Семь шагов за горизонт

I hear the Devil excusing

This dark side of me

It doesn't seem so confusing

When you're embracing who you're meant to be

I kinda find it so funny

Walking up to you now

I didn't plan this I swear it

But I dug a home for you in the ground

Harley Poe — Eat Shit And Die

Комната сжимала виски железной скобой, выдавливала глаза из обтянутых кожей лунок и сжимала череп, пока на бумажной поверхности не начинали разрастаться трещины. Узор как у засушенного в гербарии мертвого растения. Ксанакс не мог действовать сразу. Жаль. Если бы он был человеком, Робин бы сжал его горло до нежного хруста позвонков — чипсы на зубах, тушки тараканов под оскфордами — и заставил бы его работать в усиленном темпе до последнего вздоха. — Помню, — выпустил он воздух из сдувающихся мехов аккордеона вместе с неравномерно громким голосовым всплеском. Главной целью сейчас было избавиться от неё как можно скорее. Засунуть ее в измельчитель бумаг (очередной аппарат, которого не существовало в этом злоебучем мире еле существующих цифровых документов) и наблюдать за тем, как из узкого отверстия высыпается фарш и костная мука. Убивать её на самом деле, конечно, было бы безумием. Он не был Большим Братом или ещё каким-нибудь Любимым Руководителем, на которого безоговорочно дрочила вся страна и не выражала никакого беспокойства по поводу его действий. Он был просто Робином, просто очередным придворным шутом, который развлекал настоящих писателей законопроектов, собиравших настоящие народные симпатии. Он не влиял ни на что, хотя вроде как был в главной правящей позиции. У вождей отдаленных племён где-нибудь в Африке или Южной Америке было больше влияния, чем у него. Всё, что у Андерсона было — это нож, которым он мог раз и навсегда перерезать глотку Ребекке. Вот и все. Больше никаких платежей и никакого использования денег, которые он мог потратить на власть, о которой мечтал с самого детства. У него даже ничего не стояло на пути, кроме соломенных баррикад в собственном разлагающемся мозгу. Пора было посмотреть правде в лицо. По-настоящему, преданно, фанатически его никто не любил, даже Дарла. Когда государственная система Юниона сочла комбинации их генов оптимальными для создания нового поколения, она не возражала. Дарла хорошо играла роль примерной жены из идеальной семьи по всем канонам американской мечты. Когда Робин уходил на работу, она всегда целовала его в щеку и радостно — он не понимал ни тогда, ни сейчас, была эта радость наигранной или нет — желала ему хорошего дня, пока собиралась в свой офис. Андерсон не был уверен до конца, любил ли он её по-настоящему или просто убедил себя, что любил: пока их жизнь была именно такой, он был рад. В любом случае, Робин любил вырезанный из списков правил трафарет идеальной супруги, и её трафаретная любовь бодрила его разъебанный организм, как чистый высокосортный кокаин. Потом появился Малькольм и всё улетело в пизду. Дарле больше не нужно было притворяться, что без Робина жизнь невозможна. Несмотря на то, что она оставалась женой политического преступника и так и не успела с ним развестись, ей ничего не мешало начать встречаться с кем-то другим. Скорее всего, так оно и было. Сейчас, пока Андерсон сдерживал внутренний поток серной кислоты и думал, стоило ли незаметно потянуться за ножом в нижний ящик, она могла трахаться со своим сотрудником на её — их — кровати. Не то чтобы Андерсон считал себя дегенератом или ущербным. Ему просто нужно было человеческое восхищение. Если бы он родился веке примерно в двадцатом, впитать его было бы легче. Радость Гитлера и Муссолини от радости, вызванной их пламенными речами на стадионах, можно было только попытаться представить. Сейчас всё было по-другому. Яростные слова получалось выплёвывать только в набухший объектив телекамеры. Контролировать человеческие точки зрения было сложнее и сложнее. В самом начале своего срока Робин баловался тем, что иногда создавал аккаунты в соцсетях и от чужого имени бесконечно писал о самом себе. Иногда даже оскорблял самого себя, притворяясь очередным Джоном Доу из Глазго и радовался, как в раннем детстве, когда обычные англичане защищали новоиспечённого премьера от чистого сердца. Сейчас на такую хуйню у него не было времени. Человеческие эмоции заменил мягкий и милый ксанакс, но любви и безоговорочного поклонения хотелось больше, чем очередной дозы. Когда он продвигался вверх по ступеням партии и лидировал на выборах, он был уверен, что сейчас всё закончится; сейчас получится набить желудок тем, чего ему так и не дали ни на этом обосранном острове-переростке, ни там, за прозрачной стеной Атлантического океана на родных берегах. Но дни тянулись один за другим, как паразиты из жопы, и чем больше Робин старался на благо разложившихся жителей Соединённого Королевства, тем больше они его ненавидели и выплёскивали свою ненависть на все доступные поверхности. Оставался один выход. Если бы его не любила женщина, на которую он положил глаз (хотя это, скорее всего, было физически невозможно для его измотанного непрерывным существованием среди чужих людей и чужих идей мозга), он бы без промедления изнасиловал её. Если народ не любил его, Андерсон должен был начать насаждать изменения силой, жёстко, безостановочно, со стиснутыми зубами и ебанутой от бьющей в мозг власти улыбочкой. Может, отдельные граждане не любили его именно за нерешительность? — Подождите секунду, пожалуйста, — сердце заколотилось, как у главного героя в низкокачественном порнорассказе, который так называемые образованные британцы назвали бы высокоинтеллектуальной литературой. Это сон, это просто