Семь шагов за горизонт

I'll fake God

I'll fake God, I'll fake God, I'll fake God today

Hop up on a cloud and watch the world decay

Ana on my shoulders and we'll laugh away

Faking this God, it can't be good for Ana's safety, Ana, hear me

Ana, baby, I'm not crazy

Oh Ana, oh Ana

Oh Ana, I'll be with you still

You are the angel that I couldn't kill

Mother Mother — Oh Ana

Через тягучие часы-минуты-секунды-дни мазутная темнота оставалась такой же вязкой, но поступательно рассеивалась. Полое тело, высохший пустой стебель сахарного тростника, заполнялся песком ощущений медленно и последовательно, песчинка за песчинкой. Марии — её звали Мария, странный кристалл осознания в таком липком озере темной туши — казалось, что её тело занесло толстым снегом, которого она ни разу в своей жизни не видела. Он давил тяжёлым одеялом на тело и мешал двинуться, покрывал лицо и заставлял мышцы застыть в ровной блестящей маске и проникал под кожу умноженными на десять в сотой степени полчищами иголок. Он лез в рот, заполнял желудочно-кишечный тракт и путешествовал в лёгкие по трахее. Он нажимал на пузыри глаз и не давал векам подняться. Как ни странно, первым вернулся контроль над речевым аппаратом, хотя открыть глаза сил не было, и из пересохшей глотки медленно, с трудом прошел караван звуков: — Ро…бин… Тело на полу продолжало дышать и мокрые пакеты лёгких наполнялись и сдувались в напряжённых потугах выжить. Через некоторое время — может, через час, может, через две минуты — получилось повернуть голову и начать двигать остальными мышцами. Потом отделанная телячья кожа век складками поползла вверх, и получилось открыть глаза. Глаза сообщали об окружении в меру своих возможностей, не привыкшая к новой планете кожа тёрлась о шершавый кошачий язык пола. Она была в неизвестном ей помещении. Прямо перед ней — дверь с металлическим кодовым замком. Справа и слева — голые, как обглоданные кости, стена. Сзади, вероятно, ещё одна стена. Не хватало сил осмотреть её. Рациональная часть мозга, которая знала, что тело играет роль президента, выкрикивала в пустыню мозга лозунги о том, что нужно искать выход, бороться за свободу, выбираться из этого места и бежать, пока ноги не сотрутся в кровавую кашу, занимать старый пост, отдавать приказы. Муторно. Не до конца важно. Неважно? Эниола понимала, что это нужно было сделать, но тупая апатия после того, чем ее накачали, никуда не уходила. Где-то там был Гэйл. Он должен был справиться со всем сам. Она слишком устала от путешествий через космические просторы, через переговоры, интервью, тысячи глазных игл на каждом сантиметре кожи. Отдохнуть? Нет, нельзя отдыхать, там, за стенами — бег, развитие, ответственность, надобность! Память услужливо ткнула палочкой для еды в сочное воспоминание: близился день Первого Колоса. День, когда первые люди, вступившие на поверхность Марса, высадили первые земляные культуры на первый участок специально обработанной почвы. Мария попыталась запомнить их имена, как их запомнил каждый житель Мэттонстона. Пьер ДеБуа, Йоланда Делакруз, Ави Кандра Картика, Соловьев… Как его звали? Она должна вспомнить, память целой страны не может просто так умереть в подвале колонизатора, она должна… Металлические звуки раздирали шёлковое спокойствие, сконцентрированно и размеренно по ту сторону темноты кто-то нажимал на панель и вводил неизвестную цифровую комбинацию в податливый механизм. Мария содрогнулась. Она всё равно не смогла бы дать достойный отпор — в том виски явно было не просто снотворное, и маринованные мышцы слушались с трудом. Оставалось надеяться, что её не убьют — остальное второстепенно, Мэттонстону подойдёт и покалеченный президент. Через щель между дверью и стеной проникали ленточные черви лучей света. Дверь распахнулась, как рот висельника, пытающегося сделать последний вдох. Осознание членом вошло в мозг через глазницу сразу же, как в проёме показалась фигура. Сердце забилось чаще, как муха об стекло. Андерсон. Не было смысла обманывать себя — да, он заманил её в свой дом и пытается держать её под тотальным контролем в чисто американском стиле, пытается ухватить снежно-белой рукой за горло сразу весь Мэттонстон. Это было так легко заметить в уверенном тяжёлом взгляде, в чётких линиях позы, в собранных по частям намёках на чувства. И — это пугало до глубины души, до косточки в сердцевине мягкого персика — она не спешила с этим бороться. — Гутен морген, камараден, — улыбнулся он, посмеиваясь над собственным суррогатом шутки. Может, он зачесывал волосы на правую сторону, чтобы имитировать австрийского непризнанного художника? Эниола просто смотрела, прижимая колени к груди. — Вы меня ненавидите? — вопрос получился по-коровьи наивным, вязко хотелось