Белое колечко

Почему и по какой причине ты полюбил меня?

Надеюсь, ты забудешь обо мне и будешь счастлив

Твое доброе сердце всегда было полно слез —

Всегда идущий дождь, а я дарил тебе шторм.

Untitled — I.N., Hyunjin

Четыре утра. Хотя утренний рейс никуда не делся, а пилот вряд ли станет ждать его одного, Хенджин просто стоял и пялился в стекло душевой кабины, позволяя горячим струям стекать по телу, а мыслям сонно перекатываться по сознанию. Может, он и вовсе еще не проснулся? Потому что ни весь вчерашний день, ни сегодняшнее утро до сих пор не воспринимались как реальность. Всего каких-то пятнадцать минут назад он открыл глаза, обнимая уже затекшими руками Феликса, что свернулся на кровати рядом. В его кровати. Совсем близко. Реальный, а не персонаж сновидения или образ из воспоминаний. Первые секунды после пробуждения ощущались так тепло, так уютно, словно его маленькое солнышко обогревало и охраняло его сон. Голос разума еще не успел пробудиться, и Хенджин просто не смог удержаться и потянулся к лежащему рядом. Его губы коснулись участка шеи у затылка Феликса, а руки сами собой обвили его талию, прижимая к себе. Внутри будто льдинки растаяли, превращаясь в капель. Нет, это все же слишком хорошо. Вряд ли он заслуживал такое утро. Парень в его объятиях негромко промычал и стал ворочаться, пока не повернулся лицом к Хенджину. Глаза его сонно заморгали, и почти сразу в них зажглись счастливые искорки. Он потянулся к своему хену и, улыбаясь, потерся своим веснушчатым носом о его. У самого Хвана в этот момент аж сердце заныло. Мысль о том, что он заставлял плакать этого состоящего из света и добра человека, пронзала острыми шипами и усиливала и так терзающее чувство вины. И почему Феликс просто не отвлекся на кого-нибудь другого, менее проблемного? «Нет», — подумал Хенджин. «Я и правда этого не заслуживаю». Собрав всю свою волю в кулак, он окончательно разбудил этот мягкий комочек из одеяла и, не удержавшись все-таки от поцелуя в губы, отправил к себе в комнату. Еще не хватало, чтобы живущие с ними на этаже парни или члены персонала увидели, как они вместе выходят из номера. Черт, кто бы знал, как ему не хотелось этого делать. И как хотелось пролежать вот так до утра, а потом позволить утру перетечь в день, быть рядом, обнимать и чувствовать тепло спящего рядом, вдыхать его запах, зарываться носом в волосы. Просто быть собой. Никуда не ехать, наплевать на все, остаться здесь, проснуться без спешки, позавтракать вместе, обсуждать последние события, шутить, составлять совместные планы, класть свою руку на его, смотреть на него, когда захочется. Совершенно сюрреалистичная мысль чересчур яркой лампочкой освещала темное пространство сознания. «Что, если просто спрятаться ото всех и остаться тут вдвоем? Что, если прямо сейчас выбежать из душа, накинуть халат, добежать до номера Феликса и просто отправиться куда-то, где их не найдут?» Это, конечно, сплошной абсурд. Хенджин сомневался, что где-то существовало место, где их могли не найти, да и не находится же он в глупой подростковой мелодраме. Может, холодная вода поможет остудить горящее обжигающим огнем сердце и привести мысли в порядок? Одевшись и собрав остатки вещей, Хенджин покинул номер и спустился в пустой в столь раннее время холл отеля. Здесь все его недавние мысли казались еще более нелепыми и нереалистичными. Здесь, где настоящая жизнь, где его снова окружали менеджеры, бегал туда-сюда персонал, проверяя документы и договариваясь на ресепшене о выселении, где было строгое расписание и указания, казалось, что вокруг один за другим смыкаются прутья клетки, лишая его свободы воли, сковывая руки, ограничивая зрение. Все, что он мог себе позволить — это лишь украдкой бросать короткие взгляды на Феликса, который стоял неподалеку, оперевшись на ручку своего чемодана. А тот то ли даже не пытался, то ли просто не мог скрыть эмоций, и все они отчетливо были написаны у него на лице. Хенджин, естественно, заметил, и как он глазами ищет его среди остальных, и как задерживает их на нем, смотря слишком долго, как переминается с ноги на