осознанный сон, где нет и не может быть последствий, потому что всеми возможными последствиями управляет именно он. Решение было принято, как только он посмотрел в тараканьи глаза Ван Дер Берг и не увидел в них ничего, намекающего на присутствие души в насекомовидном теле. Однажды Робин видел реконструкцию австралопитека Люси, предполагаемого предка человечества, в музее в Юнионе (дом, милый дом за белым забором на индейском кладбище). Тогда он не верил, что прекрасная человеческая раса может произойти от настолько жалкого существа, которое вызывало только желание разъебать ему череп острым камнем и предотвратить его дальнейшие мучения. Сейчас это ощущение видоизменилось, хотя и не исчезло полностью. Он, Робин Андерсон, не мог быть потомком рыжей и согнутой, как ржавая проволока, Люси, но Ребекка — вполне. Желание стереть эту ебучую ошибку в коде с чистого земного листа и смазать кровью хуй, чтобы подрочить, тем не менее, никуда не пропало. Ребекка ждала. Почему бы ей не ждать? Такой тупой уебищной суке, как она, не суждено было напрячь мозг и догадаться, что он не просто так тянет время и руку в нижний ящик. Каждая из извилин её мозга, нелепо слепленного из перегнившего куриного фарша, была заточена только на одно: высасывать ресурсы из человеческих существ в основном мужского пола вокруг. Натура ресурсов могла быть любой: деньги, внимание, влияние, сперма. Робин не знал, правда ли, что она спала с кем-то в Парламенте, чтобы получить более высокую должность, но это не мешало ему быть сторонником данной теории без доказательств. Он ощущал их на подсознательном уровне, протягивал нити в пустоту, чтобы зацепить их за невидимые штыри и восторжествовать. Отсосать органический поршень, чтобы подняться вверх по ступеньке карьеры: вот ещё одно право из десятков, если не сотен, которое принадлежало исключительно женщинам в современном обществе. И эти кожаные существа ещё имели наглость вещать об эмансипации, повышении зарплат за бессмысленное непродуктивное существование и смехотворных привилегий. Привилегированная группа, продвигающая идею того, что на данный момент лавры превосходства вкушает кто-то другой, призывающая отбросить любые доказательства обратного — не это ли идеальный хрестоматийный пример антиутопии? На Ребекку было очень удобно примерить собирательный образ современной женщины современного мира. Этот образ не ограничивался Гнилобританией: даже в расчерченных песками степях Азии, даже на бурных берегах Южной Америки и в бесконечных пустынях Африки и Австралии можно было под любым цветом кожи и социальным статусом обнаружить ту же трупную натуру, если обнажить её ловким ножом. Даже в Юнионе время от времени прорастали сквозь материнскую землю десятки ядовитых ростков. По поводу Марса Андерсон не был уверен, но подозревал, что несколько десятилетий изоляции было недостаточно, чтобы полностью искоренить зачатки развития этой саркомы. Гусеницы пальцев Робина сомкнулись вокруг дешёвой пластиковой рукоятки. Неровности резали непривычную к управлению настоящим мужским орудием кожу. Представил, как Ван Дер Берг снимает туго натянутую человеческую кожу, как костюм, и обнажает матовую головогрудь, а за ней сегментированные змеи ног и кромешно-черное тулово. Паук, сидящий в паутинной оболочке мозга. — Не могли бы вы подойти поближе, пожалуйста? Сейчас я расплачусь, — несмотря на все мысленные крепости, голосовая линия слегка дрогнула. Ван Дер Берг пожала плечами — лоб пересекла вертикальная линия морщины, которую до этого Андерсон не видел ни у одного человека за всю историю своего выброса СО2 в атмосферу. Наконец скрытая змеиной чешуёй платья нога двинулась вперёд, передвигая за собой остальной телесный массив. Шаг. Ещё шаг. В тягучую, бесконечную секунду движения тела из одной точки в пространстве в другую время законсервировалось в быстром биении сердца в ушах и горле. Робин хотел поставить кровоточащую банку с виньеткой её ходьбы на отдаленную полку в мозгу, чтобы, когда время придет, он смог достать ее из пыльного закутка и показать собственным детям, которые, вероятно, никогда не родятся. Сказать им, поправляя очки: «А в этот момент, милые мои, ваш отец спас все Королевство Британское одним взмахом руки». И, сжав зубы, тотчас же продемонстрировать этот взмах. Наконец движение живого паровоза закончилось. Встала на конечной станции, ровно в упор рядом с его тяжёлым столом, грудь к груди. Он видел её раздувающиеся от втягивания воздуха ноздри, её впавшие от недостатка собственной энергии щёки, пустые, как обещания шлюх, глаза и бледную кожу мертвеца. Пора! Тело подействовало само, закладывая динамит под все его планы и взрывая их, как Гай Фокс в роковую ноябрьскую ночь. За глазными яблоками вспыхнули сотни костров. Мышцы руки напряглись стадом бешеных, заражённых прионами коров. Кровь текла в каждую мраморную прожилку. Вместо того, чтобы надеть на неё вечное тонкое ожерелье из рубинов милым ножом, Робин зарядил крепким кулаком с раскалёнными добела костяшками прямо в симметрический Гранд-Каньон её ебальника. Хруст хрящей дошёл до ослабленного ксанаксом мозга заторможенно, как через вязкий гель для душа с ароматом человеческих внутренностей. Ван Дер Берг так и не закричала, хотя имела полное право извергнуть ротовой вулкан. Наверное, она охуела так же сильно, как и Робин, и нефункциональные мозги полностью смялись в холодец. Понимала ли она, что тело должно ощущать боль? Андерсон не знал, как правильно вырубать противника с одного удара, поэтому занёс тяжёлый свинец кулака над головой и впечатал в карминовый пигмент ещё раз. Ненависть, которая несколько секунд назад