сесть и заплакать, но жидкости в теле хватало только на гон крови по венам и артериям. — Ненавижу? — Робин потёр нос ладонью. — Не думаю. Ничего личного в этом нет, мне просто нужно было извлечь нужного человека. И ты им оказалась совершенно случайно. Я вообще во многом с тобой соглашаюсь. — Соглашаетесь? — разговор звучал сюрреалистично, но она готова была слизывать с пальцев любую крошку внимания, потому что ему хотелось верить. Если не ему, то больше никому, а без веры невозможно было бы выжить в этом бетонном геометрически правильном сооружении. — Конечно, не в плане политических нюансов. В целом по поводу управления людьми. Мэттонстонцы, правда, поумнее британцев. Их действительно можно в чем-то убедить логическими размышлениями, а не шокирующим эффектом. Мария внимательно слушала, пытаясь поймать каждый сантиметр глаз, движений рук, выпуклости на штанах, под которыми был член. Это был единственный канал связи с внешним миром, и она обязана была за него зацепиться, чтобы не утонуть в скольжении самосознания по наклонной в сумасшествие. — Мэттонстонцев можно научить чему-то, как детей в школе учат. А британцев нужно пиздить кнутом, чтоб они шли в нужную сторону, как скот, потому что они и есть скот. А все эти говноеды в парламенте этого не понимают, поэтому и их приходится пиздить. Каждое слово насильно вытаскивало из мягкого податливого кокона оцепенения, нанося резкие ножевые ранения. Эти звуки и стоящие за ними ценности были чужды, неизвестны, неприемлемы изолированному от Земли организму. Мария не могла понять, что их вызвало. Они принадлежат к одному и тому же виду, они смогли бы произвести фертильное потомство (что-то внутри неестественно сжалось тонкой пружиной), они произошли от одних и тех же общих предков. У них есть глаза, ноги, руки, мозги и желудки. Кости, которые давят холодный пол сквозь кожу. Почему он считает, что насилие над теми, кто, пусть и в его американском представлении, слабее — единственный способ решить проблему, которой не существует? Эниола могла задать любой из этих вопросов, которые забивали в голову тяжёлые ржавые гвозди, и ей хотелось, правда хотелось, но внутри слишком сильно давила мёртвая пустота и хотелось перестать существовать хотя бы на секунду. — А как…? — сил закончить вопрос не было, и как его закончить вообще? Состав самого вопроса и ответа был неважен, значение имел только электрический ток разговора. Слово за словом, как электрон за электроном по проводам под напряжением, которым вся комната была пропитана, как бинт засохшей кровью. — Как Уоттерсона. Блять, как же это было охуенно, — по нарастающему гулу тона голоса и движению сухих глаз Мария поняла, что он о ней вообще не думал. Представлял что-то ещё, погружался в застывший воск воспоминаний, которые были ей недоступны. И при всем её к нему уважении (а точно ли только уважении?), она бы прямо сейчас вырезала из себя любой кровоточащий орган, чтобы никогда в жизни не узнать, что в них скрывается. — Я его прикончил, как вшивого пса. Бля, я вот сейчас некоторую хуйню переосмыслил и понял, что не так уже это было и плохо. Это как поменять песню, нажимаешь кнопку и сразу играет другая, нет никакого там перехода или тишины между записями. Просто уже что-то другое играет, и ты слушаешь и наслаждаешься, — Андерсон говорил вдохновлённо, и несмотря на то, что его взгляд был на уровне её тяжёлой головы, он смотрел сквозь кожу, сквозь кости черепа и мозги с волосами куда-то, куда был доступ только его мыслям и воспалённому воображению. Наверное, где-то там перед ним в его мертвенном воображении была восторженная толпа, и они внимали каждому его слову коллективно, как выстроенный из полипов коралл. И его боль была их болью, и его восторг был их восторгом, как будто они были грибницей, подпитывающей гриб. Мария не смотрела много исторических записей, связанных с человеческой жизнью на Земле, но в его ярых движениях руками было что-то от жестикуляций великих диктаторов двадцатого века, а в глазах светился точно такой же, как у них, холодный непрощающий огонь. Несмотря на то, что он не смотрел на неё, грудь яростно распирало, в ней надували пылающий воздушный шар чужого, не до конца понятного чувства. Она тоже стояла в толпе, и каждое его слово текло изо рта прямо в мозг, передавалось по одному из миллионов невидимых тонких кабелей. Что-то происходило. Что-то действительно происходило. — Я по праву считаю себя единственным человеком в этом ёбанном Вестминстере, в этом ёбанном Парламенте, кто не прогнулся. Эйнштейн говорил, что мира можно достичь только пониманием. Но кто сказал, что понимание обязательно равно принятию? Не хочу верить старым жидам. — А я хочу верить вам, — слова вырвались из клетки рта