейчас в очередной — сотый, тысячный — раз откажет снова, не позволит себе того, чего так желает, казалось, будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Он верил, что любимый человек никогда нарочно не причинит боль, а что касается безопасности… что ж, спасибо компании хотя бы за то, что с их здоровьем и вечными медицинскими проверками носились, как курица с яйцом, так что в этом уж он был уверен. Одной рукой он наощупь спускал с Хенджина джинсы, и уже вскоре рука прошлась по гладкой ягодице, сжалась на ней увереннее, притягивая к себе, заставляя прильнуть ближе. Те крохи сомнений, что овладевали старшим, постепенно капитулировали под натиском желания, и, отпрянув лишь на миг, он предупредил: — Просто скажи, если захочешь, чтобы я остановился. Получив в ответ хриплое «да», медленно кивнул. И наконец-то отпустил себя. Это чувствовалось в том, какими раскованными, свободными стали его движения, в том глубоком поцелуе, что уносил куда-то за пределы этого мира, и в тех, что он оставлял на шее, около ключиц, на груди Феликса, заставляя того несдержанно вздыхать. От груди его губы двинулись вниз, прошлись по линиям пресса и задержались в самом низу живота, прямо у кромки белья. Облако горячего напряжения охватило всего Феликса, вогнало в жар, окрасило щеки в красный и срочно требовало немедленного высвобождения. К счастью, он почувствовал, как с него вместе с боксерами снимают джинсы и как прохладный воздух приятно холодит кожу. Вскоре и остатки одежды Хенджина полетели на пол, и остались только два обнаженных тела, прижатых друг к другу, наконец ничем на разделенных. Их губы снова встретились, и Ли ощутил, как чужой член трется о его живот, как задевает его собственный, посылая электрические разряды по всем нервным окончаниям. Это было почти невыносимо, он уже с трудом справлялся даже с собственным дыханием и хотел как можно скорее почувствовать его внутри себя, но все же позволял Хенджину действовать постепенно. Длинный, за неимением других вариантов, смоченный слюной палец, протиснулся меж ягодиц и медленно стал продвигаться дальше. Феликс развел ноги и невольно издал какой-то невнятный хриплый звук. Хван в тот же миг поднял на него обеспокоенные глаза: — Все нормально, — убедил его младший, цепляясь руками за сильные плечи. Когда через некоторое время добавился второй палец, влажный и теплый, дискомфорт причудливым образом стал мешаться с нарастающими приятными ощущениями. Феликс соврал бы, если бы сказал, что боли не было, но бедра его все равно сами собой подались вперед. Тогда пальцы внутри него задели чувствительную точку, и он простонал громче, чем сам от себя ожидал. На третьем пальце боль усилилась, и его хватка на плечах Хенджина стала такой сильной, что оставались следы от ногтей. Тот снова остановился, но Феликс кое-как слабо выдавил на выдохе: — Нет, нет, продолжай. И Хенджин продолжил, но теперь каждое его движение сопровождалось необычайно нежными поцелуями в шею и в грудь, мягкими, невесомыми, почти полностью утоляющими боль. Постепенно она и вовсе стала отходить на задний план, затмеваясь сладостными всполохами наслаждения, что с каждой секундой становилось все интенсивнее. Но этого было мало, хотелось ощутить Хенджина полностью, всего, слиться в одно целое, чтобы точно осознать, что он здесь, что он с ним, настоящий и уже точно никуда не убегающий. Поэтому Феликс перехватил руку старшего, что все это время посылала мучительно-сладкие спазмы по всему телу, отводя ее в сторону, обхватил его самого за шею и потянул вверх на себя. — Давай же, — прошептал он ему в губы, — я так тебя хочу, сейчас с ума сойду. — Ты уверен, что готов? Плевать, готов ли он был физически. Морально уж точно готов на все двести процентов. Вместо ответа Феликс прошелся ладонями по гладкой спине хена, опустил руки на его ягодицы и сжал, направляя в нужную сторону. Уже давно готовый возбужденный орган подошел вплотную к уже немного растянутому входу, дразнящими движениями проводя туда-сюда, приближаясь и вновь отдаляясь. У Феликса уже голова кружилась от переизбытка чувств, и он снова настойчиво прижал Хенджина к себе. Тому все равно пришлось отстраниться, чтобы добавить к естественной смазке на члене немного слюны, но затем он накрыл стройное тело под собой своим и медленно, предельно осторожно и неторопливо, вошел в узкое горячее пространство. Чувствовалось, как каждая мышца младшего напрягалась, а сам он зажмурился и закусил губу. Хенджин не стал продолжать движение и лишь оставлял ласковые поцелуи на его виске, на щеке, мягко