разрывала надувную куклу тела, испарилась с первым контактом кулака с лицом. Все размышления заняли расчеты. Ксанакс переписывал все данные на жёстком диске. Куда ебануть, чтобы она не заорала опять? Кулак стал скользким, как хуй в презервативе, и меткость снизилась, но сука всё равно не подавала голоса. Водопад хруста заливал уши, кто-то жевал чипсы и кости койотов на трассе между штатами глубоко в ушной раковине. Хотелось смеяться во весь голос, как дети в книгах Брэдбери, не выпуская нож из рук, и бить, ебашить, чтобы Ребекка осталась в живых и можно было перевыполнить план в четырех стенах своей улиточной раковины. Может, именно поэтому убийство Роберта так пугало. Оно произошло за микроскопические, как конечности многоножки, доли общего вселенского времени, и наслаждение вытекло из открытых шлюзов пор слишком быстро. Требовалось продолжение банкета. Многотонный состав замедлился, как ракета при выходе из атмосферы, и встал у последней остановки. Мысли медленно вводились обратно в голову через капельницу, микродоза за микродозой. Закрыл глаза и открыл снова, наблюдая, как свет затапливает поле зрения и отходит на задний план, как пшеница в поле, сквозь которое идут идеальные жители американской мечты. Андерсон дышал быстро, пока ещё мог, пока тремор в руках ещё не исчез. Ребекка превратилась в раздутую, заполненную горячей водой грелку из школьного медкабинета. Остатки разума вытекали из носа на руки и рукава костюма с рубашкой, пачкая их клюквенным соком. Приложил непослушные резиновые пальцы к тонкой бледной шее, чувствуя, как кровь миллионами членов в секунду проходит сквозь артериальную пизду. Жива. Жива! Блять, он в первый раз за всю свою жизнь радуется, что эта гротескная пародия на графа Дракулу жива! Единственной проблемой, преграждающей ему путь к машине и дому с инсектоидной оболочкой Ребекки на руках, были камеры. Нужно было только переступить этот барьер и добраться до временного места обитания (в глубине души, несмотря на все факты, доказывающие обратное, Робин считал свой дом временным, как будто бы мог по мановению руки сесть на самолёт или трансатлантическое судно и добраться до берегов американского континента). Решение уже было. Поддерживая набитую мясом тряпичную куклу мокрой от крови и её соплей рукой, Андерсон вытащил из кармана пиджака небольшой плоский телефон. Он существовал только для связей с четко оговоренными личностями, большинство людей — можно ли их было назвать людьми? — в Парламенте никогда не узнало бы о его существовании. Сухой ладонью набрал заученный наизусть номер. Приложил теплый экран к уху. — Алло? — спросил заёбанный голос на другом конце. Судя по более низкому тембру и отсутствию предсмертного хрипения от сигарет, это был Джозеф Вестлер. — Отключите камеры, парни, — внутри телесной пленки Андерсон хотел рассмеяться. Он говорил, как агент из откровенно хуевого фильма, который большинство зрителей забудет через час после просмотра. Хотя блять, как ещё говорить с ментами, которые за взятку, которую спустят на бухло, шлюх или наркоту, расстреляют весь Парламент? — На каком участке? — молодец нахуй, не задавал никаких вопросов по поводу того, зачем ему всё это вообще надо. Судя по удостоверению и внешнему виду, ему было почти пятьдесят. Опытный разгребатель британского дерьма или полуфантастический профан, вступивший в ряды полицейских из-за кризиса среднего возраста? Судя по возрасту его напарника, Робин склонялся ко второму варианту. Несмотря на это, претензий к его поведению у него не было. — Лучше всего во всём помещении и по всему периметру, — Робин слабо имел понятие, о чем говорил, мочилово происходило так спонтанно, что он не изучал планы Парламента и расположение камер. Если он решит ещё кого-то пришить, нужно будет тщательно это спланировать — хотя, с другой стороны, разве от этого не уменьшится удовольствие? — Будет сделано, — ответил Джозеф с трудом, как будто ему предстояла по-настоящему непосильная задача, — чем объяснить отключение? — Придумайте отговорку сами, — у Андерсона по фрагментам сдавало терпение, Ребекка могла очнуться в любой момент, и тогда весь план был бы похоронен под радиоактивным пеплом. — Разве я не за это вам плачу? Сам бросил трубку, вдавив в воображаемый пол красную пиксельную педаль. Как же охуенно было говорить людям то, что он думает на самом деле, пусть и не им в лицо, фильтровать базар. Вестлер и Савич были обыкновенными крысами, жрущими его зерно в обмен на заражение политиканов бубонной чумой, и воспринимали соответственное обращение с ними как должное. От этого плечи расслаблялись, и полное говна коромысло падало с них вниз, вёдра разбивались об камни и понос тек по всему миру размашистыми коричневыми реками. Свобода. Единственная гранула свободы во всемирном театре, где снять маску означает умереть. Пришлось подождать несколько минут, наблюдая за обескровленным ебалом Ребекки. Если она притворялась, то вполне убедительно. Из неё вышла бы неплохая актриса — по крайней мере, взгляд на жизнь у неё был тот же, что и у одинаковых лицом и поведением тысяч глянцевых шлюх с телеэкранов. Андерсон не знал, что в его вполне среднестатистическом теле таится такая сокрушающая сила. Резервы, оставшиеся со времён армии, воскресли от всплеска адреналина и ретировались обратно в архивы. Теперь он хотя бы знал, что при желании сможет их воскресить и залить всю Англию лимфой. Наконец цифры на дисплее лениво сменились на подходящие, как сбрасывающие кожу змеи. Перехватил тело поудобнее, чтобы не пришлось отстирывать рубашку от кровищи, и начал движение по сложной комбинации векторов к конечному пункту.