неожиданно для неё самой, неожиданно для мышц рта, сахарных кубиков зубов и гитарных струн голосовых связок. Чужеродный звук, как монгольское горловое пение. Марии опять стало страшно, по кишечнику ледяной волной растекся жидкий азот. Верить человеку, который закрыл ее в каменной шкатулке и хочет носить на шее, как символ статуса и дополнение к бриллиантовому образу без души и крови, перетекающей из вены в артерии через живое бьющееся сердце? Если не ему, то кому тогда? Она может тут умереть, и ее кожа станет единой сущностью со стенами и полом. То самое важное розовое пульсирующее сердце забьётся между досками пола вместо досок рёбер, и ее теплые слезы будут согревать всю конструкцию здания от фундамента до последнего пустого этажа. Она будет с ним даже после телесной смерти и разложения внешних оболочек вне зависимости от того, хочет она этого или нет. Ему даже не пришлось говорить это вслух, чтобы убедить её. Эниола знала это почти подсознательно, на уровне отдельных клеток в мышечной ткани, потому что генофонд, покинувший планету голубой воды и голубых глаз, зелёной земли и зелёной рвоты несколько столетий назад, наконец вернулся домой. — Ну, спасибо, ебать, мне не нужно, чтобы ты сдохла или что-то в этом роде, — Андерсон кончиком среднего пальца — невольно заметила, что вместо последней фаланги на кончике мраморного обелиска ровный срез, как будто его обрубили топором — поправил сползающие очки. Стёкла блеснули в мелкой воде затекающего через открытую дверь света. — Я уже не ебу, куда мне прятать тело, хотя есть пара идей. Хочешь поесть? — от неожиданности толстая кость выдоха застряла в горле. Есть. Поглощать полезные органические соединения, чтобы выработать настолько нужную энергию и не умереть от того, что сердце не сможет сокращаться, или что-то в этом роде. Мария успела мимолётно представить, как желудок будет медленно разгораться голодным пламенем и как кожные наслоения — если разрезать тело, можно будет увидеть слои пород в живом мясном камне — медленно растают, пока все полностью не закончится и наполненная тяжёлой стекловатой голова не упадёт на поверхность под ногами в последний раз. Даже его изначальные слова не до конца раздробили толстые сомнения, но от неожиданных вибраций воздуха внутри что-то наконец оторвалось, как тромб от артерии. Он не просто не хочет, чтобы она умерла. Он хочет активно поддержать в ней жизнь! — Да. Да, пожалуйста, — нереально, нереально, нереально. Должно было быть достоинство, дух сопротивления, какое-то универсальное непокорное ядро. И оно было бы, да, было бы, медленно осознала Эниола, если бы на месте Андерсона был бы кто-то другой. Самоуверенный Вайт. Продажный Рамирес. Манипулятивная Ван Дер Берг. Кто угодно, но не Андерсон, не Робин, не человек, который побывал в ее душе, не касаясь ее тела своими сухими белыми ладонями, и оставил там вязкое белое семя. Мария не была готова к тому, что он не даст никакого ответа. Его монологи не давали ей простора для четких ответов, но они наполняли уши лёгкой успокаивающей стекловатой и создавали иллюзию того, что это место не пустая выпотрошенная внешняя оболочка здания, а место, где могли родиться шансы, выйти из кровоточащих складок и починить расползающееся по швам положение. Сейчас он просто замолчал, разворачиваясь всем сложным устройством корпуса — человеческая машина, в которой, возможно, не было даже души, оставался только вязкий осадок мертвой пустоты, как в морге. Толкнул тяжёлую металлическую дверь и встал в проёме на дробь секунды, заслоняя собой живительный свет, который ей был нужен больше еды, воды, наравне со стылым воздухом с лёгким налётом плесени и его тяжёлым взглядом из сухого льда. Через секунду почерневшего в иссохшейся черноте силуэта уже не было, а несколько центнеров матового сплава закрылись. Звук атомного взрыва соприкосновения металла с металлом достали до самого сердца, почти меткий выстрел из игломёта, прошивающий телесные ткани и ткань одежды. Эниола опять осталась одна. Темнота была готова к ней, но она не была готова к темноте ни одной клеткой тела и ни одной органической молекулой в любой из миллионов клеток. Эниола вдохнула, попыталась протолкнуть густой клубок вниз в горло, откуда он выбрался, налипая на слои органики один за другим. Темнота не ответила. Тишина не прижалась сзади тёплым телом в неизменной белой рубашке — он вышел к ней в той же одежде, в которой всегда выступал, как будто ни на секунду не мог забыть о том, кто он и зачем делает то, что делает, вне зависимости от того, должен он это делать или нет. Поэтому Мария не стала глотать. Вырезанные на плотном картоне черты лица искривились, и теплая мокрота накрыла щёки. Падение в глубину канализационных вод началось.