ногу и наматывает круги вокруг чемодана, пытаясь невзначай оказаться хотя бы чуть ближе к нему. Но Хенджин так привык, что этот человек — запретная для его зрения зона. Если бы он был в видеоигре, герой Феликса для него был бы неразблокированным персонажем — как бы ни пытался выбрать его, игра лишь выдавала красный восклицательный знак и противную табличку о недоступности выбора. Хотя в неигровых персонажей, по крайней мере, можно было тыкать курсором сколько угодно, разглядывать загадочный силуэт. В жизни же Феликс был запретом, нарушением. Привычку отводить глаза, занимать противоположную от него сторону или место Хенджин превратил в условный рефлекс, выдрессировал себя благодаря чуткому вниманию своего руководства и все замечающих «фанатов». Теперь каждый раз, когда он даже боковым зрением смотрел на Феликса, внутри все наполнялось необъяснимым дискомфортом и страхом. Если собаке давать лакомство, но сразу после бить током, она начнет шугаться даже от самых вкусных угощений. Но в то же время, стоя вот так и изображая из себя пустое место, Хенджин чувствовал себя бездушным монстром. Будто воспользовался Феликсом, переспал и снова заигнорировал. Наверно, со стороны он казался спокойным, ничем не обеспокоенным и просто немного сонным. Однако внутри его собственное сознание буквально разрывало его на части. Он одновременно и чувствовал необходимость что-то сделать, хоть что-то сказать, объяснить, приободрить, успокоить, сжать руку, и в то же время ощущал, что должен каждую секунду оглядываться, смотреть осторожно то на менеджеров, то на девушек за стойкой ресепшена, то на улицу через окна, думать о последствии каждого возможного действия и жеста, ежесекундно взвешивать, предсказывать разные варианты будущего. Легче уж было просто молчать и не двигаться, пока ему не дадут команду, и он, как бездушный автомат, не двинется вслед за остальными. Но с другой стороны, в холле было так тихо и безлюдно в это время суток, а стафф суетился по своим делам… Хенджин остановил поток параноидальных мыслей и, не думая больше ни секунды, оказался рядом с Феликсом и, не решаясь даже как следует направить на него свой взгляд, положил руку тому на плечо, провел по спине, снова поднялся вверх и погладил по открытой шее, чуть задержался, почувствовав, как тот вздрогнул. Сердце бешено застучало от волнения, от понимания того, как неправильно это было. Радостная, согревающая душу улыбка начала освещать лицо младшего, и он повернулся к Хенджину. Но невидимые щупальца тревоги тут же оплели того, схватили за горло и заставили быстро отнять руку, схватить чемодан и отойти к выходу. Когда настала пора идти к ожидающим их микроавтобусам, он рванул с места первым и поспешил оказаться в темном салоне. Через окно он наблюдал, как Феликс с Сынмином, Чонином и Чанбином идут к другой машине. Младший бросил короткий взгляд на автомобиль, где сидел Хенджин, и, даже несмотря на тонировку стекол, казалось, что взгляд этот был направлен прямо на него. Сердце подскочило в груди, а самого Хенджина стало окутывать неприятное чувство. Кусая губы, он провожал глазами вошедших Чана и Минхо с Джисоном. Последние двое уселись сзади, и Хан тут же положил голову на плечо старшего. А ведь не так давно их тоже часто рассаживали по разным автомобилям, но у Минхо хватило воли взять и сказать свое четкое, чуть наглое «нет». «Нет, я хочу поехать с Ханни», — говорил он настойчиво. Ему объясняли что-то про порядок и безопасность, а он, не колеблясь, снова повторял: «Я хочу с ним». Повторял, и повторял, и повторял, и сам садился не в ту машину, вызывая переполох, пока не надоел всем настолько, что ему не пошли на уступку. И почему Хенджин так не мог? Почему такой жалкий? Как же паршиво он себя чувствовал из-за того, что поступал так с Ликси, что был причиной, по которой его улыбка меркла. Так хотелось подойти к нему, взять его лицо в свои руки и пообещать, что он больше никогда его не разочарует, что будет наоборот защищать его от невзгод, что так легко могут расстроить этого хрупкого человека. Но пока единственной невзгодой в жизни