***

Сложнее всего было протащить гусеницу обмякшего тела по трахее коридоров, чтобы не привлечь внимание ни одного уёбка, который вместо работы уходит подрочить или покурить в туалет. Постоянно приходилось замирать, как статуя, от малейшего шороха, а потом насильно расслаблять мышцы и двигать их вперёд с бо́льшим трудом. Потом, когда Робин вышел через черный ход, как глист из жопы, стало легче. Он не боялся волочить тело по земле, чтобы с гравием соприкасались только подошвы брендовых туфель Ван Дер Берг — несмотря на то, что весила она немногим больше бродячей псины, долго тащить её на себе было тяжело. После погружения органической материи в автомобильный каркас процесс упростился. Андерсон мысленно благодарил тонированные окна — 5% tint — и то, что сегодня решил покинуть дом без водителя. Не было времени на то, чтобы рассматривать Лондон с высоты человеческого полёта, последние резервы мозга концентрировались на том, чтобы не столкнуться с кем-то в воздухе и не взорвать машину при падении на землю. Если бы его засекли установленные благодаря его же инициативам сенсоры, произошёл бы пиздец, но он сам давно додумался сделать автомобиль невидимым для системы. Пришлось отключить радио, чтобы звуки не просунули свои хуи в уши Ребекки и не разбудили её музыкальной спермой, как порноактеры в однотипных фильмах. Наконец опустились на землю. Вайт-Стрит, Лондон, Великобритания, планета Земля. Робин нажал кнопку — живот автомобиля раскрылся, и вместе с кишками оттуда вышел он сам. С трудом, поддерживая голову, вытащил Ван Дер Берг и подпёр меловой стеной дома. Черные волосы, белая кожа, красная кровь, белый бэкграунд. Оставалось сфотографировать и налепить на обложку очередного говноальбома, записанного дегенератами без таланта для дегенератов без слуха. Некоторое время тело действовало на автомате. Закрыть дверь автомобиля, открыть дверь дома, перенести мешок-Ребекку на плечах, закрыть дверь дома, переместиться в сторону подвала. Окружающая действительность резала по глазам имитацией жизни — жизни, не существования, которым давились жители Соединённого Королевства, потому что настоящая жизнь была возможна только там, по ту сторону океана и сущего. Пока ноги двигали два тела к ступеням, стук сердца нарастал, пока не набрал четкий ускоренный ритм ковбелла из музыки двадцатых. Конечно, при упоминании ковбеллов речь автоматически шла о Мемфисе, это знает каждый патриот, но думать получалось только про Хьюстон. Пока смерть не заглушила голоса десятков музыкальных гениев из старого доброго Техаса, они ярко обнажали всю правду о предъюнионовской Америке чёткими ударами тесака. Глаза сжимались тисками их песен и выдавливали слёзный сок, которым полили почву нового государства. Может, так же получится и с Британией. Схватил несколько ножей с кухни, едва выдерживая сорок килограммов гнилого мяса. В идеале понадобился бы стул, чтобы сымитировать фильмы про маньяков, но Андерсон не считал себя психопатом. Это нужно было сделать. Удовлетворение — просто приятный бонус, как внимание фанатов для богатой знаменитости. Блять, он же и есть богатая знаменитость, но вместо универсального поклонения зарабатывает только народное непринятие и постоянное желание глотать ксанакс. Одной рукой набирать код на замке было проблематично — жаль, что ей пришлось поддерживать не налитый кровью член, а обескровленного оппонента. Мышцы наливались молочной кислотой, тело обыкновенного премьера вряд ли было создано для таких нагрузок. Момент щелчка механизма и движения металлического монолита растянулся на годы. Напряжение, переданное самим присутствием Ребекки, отдавалось тупой металлической болью в плечах и руках. Световой понос вылился в резервуар комнаты, распределяясь равномерно, чтобы каждый из действующих лиц увидел разлагающиеся сценические декорации и приготовился к первому и последнему выступлению. Первое, что блеснуло в темноте — затравленные, полусобачьи карие глаза. Хозяин-охотник сквозь болотную ненависть вернулся к верной гончей. Эниола придерживала затёкшие колени древесными руками, прижимая тело к телу сквозь потерявшее изначальную яркую красноту платье. На щеках застыли пыльные высохшие реки. Губы разомкнулись, как разводной мост. При применении логического мышления это можно было назвать милым, но Робин не чувствовал по отношению к ней вообще нихуя. Наконец расслабил натруженные плечи, написанные гнилым древесным соком, опрокидывая мясной груз на бетонный пол. Где-то под носками блестящих мазутом оксфордов кости столкнулись с мертвым монолитом, и Ребекка вскрикнула, как свинья с перерезанной глоткой. Несмотря на смятое его мусороперерабатывающим кулаком подобие лица, её руки и ноги работали по заводским настройкам. Шлюха могла попробовать съебаться. Рука потянулась к дверной ручке, чтобы разделать овечью тушу в отдельно взятом кубе подвала. Потом щёлкнул выключателем, возвращая животворящий свет в умирающий микромир. Конечно, он бы придушил её, прежде чем она добралась бы до входной двери, но произведенный её бездонной глоткой шум привлек бы человеческое внимание. Хотя, бля, это было не главным. У Андерсона был долг. Наполнить её тело гноем, который она годами впрыскивала в людей с трибун и из кабинетов, как гремучая змея с неиссякаемыми резервами яда. Сложно? Конечно, сложно, но съебываться из Юниона через мексиканскую границу с шотландским овцеёбом тоже было нелегко. Он тоже должен был отработать за ошибки прошедших лет. — Мистер Андерсон? — неуверенно, как застенчивая школьница во время восстания в Соуэто, спросила Мария из своего угла, пока Ван Дер Берг выла, как пожарная сигнализация. — Тебя никто не услышит, тупая ты сука, — Робин с наслаждением плюнул Ребекке прямо в отвратительное ебало, именно так, как всегда хотел, как представлял во время каждой секунды переговоров. Увидев дернувшиеся, как в припадке, плечи Эниолы и сжавшиеся ленты бровей, тяжело вздохнул: — Вы же понимаете, что вас это не касается, Мария. С вами я не собираюсь делать то же, что и с ней, она намного больше засрала