* * *

Для Малькольма внешний мир на время перестал существовать, пускай и частично. Время от времени в мягком коконе безвременья появлялся голод, и внешний мир проявлялся доставленной едой — чаще всего какой-то практически несъедобной залупой, синтезированной, возможно, из чего-нибудь говна (а хули, органическая материя), и бичпакетами со вкусом курицы, говядины или пизды вокзальной проститутки. Картины африканских художников на стенах застыли вместе с его мыслями, вся квартира казалась ему сценой для длинного, бесконечно тянущегося акта представления, который никак не закончится. Вот-вот прозвенит звонок на антракт, можно будет зайти в буфет пожрать и в туалет посрать. Но звонок не звенел. Звенели только мысли у МакГи в башке, и ни одна из них не намекала, что все это скоро закончится. Ещё внешний мир врывался в мозг шелухой записей на экране. Дипломатические переговоры между Китаем и Лесото прошли успешно. Блондин трахает черную шлюху. Эй, Реддит, я стал трансом после того, как меня изнасиловали в шесть лет, что мне делать? Малькольм пробегал эти и многие, многие другие записи краем глаза, практически не уделяя внимание пиксельной каше, которая наполняла голову мертвым грузом, как переработанные макароны желудок. Он не мог ни на чём надолго удержать внимание. Он ждал. Телевизор тоже был белым пятном спермы на черном вздутом трупе повседневности. МакГи смотрел его время от времени — не потому, что его интересовал сюжет очередной мыльной оперы о любви человека и модифицированного, а для того, чтобы оценить очередную порцию говновостей. Когда телефонный звонок разрезал ткань лифчика тишины в первый раз, МакГи застыл посреди вязкого безвременья с рукой на налитом кровью члене. На растворившемся в периферическом зрении экране двое белых спускали в рот черной порноактрисе. Во рту пересохло от внезапного импульса внешнего мира. Когда он в последний раз выползал из сухого кокона квартиры в мир, откуда выходил звук? Работа в МІ6 дала ему слишком много контакта с людьми — такими, как Андерсон, которых нельзя было починить разговорами и обучению о правде жизни, которая почему-то не заменила юнионовскую пропаганду, несмотря на долгие годы жизни на другой стороне Атлантики. Теперь у него всё не получилось выбросить его из головы. На экране светилось имя и фамилия, от которых всё желание продолжить дрочить пропало: «Алисия Вонг». — Алло? — сердце бегало в грудной клетке, как хомяк, которому вкололи героин. — У меня есть подозреваемый, — ровным механическим тоном сообщила информацию Алисия на другом конце провода. Она с таким же напряжённым лицом сидела где-то там, за десятки километров у какой-нибудь бетонной стены, и жилы на ее лице вздувались, как ползающее под кожей червие. Сердце у Малькольма сразу же забилось, как будто он только что проснулся после часового сна перед походом на работу, которую он проебал. — Кто? — выплюнул он одно слово, как будто откашливал зеленоватую слизь из лёгких и передавал её через трубку прямо в замененное металлическим аналогом ухо. Если все подтвердится, если вся эта хуйня была не впустую — деньги, время, сожранные Доритос и вылитая на полумертвое ебало вода из крана — можно было наконец выдохнуть. Потом, конечно, напрячься опять, но на этот раз радостно, в предвкушении скорой развязки и концовки этой абсолютно ебанутой истории под названием «Лондон, 2093». МакГи не знал, кто вообще мог в теории создать подобную хуйню, но в его воображении рисовался какой-нибудь психопат с разумом Джеффри Дамера и ебалом бомжа, подыхавшего под забором. Шутка. Большинство бомжей уже переработали, а оставшиеся модифицировали свои деградировавшие тела. — Робин Андерсон, — уже более спокойно ответила Алисия, и Малькольм уже не смог спокойно сидеть в кресле, дергаясь, как насаженный на рыболовный крючок опарыш. Это все было нихуя не напрасно. Пережиток юнионовского рака прямой кишки был замечен. Годы подозрений прошли не зря, но время до них однозначно было потрачено впустую. МакГи непроизвольно прокручивал жизнь после приезда в голове, как калейдоскоп: каждое новое воспоминание — новое положение отражающихся в зеркалах микропластиков. Он в первый раз дал ему попробовать китайский хавчик, и непривычный к острым специям Андерсон лежал на холодном полу туалета час, прижимаясь лицом к плитке и сжимая зубы от невыносимой боли в желудке. Сидя вечером на балконе с