Феликса, похоже, был сам Хенджин. И он не знал, что делать, если его жизнь напоминала весы, которые невозможно было уравновесить. На одной чаше были его собственные желания, любовь и тяга к другому человеку, на другой — профессионализм и ответственность перед огромным количеством человек. На самом деле, он должен быть благодарен за все, что имеет. И вести себя тоже должен соответственно. Должен транслировать эту благодарность вовне, должен быть радостью для фанатов, дарить позитивные эмоции, а не то, что дает им он. Сплошное разочарование и злость. Он должен стараться сильнее, работать усерднее, еще лучше следить за своими действиями, чтобы всем понравиться. И если он вызывает так много негатива у аудитории, значит, его усилия недостаточны. Этому его учили в компании с тех самых пор, как он был стажером. Нужно непрерывно стремиться к совершенству, а не жалеть себя и раздумывать о жизни. Но нагружать Феликса своими проблемами было бы и вовсе свинством. Например, рассказывать о том случайно подслушанном несколько месяцев назад разговоре, что звучал в кабинете директора… Нет, беспокоить его или пугать он просто не мог и все еще надеялся выпутаться сам из клубка, в котором любовь сплелась с работой, с ответственностью, предостережениями персонала и своими обязанностями. Он так долго крутил это клубок в руках, пытаясь рассмотреть и так, и так, потянуть за какую-то нить, но только больше все запутал. Как вчера, например. Знал же, что ему станет лишь сложнее от этого необдуманного решения, но видеть лицо Ликса так близко, быть рядом, наедине, говорить без лишних ушей, вспомнить вкус его губ, запах нежной кожи — все это буквально сдавило грудную клетку, заставило его непрочную защитную оболочку пойти мелкими трещинами. Все эти мысли были такими громкими и навязчивыми, что Хенджин не слышал даже играющую в наушниках музыку. Словно в тумане он доехал до аэропорта, где все снова происходило как всегда: охрана, толпа людей, тут же обступившая со всех сторон, липнущие взгляды, вспышки камер и, конечно, обязательное расстояние между ним и Феликсом. У них не было возможности даже на секунду взглядом встретиться, и от этого казалось, будто вчерашнего дня не было, будто они по-прежнему так же далеко друг от друга, как и до этого. Возможно, как бы они ни хотели вернуть прежние отношения, теплые и нежные, спрятанные от всего мира, только свои, обстоятельства были сильнее. Лишь единожды Хенджину удалось дать волю хотя бы небольшой доле своих чувств — когда они с группой и командой сидели в пустом вип-зале в ожидании посадки, он смог подойти к Феликсу, клюющему носом в кресле, и ласково потрепать по голове, прочесать пальцами мягкие даже после десятков покрасок волосы, переместить руку на плечо и чуть сжать. Хотя бы так он мог сказать: «Я все еще здесь. Я тебя не брошу». Да, пусть шансов на распутывание проклятого клубка его жизни после вчерашнего стало еще меньше, пусть он понятия не имел, что делать и как найти баланс, когда все вокруг может рассыпаться от одного неосторожного движения, однако в голове все звучал тихий хриплый голос: «Пожалуйста, больше никогда не оставляй меня так надолго». И это было единственной понятной и очевидной вещью среди той путаницы, что царила в голове — он ни в коем случае не должен снова подвести или причинить боль обладателю этого голоса. Его нежному чувствительному мальчику, которого так легко ранить, чье сердце нужно бережно охранять от холодных ветров судьбы и царапин, что могут оставить окружающие. Хенджин, хотя эта мысль и причиняла ему боль, долго надеялся, что найдется кто-то, кто позаботится об этом воплощении тепла и солнца лучше, чем он сам, сбережет его свет, окутает любовью и не испортит своей тьмой. Теперь, когда прогонял в голове все произошедшее за последний год, смотрел на ситуацию как бы со стороны, он понимал, что его Ликс был слишком заботливым и любящим, чтобы и правда оставить его. Вот глупый. Что ж, в таком случае, единственное, что оставалось Хенджину — впредь сделать все, что от него зависело, чтобы свести разочарование от самого себя к минимуму.