мою жизнь, чем вы. — Вы её изнасилуете? — пытаясь понять, дрожащим голосом спросила Эниола. — Вы меня изнасилуете?! — завопила гарпия, поднимаясь на ноги из последних сил. Андерсон откинул голову назад в бездну и полным жизнью голосом, который не зарождался в его груди со времён Юниона, захохотал. Смеялся почти истерически, как будто надышался веселящим газом, и по-азиатски щурил глаза. Ван Дер Берг уже дёрнула рукой, стараясь ударить его, но Робин с новоявленным удовольствием пнул её ногой в живот. Ван Дер Берг согнулась, издавая звук, похожий на кашель туберкулёзника. — Ты действительно, блять, считаешь, что тебя кто-то захочет насиловать? Не спорю, в этой так называемой стране есть дегенераты, которые мечтают присунуть коровам, жабам и модифицированным, но я не из этой страны. — Тогда зачем всё это? — Ребекка бросала гранаты взглядов то в него, то в Эниолу, ощупывая то живот, то руку, которой ударилась о пол. — Как только я выберусь отсюда, об этом услышит вся Британия, как услышала о Каннингеме десять лет назад! — Бля, у меня нет сил на разговоры, я не хочу тебе рассказывать всю предысторию того, нахуя я тебя сюда притащил, — вздохнул Робин, доставая нож из-за пояса. Ремень на поясе был хороший, кожаный. Ребекка сжалась, как хуй с яйцами в сорокаградусный мороз. — Ты и так сама знаешь, что ты сука, которая разъебывает страну и меня своим существованием. Ты знаешь, как я тебя ненавижу, и, наверное, сама подсознательно понимаешь, что заслуживаешь этого. Когда я смотрю на тебя, мне хочется проломить тебе череп и сломать тебе все кости. Но я и так устал, поэтому не буду этого делать. Я просто убью тебя, как ебанное животное, и всем нам станет легче. По Ребекке не было понятно, какая эмоция сейчас преобладает в её гниющей душе: страх смерти или ненависть к настоящему человеку. Эниола прислонилась к стене, как паяц с обрезанными нитками, отодвинутый в сторону во время другого представления. В случае с Робертом Андерсон просто импровизировал; главной целью тогда было довести дело до конца как можно быстрее и не попасться никому на глаза. Сейчас у него было все время во вселенной и никакой возможности поимки. Если бы подвал не был звуконепроницаемым, он не затащил бы туда даже Эниолу. По пути домой у него уже сформировался приблизительный план того, что именно он будет делать с Ван Дер Берг. Холодный расчёт действий плюс заслуженное наслаждение тем, что всё идёт по плану. — Мария, придержите её, пожалуйста, — распорядился Андерсон, и дубовая фигура тут же поднялась, распрямляясь в полный рост, как заржавевший робот. Несколько часов — или дней, он потерялся во времени уже давно, не имело смысла отличать абсолютно идентичные рабочие дни друг от друга — в одиночестве и звукоизолированной земной темноте творили чудеса с марсианским организмом. Конечно же, он добавил ксанакс ей в еду. Как можно было не приобщить её к его способу жизни, чтобы частично, хотя бы так, передать ей его боль? Слепая покорность светилась в глазированных глазах только потому, что он назвал её по имени. Почему так не могло случиться с каждым? Почему таким образом не распоясались спины миллионов граждан, выполняя долг перед государством, смотря в его молочные глаза на портрете? Ребекка по-настоящему дрожала, как будто через тело пропускали электрический ток под несуществующим в природе напряжением. Эниола была на порядок выше неё — гены отдали весь потенциал на строительство телесного небоскрёба благодаря высококачественной мэттонстонской пище — и в монолитном организме годами копилась сила, которую Ребекка давно растратила благодаря экстремальным диетам и разрушительному образу жизни. Стоя друг рядом с другом, они казались существами, принадлежащими к абсолютно разным видам. Робин поймал себя на мысли, что бледная гротескная Ребекка больше похожа на инопланетянку, какими их представляли фантасты прошлого, чем действительно прибывшая с Марса Мария. — Эниола! — крик, вышедший из нескольких сантиметров горла Ван Дер Берг, не мог принадлежать человеку. — Мария! Вы же не связаны с ним! Он не сделал ничего для Мэттонстона! Отпустите меня сейчас же! Одной медной рукой Эниола перехватила её талию, второй сжала до белых полосок запястья за спиной. Робин всё ещё не понимал, что она чувствует на самом деле. Выжимает ли она из себя сострадание к этой суке? Её пальцы и горло сдавливает страх? Хотя, пока она, живой механизм, работала, как положено, ему было невероятно похуй. Опустился вниз на пыльный пол, схватив Ван Дер Берг за костлявую щиколотку, и приставил непоколебимый нож к коже. Она забилась в хватке, как раненое животное, попыталась пнуть его ногой, но металл был быстрее органики. Лезвие прошло сквозь кожу. Несколько движений, как в операционной. Сухожилие было перерезано. Первые капли крови скатились вниз по стальной трассе и разбились о непоколебимый бетон. Андерсон отпустил ногу. Бессмысленная конечность разлила кровавый компот на землю. Перехватил другую, стараясь не смотреть Марии в глаза — сейчас существовала только Ребекка и только её страдание, искупление, запятнанное его удовольствием. — Можете её бросить, Мария, главное я уже сделал, — беспечно выдохнул Робин. — Теперь хуй ты встанешь на ноги, бля. Металлические руки разжались. Дефектная туша мешком полетела вниз, не переставая извергать потоки звука, оглушительного звука, который разъедал мозг кислотным дождём и жевал обеспокоенные уши. Ребекка была похожа на личинку жука, свернувшуюся в древесной коре, опираясь на дрожащие от боли и напряжения руки. — Ублюдок! — внутренняя дамба пала, и канализационные воды вытекли из ротового шлюза с новоявленной скоростью. — Тебе это так с рук не сойдёт, тварь, когда я выберусь! И твоей шлюхе тоже! Сдохни, сдохни, сдохни! Андерсон слушал эти меткие выстрелы голосовой спермы с нежной улыбкой. И ей, и ему было понятно, что она отсюда никогда не выйдет — разве что в разобранном виде — но извержение вулкана продолжалось, бессмысленное и беспощадное. Он медленно опустил тело на пол. Штанам от пыли точно будет пиздец, придется