забитыми косяками, Малькольм рассказывал ему известную ему, не переписанную юнионовскими школами историю мира, и Робин с пеной у рта доказывал ему, что никакого Холокоста никогда не было, что количество смертей не достигло даже трехсот тысяч, а остальные были искусственно введены в регистры сионистами и коммунистами. Малькольм надеялся, что Андерсон сможет измениться — и в определённые моменты это у него почти получалось, когда он просил его помочь ему фильтровать свой базар. Но нет, нихуя. Все эти годы были слиты в унитаз, как блевотина булимика, и достать их оттуда уже не только не вышло бы, но и было бы бессмысленно. Оставалось только менять результаты. — И что мы можем сделать с этой информацией? — спросил Малькольм, напряжённо прокручивая в голове варианты действий. Похуй, что он сказал «мы», Алисия вряд ли потребуется ему в дальнейшей схеме вещей. Его даже не интересовало, как она об этом узнала. Даже если ей явился дух Моше Даяна во сне и нашептал ей имя Робина на ухо, ему было бы все равно — он ни секунды не сомневался, что информация подлинная. Сдать его ментам? Скорее всего, не вариант — МакГи слишком хорошо их знал, хотя можно было попробовать. Ответа не последовало. Алисия молчала. Не знала или не хотела говорить? Возможно, ей было просто насрать, что будет дальше — главное, что деньги уже у нее и она может делать с ними что угодно. — Остаёмся на связи, — Алисия ответила, не отвечая. Неплохое в принципе умение, пригодится в жизни, если ещё не пригодилось. Малькольм знал дохуя и больше заученных наизусть психологических приемов и мог бы разломать её, как скорлупу ореха, чтобы достать вкусное ядро ответа, но ему просто не хотелось. Какой в этом смысл? Что бы она ни ответила, ему бы это вряд ли понравилось — она не владела и третью той информации об Андерсоне, которой располагал он сам. Теперь это была его борьба. Seine Kampf. — Спасибо, мисс Вонг, — в голос вернулись привычные стальные нотки со старой службы. МакГи мысленно возвращался в те времена, пока его губы двигались сами по себе и что-то проговаривали в трубку. Старого пса не обучишь новым трюкам жизни в обществе, где у тебя не все тузы в рукаве, но вот заставить его вернуться к старым можно? Можно, можно. Даже если это будет его последнее задание, оно может оказаться самым важным. Даже важнее, чем пробная интеграция юнионовского существа в человеческое общество много монолитных лет назад. МакГи бросил трубку — на самом деле просто нажал красную кнопку на дисплее, но хотелось себя представить агентом ноль-ноль-семь из фильмов более благородных времён — и одним касанием пальца включил телек. Под мерный звуковой фон мысли в голову приходили быстрее. Включил, естественно, канал Би-Би-Си, думая о больших… черных… корпорациях. Из общего новостного шлака для развлечения масс можно было бы вычленить полезные сведения — если в них мелькнула бы знакомая, как военному знаком звук взрыва гранаты, фамилия, можно было бы считать, что он, если не выиграл джекпот, то по крайней мере сорвал неплохой куш. Пиксели загорелись фарами автомобилей среди глубокой ночи, и мозг приготовился фильтровать, хранить и перерабатывать, как ещё не поражённая циррозом печень. На экране красно-черным пятном светилась эбонитовая фигура, которая Малькольму была знакома чуть ли не лучше, чем лицо родной матери. После десятков — а может, даже сотен — рассмотренных фотографий он знал каждую деталь этого инопланетного артефакта. Замысловатый узор волос, нежное сглаженное чёрное дерево кожи, специально подшитая под изгибы тела ткань по-марсиански красного цвета, а глаза — блять, что это были за нематериальные, не существующие ни в одном уголке Земли глаза! Они тепло, как сгорающие в камине угольки, светились в аккуратно намеченных глазницах — тёплые ядра колонизированной планеты — и резали пространство и время, попадая горящим остриём прямо под ребра. Статичная фотография на фоне флага из трёх полосок — красной, синей и зелёной, символ бравой колонии Мэттонстона на армейских нашивках и государственных значках. Малькольм прибавил звук, пробегаясь глазами по тянущейся из одного угла экрана в другой ленте строки. «ПРЕЗИДЕНТ МЭТТОНСТОНА МАРИЯ ЭНИОЛА ИСЧЕЗЛА ПРИ НЕВЫЯСНЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ» Сука, сука, сука! Как он мог пропустить такой момент? Пока он нихуя не делал в очередной раз, за стенами его засранной