целовал в губы, одновременно проводя рукой по голой коже груди, поглаживая ребра. Феликс снова надавил на его бедра, безмолвно прося не останавливаться. Тогда Хенджин, боясь быть слишком резким, стал аккуратно двигаться внутри него. И хотя было видно по его раскрасневшимся щекам, по низким звукам, что срывались с его губ, как тяжело ему сдерживаться, он все равно старался не торопиться и не прекращал следить за реакцией Ли. Да, с этой торопливостью, без смазки Феликсу и правда было больно, но он хотел чувствовать эту боль. Она была настоящей, была словно доказательством того, что все реально. В своих лучших, самых прекрасных снах о временах, когда они были вместе, ему никогда не было больно. Было лишь фальшивое, слишком стерильное счастье, что разбивалось с восходом солнца. Боль говорила ему, что теперь он и правда не спит. Постепенно Хенджин наращивал темп, давая привыкнуть к себе, и с каждой секундой к неприятным ощущениям добавлялось все больше других, гораздо более прекрасных, сладостных и заставляющих всякий дискомфорт отойти на второй, на третий план, пока он не исчез вовсе. Плотный горячий комок внизу живота Феликса стягивался в плотный узел, ноги его оплелись вокруг Хенджина, руки обхватили шею, так что теперь они были вплотную прижаты друг к другу, кожа к кожа, а над ухом звучало прерывистое, с тихими постанываниями, дыхание любимого человека. Член его терся об их соприкасающиеся животы, усиливая ощущения от стимуляции внизу, что просто не оставляло шансов остаться тихим, и несдержанные стоны становились все громче и развязнее. Это в свою очередь служило знаком для Хвана, показывало, что теперь Феликсу достаточно хорошо, чтобы отбросить сдержанность и осторожность. Он ощутимо расслабился, чуть сильнее придавил того своим телом и вошел на всю длину, остановился на мгновение, почти полностью вышел и, будто удостоверившись, что все точно в порядке, смелее стал набирать темп. Вскоре комнату наполнили хлопающие влажные звуки, поскрипывание кровати и совместные хриплые от возбуждения и удовольствия голоса. Неясно, было ли дело в длительной разлуке, в месяцах без секса, вспышке страсти или в отсутствии презерватива, но ощущения сейчас казались несравнимы с ощущениями от всех их предыдущих разов. Они были столь головокружительными, столь интенсивными, что от их аккуратной нежности оставались лишь крохи, а на смену приходило неудержимое желание, дикая тяга друг к другу, что вынуждала все ускорять темп, сплетаться телами и конечностями, прижиматься, горячо шептать на ухо, впиваться в кожу спины, шею, волосы. Это становились даже слишком. Слишком хорошо, почти невыносимо. Настолько, что у Феликса едва не начали слезиться глаза. Они оба будто хотели взять все от происходящего, впитать друг друга, стать частью друг друга, отомстить потерянному времени, наверстать упущенное, все и сразу. — Ты всегда такой чувствительный, Ликс, такой… — тяжело дыша, заметил Хенджин, глядя прямо ему в глаза и поглаживая по голове, — такой… что у меня прямо сердце разрывается. Собственный стон вынудил его прерваться, он закрыл глаза, чуть замедлился, переходя на мощные уверенные толчки. — С тобой так охренительно. Я и забыл, какого это. Готовый превратиться в лужу или испариться на месте и взлететь облачком в небеса от направленного на него взгляда, Феликс кое-как выговорил: — Джинни… больше не забывай о том, как нам хорошо вместе. Слышишь, не забывай? И, чувствуя, как его буквально разрывает на части, как внутри все натягивается, просит еще быстрее и сильнее, он впился в губы старшего, закусил нижнюю, чуть потянув, а тот откликнулся, издав неконтролируемый слабый звук и тут же ускорившись до максимума, буквально вбивая парня под собой в мягкие одеяла кровати. Еще несколько вздохов, особо громких, несколько сильных толчков, и тело взорвалось фейерверком из ослепительно ярких, доводящих до дрожи, ощущений. Феликс почувствовал, как теплая жидкость распространяется по его животу, а еще через секунду такое же вязкое тепло наполнило и все внутри него. — Черт… — изнуренно выдохнул Хенджин, и только через несколько долгих секунд заставил себя слезть с него. — И не говори, — часто дыша, лежа на спине глядя в потолок, в тон ему прокомментировал младший. Они так и остались на кровати рядом друг с другом, не в силах даже добраться до душа. Единственное, на что у Феликса хватило воли — это дотянуться до руки Хенджина и переплести свои пальцы с его, повернуть голову в его сторону и тихо сказать: — Пожалуйста, больше никогда не оставляй меня так надолго.