отстирывать. Пока Все Дер Берг ещё не успела понять, что делают с такими уёбищами, как она, его крепкая рука метнулась к её запястьям и прижала к серой равнине пола. Она вряд ли смогла бы причинить ему достаточно вреда, останься руки свободными, но для увечий пришлось бы придумывать неестественное генетически модифицированное объяснение. Нахуй надо. Поэтому решился сымпровизировать. Отложил нож в сторону на секунду, наблюдая за действиями Ван Дер Берг, и свободной рукой начал расстёгивать ремень. Вытащенная на берег глубоководная рыба мокро забилась в его хватке, пытаясь дотянуться до тела изувеченными ногами, сделать больно, отомстить за непонятные ей мучения. — Ты же говорил, что не будешь меня насиловать, — было видно, как сильно она пытается набить слова ненавистью, чтобы они лопнули от раскалённого наполнителя. Но нет. В пустоту речи сильнее и сильнее просачивался жидкий страх. Это было даже лучше, чем нелепые расклеивающиеся оскорбления, заставляющие его смеяться, как любитель покурить травки, как Малькольм. Робин вышел на новый уровень бытия. Теперь он не только контролировал тело. Он контролировал мысли и эмоции, скользкие червеобразные нагромождения внутри бесполезных людей, которые могли обрести смысл только в его руках. Он мог заставить её бояться его, и она боялась бы. Мог заставить думать, что он тиран и психопат, и она бы думала именно об этом. Все крики, все нейронные связи — всё принадлежало ему сполна. — Ты, бля, действительно думаешь, что любой мужчина захочет тебя трахнуть, как только увидит? — тупая сука. Сказал скорее для себя, чтобы вдвойне посмеяться: и над её нелепостью, и над ситуацией. Андерсон вытащил ремень из штанов и, помогая телу вспомнить старые армейские навыки под палящим солнцем военной базы в Оклахоме, попытался завязать узел. Наконец закончил. Там, где коровья кожа переходила в человеческую, коричневая мертвенность сменялась белизной перекрытого кровотока. Конец ремня оставался на свободе — оставалось только схватиться за львиный хвост с пряжкой на конце и привязать к бедренной кости выступающей из стены перекладины. Привязал крепко, в несколько узлов, чтобы дикое животное точно не вырвалось из клетки. Можно ли забить гвоздь в бетон? Если бы можно было, он бы зафиксировал её ещё лучше. Ебанный шлак современного общества. Холод в предыдущих действиях можно было смывать в унитаз. Он поднял нож с пола и перехватил покрепче. Наконец можно высвободиться внутреннего, настоящего Андерсона, не марионетку, которая лижет жопы в перевернутой пантомиме субординации. Позволил себе даже улыбнуться, занося нож над срущей проклятиями Ребеккой. Нож разрезал несколько кубических сантиметров воздуха, почти остановился на коже, пока движение не прервала внезапная голосовая пуля с другой стороны комнаты: — Зачем вы это делаете? Робин обернулся, надеясь, что Ван Дер Берг не предпримет попытку атаки в драгоценные несколько секунд. Желатиновые глаза Эниолы смотрели прямо на него, выражая только тупую, сглаженную обиду. — Что она сделала? Робин вздохнул, в кишках опять начинала закипать злость. Можно было отворачиваться. Рукой завершил начертанную до этого параболу, и нож полоснул кривыми рельсами по натянутой, как струна, коже на лице Ван Дер Берг. — Эта сука испортила мне жизнь. Я ненавижу в ней абсолютно, блять, всё. Эти ебучие попытки противостоять моей партии, кривляния, блять, за трибуной, мы что, в театре? Даже когда она со мной в одной комнате, меня разрывает, я хочу выдрать ей зубами трахею за то, что она есть. Она никогда не сделала нихуя полезного за всю свою жизнь, её интересует только она сама, и если кто-то с ней не соглашается, она строит из себя вторую Мать Терезу. Разве это правильно? С ней нельзя нормально поговорить, я уже сказал, так что остаётся её уничтожить как вредоносный элемент. Эниола, вы наполовину нигерийка, вспомните, что делал Сани Абача. Такими соотечественниками надо гордиться. И мной тоже. Реакции Эниолы он не видел, и ему уже в принципе было похуй, какая Эниола, если тут под ногами истекает кровью сука, которой располосовали ебало по диагонали и разделили глазное яблоко, как настоящее, на две половины? Окружающий мир исчез. Испарился. Робин с подлинной радостью ещё раз сделал надрез, крепко, с силой, и ещё. Кровь заливала гнойную тварь. Сложно было заметить слои кожи в иконописи, но у него получилось разрезать щёку так, что можно было рассмотреть зубы и язык. Следующим ударом срезал нос — продолжающая вскрикивать, как сигнализация, Ребекка превратилась в клоуна с белым лицом и арбузно-красным кругом в центре ебала. Андерсон разрезал опять, теперь уже по-горизонтали. Постоянно повторяющиеся, как на заевшей пластинке, «отпусти меня!» начали пузыриться и кипеть от собравшейся во рту крови. Рот стал напоминать компас — кровавые стороны света болели, выступали на север, юг, восток и запад. Дорогой, неумолимо стирающийся из памяти, но сладкий, как молоко матери и кровь шлюхи, Запад. Для симметрии Андерсон ткнул ножом во второй глаз. Покрасневшее блестящее лезвие вышло обратно испачканным в бесцветной жиже. Вытирать не стал — все равно Ребекка нихуя не увидит. Видишь, как плохо, что ты разваливаешь страну? Нет, не видишь. И уже не увидишь никогда. Ради интереса ткнул кончик между зубов, раздвигая челюсти — ну конечно, все зубы уже давно заменены на сверкающие искусственные симулякры — и погрузил глубоко в твёрдое нёбо. Если сдохнет раньше, чем он предполагал, ничего страшного. Перспектива того, что она захлебнётся собственной кровью, заставляла сладкие иголки толкаться в животе. Робин вытащил нож и, посмеиваясь, наблюдал несколько секунд, как Ван Дер Берг пытается сплюнуть наполняющую рот кровь, как порноактриса сперму в видео с букаккэ. Что делать дальше, думал недолго, сразу же вставив нож в бедро на всю длину, не задевая кости: иначе бы не получилось. Вытащил обратно, потыкал пересечённую реками вен кожу ещё немного в нескольких местах. Так шеф проникает столовым прибором в стейк — можно ли набить им живот и почтить память