квартиры писали историю, и чтобы изменить ее, потребовалось бы абсолютно нечеловеческое усилие, которое даже теперешние агенты MI6 с трудом бы провернули, а такому сброшенному с конвейера дефекту, как он, об изменении хода событий и мечтать не приходилось. Ситуацию более-менее облегчало то, что у него были деньги — just give me my moolah, la-la-la, и в теории можно было настроить любого на пренебрежение служебными полномочиями. У всего есть своя цена, и питание дешёвой синтетической хуйнёй с целью накопления капитала вполне помогало ему заплатить много таких цен. Что делать? Это уже другой вопрос. Конечно, пиздец приятно, хоть и пиздец наивно, было представить, как он вломится к Андерсону в логово, выпустит ублюдку в лоб всю обойму, а потом увезет оттуда Эниолу навсегда, и когда она будет садиться в направляющуюся обратно на Марс скоростную ракету, то пошлёт ему едва заметный воздушный поцелуй через стекло. Этого, конечно, не будет. Он даже в душе не ебал, где живёт юнионовский хуесос — конфиденциальность, вся хуйня, хотя почти все предыдущие премьеры с радостью разглашали эту информацию. Почему он так уверен, что виноват именно Робин? Да потому, что МакГи в свое время часы напролет смотрел и анализировал тот материал, где они появлялись вместе. Не приученный скрывать от государства, а, значит, и от остальных эмоции Андерсон не смог до конца скрыть те взгляды, которыми он разрезал Эниолу на части, отделял мясо от костей и перемалывал в однородную массу, которую можно было сожрать, выебать или выебать и сожрать. Вкусно пиздец, в общем, но при этом не только вкусно, но и грустно. Эти грязные руки, от которых умер Уоттерсон, сейчас умирала страна и вполне мог умереть кто-то ещё, не заслуживали касаться её тела. Малькольм даже в теории не хотел её трахать — Мария была слишком чистой и незапятнанной земным поносом, который в ему подобных закачивали с детства. Она буквально спустилась с небес, как святой ангел, с такой же всесокрушающей силой и всепоглощающей добротой. МакГи не любил пришедших из Юниона стереотипов о чёрных женщинах, но за линзами глаз, которые десятилетиями протирали штаны в MI6 и разучились нормально воспринимать мир, она явно не могла быть обычным человеком. Дрочить на нее было все равно, что зайти в Лувр, расчехлить хуец посреди зала и начать наяривать на Венеру Миллосскую. Как это сделать? Последний пункт плана. Не нужно было даже ничего записывать в мининотер — мысли ярко складывались сами по себе, одна тянула за собой другую, как вагоны в поезде, и думать в кои-то веки было легко без дополнительной стимуляции вроде кофе, которое на вкус было как жидкий понос, который он в итоге извергал из анального отверстия полчаса спустя, или дешёвых энергетиков. Наркотиков Малькольму хуй знает как удалось избежать — и это при том, что в MI6 некоторые коллеги ебашили определенные таблетки, чтобы меньше спать, а Андерсон… Блять, да пошел он нахуй! Собственно говоря, план того, как именно заставить его пойти нахуй, был прост. Нужно было найти его точную локацию, прижать к стенке в прямом смысле слова и вытащить откуда-то из пищевода нужную информацию. У МакГи было достаточно компромата для того, чтобы быть полностью уверенным в каждой миллипиздрической детали своих действий, и Робин не мог этого не знать. Возможно, годы совместного обустройства его никчёмной жизни всё-таки были потрачены не впустую, и каждая вылезающая из мелких дырок в разлагающейся трупной сущности, как гной из прыща, крупица отвратительных, небританских сторон Андерсона могла быть использована против него же. Может, не стоило рисковать самому. Может, стоило опять скинуть Алисии остатки денег, которые он так и не успел растратить на то, что большинство проживающих на острове возле европейского континента людей назовет нормальной жизнью. Может, стоило накинуть сумму побольше, чтобы она согласилась, и отправить ее туда, чтобы от неожиданности Робин-Бобин-Барабек так и не понял, с кем или чем имеет дело, и опять проебался. В любом случае шанс на проигрыш был низким, и он не мог допустить того, чтобы что-то случилось с Эниолой из-за чрезмерного промедления. МакГи чувствовал себя черной шахматной фигурой. Да, он не имел права на первый ход, но как же похуй, если на одной стороне с ним играет сама чёрная королева. Для него дебют в игре наконец был окончен. Пришло время выходить в миттельшпиль.

* * *

Ещё один ебанный день. Ещё один ебанный доллар (хотя сейчас уже фунт из-за Малькольма и прогнившей системы современного Соединённого Королевства). Робин тяжело втянул ртом воздух, чувствуя, как волна скребущего холода опускается глубже и глубже по горлу, словно дышал распорошенной по воздуху стекловатой. Пробежался краем глаза по новостям, которые переварила и высрала вообще ни разу не продажная машина современного журнализма, пытаясь найти свое имя. Посмотрел на стол, где лежал планшет с каким-то важным для страны, но практически не имевшим значения для него зернистым текстом. Посмотрел на руки, безвольно лежавшие на полированном дереве тяжёлыми мокрыми тряпками. Посмотрел и понял, что сегодня — или по крайней мере в текущий момент (с хуя ли его назвали текущим? Он вытекает из хуя жизни, как струя мочи, или из перерезанного горла жизни, как тонкая струйка крови?) он ровным счетом нихуя полезного не сделает. Что-то сделает, но это не будет полезным и точно не будет приятным ни для него, ни для британцев вне стен парламента, которые точно так же протирали штаны на бесполезной должности. А всё потому, бля, что у него в подвале была Эниола! У него в подвале был президент не только другой страны, но и другой злоебучей планеты, которая, с одной стороны, из-за этого ему уже ничего не смогла бы сделать, а с другой стала бы раз в десять опаснее, если бы узнала, что Мария сейчас давится субстратом со вкусом курятины в его доме на Вайт-Стрит. Ее скользкие глаза, напоминавшие зрительные органы буйволов, которых вели на убой на раскаленной сковороде африканского континента, не давали ему ни секунды покоя, и из-за этого тяжёлая, насыщенная микроскопическими фрагментами углерода дымка в голове не хотела рассеиваться. Ему было почти её жалко. Почти. Ей было что есть, было что пить и даже было куда срать и ссать. Если бы он был на её месте, то нихуя не жаловался бы. Эниола — и за это он её не мог не уважать в некотором роде — как и положено, не жаловалась. Конечно, она могла планировать сбежать, заговорить ему зубы, чтобы снять подозрения, и взломать кодовый замок. Робин не знал. Его никто не учил считывать скрытые замыслы людей, хотя без этого в политике было очень легко проебаться. И он проебывался, раз за разом делал неправильные ходы и его шашки безжалостно были поглощены шашками противника. Конечно, у Андерсона был козырь в рукаве. Если засунуть шашки соперника ему же в жопу, сопернику станет намного легче признать твою победу. Он играл против написанных какими-то пидорами при Оливере Кромвеле правил, и это заставляло каждую прочитанную новость о том, что сраная Британия начинает катиться в сраное говно казаться менее значительной в общей схеме вещей. Очередной бумажный тигр (спасибо Мао Цзэдуну, что вместе с американцами из страны, ещё не ставшей Юнионом, уничтожал япошек). Да, сейчас курс фунта рисковал быть смытым в унитаз вместе с его репутацией, но Мария в подвале успокаивала сердце. Благодаря ей он был на два шага впереди. Да, ее было невероятно просто наебать, так что сама виновата, но и его заслуга в этом была, потому что до него до этого никто ещё не додумался. Если верить той хуйне, что с утра сказал Рамирес, фанаты оппозиции затевали протест. Перед глазами до сих пор плыло жидкое стекло его светло-коричневого лица, пока унитазный круг ротового отверстия извергал слова. «Я не знаю точную локацию, это не подтверждено!» Доминация евреев над политическими партиями в Америке начала века тоже не была подтверждена, но