мертвой коровы? Напоминало рисунки разъебанного жизнью ребёнка. Резня начала немного надоедать. Андерсон просунул лезвие под тонкую ткань платья, поднял вверх под углом и попытался разрезать кокон. Резко, бездумно. Оставалось взяться за края уже проделанной дыры и дёрнуть в противоположные стороны. Треск отскочил от стен и прыгнул глубже в ушную раковину, вверх-вниз, вправо-влево. Он не мог не чувствовать себя колонизатором на новой земле, по колено в обжигающем песке, который дурманил голову перспективами новой жизни. Как же это было пиздато. Песок живота расстилался под ним пляжным полотенцем. Нужно было довести дело до конца, чтобы все Андерсоны, существовавшие в каждой секунде прошлого, выдохнули с облегчением и благодарностью. Сконцентрировался, чтобы вызвать острую ненависть из памяти, вспомнить всё, что было и представить то, что могло бы быть, если бы Ван Дер Берг не была элиминирована. В воображении старухе Британии разъедало кислотой ноги, и когда разрушенные кости перестали держаться сами за себя, как альпинисты, с грохотом упала очередная статуя, уничтоженная новым строем мира. Убивать. Погружать нож внутрь до самой рукоятки. И выполнять план. Быстро, рывками, пока не разложился на атомы энтузиазм, начертил крест на мировой кожной карте. Это не было последнее обращение к Богу; Робину было похуй. Это была Англия, старая дура, на земле которой он насаждал единственную правду и проваливался в выкопанные противниками ямы с нечистотами раз за разом. Вот этому и пришел конец — оппозиция сама упала в земную дыру и скоро должна была начать гнить. По диагонали нарисовал ещё две линии: вот и Шотландия. Добавлять остальные штрихи с Юнион-Джека — Юнион, что с тобой сейчас, за тысячи километров? — не имело смысла. Несмотря на то, что Соединённое Королевство давно размножилось партеногенезом и отделило от себя такую же инфицированную гноем Северную Ирландию, флаг решили не менять. Выблядки боялись протеста со стороны стариков, которые наблюдали этот флаг с момента рождения и хотели вытереть об него бледную сперму жизни в момент собственной смерти. Дома — не в том здании, где он хватался за куски кожи и рвал руками, сжимая каждую мышцу в руках от напряжения и слушая, как Ребекка рожает ртом последние попытки протеста, а на северной части Америки — такой хуйни не было. Изменения флага после великой реструктуризации, частичного впитывания Канады и долгожданного поглощения Гренландии юнионовским фагоцитом были произведены без ориентировки на нацию, которая сама не знала, чего хотела. Теперь его Родина была по-настоящему великой. Сравнилась даже с когда-то гаргантюанской Россией, распавшейся на десятки фарфоровых осколков и развалившей близлежащие государства цепной реакцией. В великой стране зародились великие люди, у которых были четкие желания, четкие цели, четкое движение вверх и вперёд. Был ли он одним из них? Home, sweet home! Под ногами разлилось солнечное тепло, достающее до кожи сквозь плотные штаны. Сначала Андерсон думал, что это кровь, но нет — Ван Дер Берг не выдержала и обоссалась от боли и вселенского ужаса. Как раз тогда получилось обнажить кишечные нитки. Были и другие органы, которых не показывали на фотографиях в учебнике биологии для старших классов — хотя, если честно, Робину всегда было насрать на биологию, работает и работает. Внутренний мир шлюхи был настолько же отвратительным, как и его внешние проявления. Он уже не думал, что делает, мысли устарели и перешли в новую усовершенствованную и упрощённую форму. Я пизжу ножом по кишкам. Охуенно. Сука. Из перерезанного хаггиса кишечника брызгала слизь от активных ударов. Человеческое тело на восемьдесят процентов состояло из жидкости, тело Ребекки на сто процентов состояло из говна. Меньше всего ему хотелось измазать в нём лезвие и испортить сладость кустарной пытки. Поднял лезвие выше, разрезая кожу изнутри, чтобы клубнично раскрасить умоляющую остановиться, перестать, захлебывающуюся кровью и слюной едва человеческую сущность и добраться до сердца. Появлялось всё больше неизвестных ему органов, больше крови — у человека в теле около пяти литров или он сам придумал это число, представляя, как мог сбить машиной очередную суку, и подавляя желание размазать слюну по члену? Жизнь прекрасна. Крики скукожились до слов, слова — до вздохов, вздохи медленно испарялись, как предсемя импотента на солнце. На её губах назревала пена, переливалась из кипящей телесной кастрюли вниз и засыпала на уставших губах высокогорным снегом, но не стандартно холодным, а почти обжигающе тёплым. Внешний мир засасывался в воронку небытия с каждым движением ножа. В один момент руку слепо рассёк разряд боли из-за наслоений молочной кислоты в усталых мышцах, и Робин исступлённо, воспалённо отбросил нож дугой куда-то в сторону. На секунду остановился, чтобы рассмотреть модифицированную — не облаченную в металл, а приведённую к базе органики — помеху в его великом механизме. Отстранённость от занятия помогла обратить внимание на себя. Голова гудела — ебать спасибо нахуй, ксанни. Руки устали, ноги затекли от долгого сидения в одной и той же позе. Но кровь текла по ангельским трубам не только к ним. От понимания того, что он убивал и, может, почти убил средоточие зла в Парламенте после Уоттерсона и того, как ярко, яростно, экстраодинарно он это делал, член наливался кровью. Он, как присосавшийся к телу паразит, забирал все питательные вещества и набухал в штанах, пытаясь прогрызть себе путь наружу. Андерсон напряжёнными проводами пальцев коснулся шеи Ребекки, пытаясь поймать пульсацию крови от обнаженного его лезвием сердца. Нихуя. Поднёс тыльную сторону ладони к деформированному агонией рту, где краснота могла быть и помадой, и кровью, это не имело значения, как и она сама и все года её становления как застрявшего в шестерёнках червя. Тоже ничего. Никаких тёплых испарений. — Сдохла, — губы разомкнулись почти блаженно. Это был праведный триумф, полная власть над каждым аспектом жизни, включая прекращение её срока. Именно так происходило