о ней знали все от мала до велика. Невольно представил, как милая еврейка сжимает этот толстый набухший государственный орган в своей сильной руке и в последний момент отдергивает её с тошнотворным смехом, в очередной раз не давая американскому титану извергнуть белое семя. Захотелось взять дезерт-игл и раздробить эту воображаемую жидовскую голову до состояния абстрактного гуакамоле. Робин опять яростно вдохнул, ломанными движениями потянулся к ящику стола. Если он прямо сейчас не проглотит ксанакс и не даст ему размягчить тело и воображение, превратить их в вытекающие из головы жидкости в мертвом мозгу, то опять натворит какую-то хуйню. Невнимательно прочитает законопроект и из-за бешено бьющегося сердца не доживёт до собрания, а если доживёт, то не сможет нормально отфильтровать свои мысли и выскажет всем сторонам ровно то, что думает о них на самом деле, не больше и не меньше. Пальцы сжали ручку и потянули на себя, обнажая выпотрошенный древесный скелет. Ксанни был на месте в аккуратных прозрачных блистерах, как маленькие галактики в более правильно созданной вселенной, чем та, в которой прямо сейчас Робин нервно сжимал и разжимал мышцы ног. Рядом лежал обычный канцелярский нож. Даже если менты его проверяли, крови Роберта на нём не нашли бы — Андерсон давно закопал орудие убийства черножопых в саду у дома. Ту дешёвую пластиковую хуйню он держал в столе на всякий случай. Если бы спросили, сказал бы, что для вскрытия посылок, а если бы спросили, кто и как доставляет посылки в Парламент, вскрыл бы им вместо посылки горло. Раздирая тонкую полоску металла, отделявшую его от милого ксанакса, представил себя императором Древнего Рима. Представил окружающий его превосходный белый мрамор и течение воды с трупным ядом по акведукам. Это было озаренное алмазным солнцем время задолго до того, как Белая раса и западная цивилизация начали свое падение. Горьковатая поверхность таблетки коснулась языка и вместе с потоком вязкой слюны отправилась вниз по сокращающимся мышцам горла. Можно было без зазрения совести смотреть, как рабы разъебывают тела друг друга и как кишки рассыпаются по сцене крупными гроздьями винограда. Как оргазм. Ещё лучше, если бы их сжирали львы и крики бесполезных человеческих существ заглушались музыкальными переливами хруста их собственных костей. Решать взмахом большого пальца судьбы бесчисленного количества гладиаторов. Жаль, конечно, что сейчас решать судьбы британцев было немного сложнее. И это будучи премьером. Чужой инопланетный звук раздробил тишину полумертвого кабинета. Если бы можно было вздрогнуть, Робин бы вздрогнул, но ксанакс уже начал успокаивающе гладить добровольное тело по спине и впитываться в органы. Либо Ребекка, либо менты — третьего не дано, и хорошо, что не дано, потому что пришлось бы возвращаться в реальность и думать, что делать с вскипающей овсянкой протеста, а этого он бы точно не смог выдержать. — Войдите, — голос лез, цеплялся за горло, как сороконожка, и Робина тошнило от того, что настолько инородный звук десятилетиями сидел внутри его организма. Источник царапающего барабанные перепонки отслоился от дверного проема. Угадал — действительно Ребекка. Туго натянутая на кальциевый каркас кожа, созданные для массового уничтожения глаза, желобки морщин, которые не смогла скрыть даже самая дорогая косметика в Великобритании. Ебанное чудовище из фильмов ужасов, не хватало только замогильного крика. — Ну, здравствуйте, мистер Андерсон. Наш маленький уговор всё ещё в силе? О, а вот и он.