движение вверх, по ступеням, построенным из костей вражеских элементов. Пальцы потянулись к ширинке сами собой. Её тело, его дело. Отбросил непрактичную синтетику, которая менее чем несколько часов назад была одеждой живой женщины, затем без особых усилий раздвинул ещё тёплые кожистые ноги. Сразился с металлом и тканью, высвобождая инструмент захвата, колонизации и власти. Такого же красного, как он, цвета были секции на флагах Британии и дорогого далёкого Юниона. Он толкнулся в разъебанное множеством мужчин до него тепло, бедра сами начали свое вековечное движение внутрь, вперёд, потом назад и опять вперёд. Робин Андерсон, премьер-министр Соединённого Королевства Великобритании, теряет свою девственность с трупом оппозиционерки. Если бы он постарался чуть больше и не побоялся запачкать руки, можно было бы увидеть сквозь разрез в брюхе, как его хуй движется в стенках её пизды и толкается в самую шейку матки. Если бы он постарался ещё больше, можно было бы рассмотреть, как в самом конце он кончает прямо внутрь и навсегда уничтожает последние фрагменты сопротивления. Робин улыбался — искренне, как в осторожно отобранных обрезках детства — и держал Ван Дер Берг за размягченную смертью талию. Теперь, когда он сожрал последние остатки жизни в её оболочке, она казалась почти прекрасной. Андерсон сам её такой сделал, создал новую форму человека. Ему было хорошо. Кровь помогала ему двигаться, растапливать лёд, внутри назревало термоядерное тепло. Совсем скоро внутри Солнца, заполняющего всё его тело — свободно дышащую грудь, которую распирал наступающий свет и полную тепла раскалённую кузницу чрева — должны были соединиться два атома водорода и создать гелий, запуская разрушительную цепную реакцию. Энергия бы вылилась из его члена тугими потоками и разорвала старый строй, использовавший его, пожиравший его, гноящийся внутри мозгов миллионов и на покрытом пролежнями теле страны, навсегда. Что сказала бы Дарла? Нихуя, потому что сейчас Дарлы не существовало. Не существовало Юниона, Великобритании, даже Эниолы не существовало, хотя она была совсем рядом, лежала на полу уставшей тряпкой и поила сухой наждак пола вязкой слюной, вытекающей из подземной пещеры рта. Существовал только он, его член и его внутренняя сущность. Заслуженный момент, к которому шла вся его политическая карьера. Триумф высшего сознания над низшим. Назревало, увеличивалось, как душные облака перед грозой на горизонте, мерный гул инструментов перед началом композиции, вой полицейских сирен перед арестом и прошивкой послушного тела скорыми пулями. Робин крепко сжал зубы, стараясь отсрочить финальный выстрел пулемета, продлить решающую битву, но мокрый, полный нечётких форм организм взял верх над рациональным мышлением. До переходящей в покраснение белизны в костяшках пальцев сжал узкие, почти болезненные бёдра и приготовился к последнему наступлению. Расстрел. Реальность на несколько моментов расслоилась на миллиарды фракталов, свернулась в график функции с корнем из минус одного и бетонными нагромождениями случайных чисел. Это было настолько сильно, что он даже перестал двигаться внутри Ребекки на секунду или тысячелетие и коротко, отчаянно вскрикнул от взрыва внутренней гранаты. Из его уретры вытекала не семенная жидкость, он пропускал через себя весь Млечный Путь, а чёрная дыра в его центре — то, что когда-то было Ван Дер Берг — засасывала каждую бесконечно взрывающуюся в экстазе звезду внутрь себя без остатка. Голову заполнили наслоениями серой пушистой пыли, она волновалась пшеничным полем и в ушах звенели колокола — эй, официант! Я кончил, принесите счёт, пожалуйста! Действительно кончил. Свет тыкал в глаза цыганскими иглами, пришлось прикрыть ошеломлённые зеркала души ладонью на несколько секунд. Это уезжал на скоростном поезде ксанакс или возвращалось сознание? Наверное, первый вариант. Сознание было заточено во время всего процесса, действуя, как продолжение руки с ножом. Сознание разрезало Ван Дер Берг на составляющие элементы и помогло телу выпустить подсознательные потоки стремлений и сперму глубоко внутрь каркаса. Наконец двинул рукой, получилось отклеить лакричные пальцы от папиросной бумаги век, чтобы рассмотреть новую жизнь. Андерсон со все ещё гудящей головой, Андерсон со все ещё окровавленными пальцами, тот Андерсон, который с утра сидел в Парламенте и расписывался на документах, вытащил член из мясного отверстия у Ребекки между ног. Кожаный отросток члена был испачкан морской пеной его спермы вместе с кровавой красноватой слизью. Холод подвала облизывал его от головки до лобка с испачканной жёсткой кровью волоснёй. Ребекка больше никогда не будет кричать бесполезные доводы в тугие анусы его ушей сквозь толстую пленку ксанаксового отрешения. Парламент вздохнет спокойно, полной грудью, перерабатывая вязкие выделения фабрик и выпуская свежий воздух на улицы, чтобы каждый достойный британец наполнял им пространство между рёбрами и продолжал цикл. Маленькое убийство и семяизвержение для одного человека, огромный разгон перед взлётом для всей страны. Блаженство. Андерсон вытер руки и член об изъятое из внешнего мира платье. Внимательно рассмотрел волнистый узор красных линий на синтетике, как будто мог увидеть там фотографии мира будущего. Он точно там был, но глаза слишком сильно слипались от предельных усилий, чтобы разглядеть, что ему хотел показать отрезок ткани. Нервно подтянул штаны с трусами. Облегчение облило его тёплым молоком, засыхая в пещерах складок костюма. От осознания того, что она — у неё больше не было имени, не имело смысла его называть — больше не смогла действовать по принципу вредоносного приона, тело расплылось в луже мыльной воды. Имя было элементом прошлого, а прошлое бросало его в холодный пот и сжимало в кулаке зрачки до размера кончика шариковой ручки. Неужели только он во всём доступном ему мире знал, что такое шариковая ручка? У Андерсона уже не было сил оборачиваться, но это было и не нужно. Трое в подвале обернулись соляными статуями, как только он закрыл плавающие глаза.