Семь шагов за горизонт

И мы знаем, что так было всегда Что судьбою больше любим, Кто живёт по законам другим И кому умирать молодым

Он не помнит слово «да» и слово «нет» Он не помнит ни чинов, ни имён И способен дотянуться до звёзд, Не считая, что это сон

И упасть, опалённым звездой

По имени Солнце

Виктор Цой — Звезда по имени Солнце

Гнилое органическое масло медленно, смрадно растекалось по неровной поверхности сковороды. Робин уже забыл, что такое готовить по-настоящему. Чаще всего поглощал уже специально переработанный субстрат и ни на что не жаловался. Вспоминал Юнион с каждым режуще-колющим ранением на поверхности еды. Иногда заказывал автоматически приготовленную пищу и, перемалывая кусок за куском, старался не вспоминать Малькольма. Нельзя было исключать того, что прямо сейчас МакГи мог есть тот же goyslop, что и он, из того же дешёвого иностранного ресторана и прогонять в голове те же тухлые мысли. Помнил ли он, как пытался научить Робина есть, как настоящие люди, выкладывая ему на чистую тарелку те же продукты, что ел среднестатистический британец? Андерсон так и не привык. Сжал зубы, выкладывая неровно обрезанный кусок красного, не избавленного от крови мяса на нагревающуюся поверхность. Он сам решил выбирать свое движение в кишках дивного нового мира. Что в таких случаях добавляли в телесное топливо его предки? Соль вместо кокаина, перец вместо праха из крематория. На волокнистой равнине точками специй могли быть обозначены места поселений. Новый штат, открытый только сейчас, ещё не расчерченный людьми на клетки городов и деревень. Перевернул мокрую поверхность на шипящую коричневую сторону, обсыпал углём и снегом обугленные прерии после пожара. Пусть восстанавливаются. Робин мог даже попытаться представить, что может разглядеть на карте отдельные человеческие фигуры и размытые фрагменты лошадей. Новые фронтиры, которые ему предстояло поглотить. Андерсону было всё равно, останется ли в середине непрожаренная сочная прослойка или нет. Вилкой подцепил кусок и выложил на тарелку. Это был последний — по крайней мере за этот подход. Если честно, Робин надеялся, что мяса будет больше. Не получилось учесть, сколько на самом деле объема занимает в теле жир, как тяжело сдирать прикрепленную к нему кожу и срезать мышцы с костей. Но он всё-таки справился. Полностью разделать Ребекку так и не получилось: он испортил слишком много мяса и вообще в душе не ебал, как правильно препарировать человека. Он охуенно покатался, но не смог протащить санки даже на метр. По дну тарелки под каменными массивами жареных мышц растеклась нефтяная лужа. Робин не был мясником, он не знал, как правильно резать мясо и придавать ему знакомую потребителям форму. Резал на куски, которые казались подходящими ему, а значит — неплохими. Не идеальными, но хотя бы неплохими. Сейчас ему не хотелось есть; голова до сих пор гудела и пенилась от воспоминаний о тех самых нескольких часах, после которых он отклеил потяжелевшее в несколько раз тело с бетонного пола и принялся за грязную работу. Он и понятия не имел, как много говна на самом деле внутри человеческих кишок, даже если человеческого в нём при жизни нихуя не было. Несъедобные органы и остальные отходы существования — кишки, волосы, кости — можно было закопать в саду и забетонировать. Дверь в подвал всё ещё была открыта. Тогда, до чада плиты, Эниола некоторое время наблюдала за процессом разделки Ребекки с чем-то, напоминающим интерес. Потом скатывалась в помойную яму сна и опять выкарабкивалась из недр в попытке влезть в привычную нормальную жизнь, где можно было сесть за стол и написать отчёт, сходить на встречу и увидеть Гэйлов-Уоттерсонов-Рамиресов, которые убедили бы её, что в Парламенте всё в порядке. Ой-вей, гои, перестаньте замечать! Зев черноты перекладина за перекладиной поглотил послушное ослабленное тело и волнообразно принёс к отделяющей его от нового мира Марии двери. Код, бесконечное введение кода, и место металлической гробовой плиты перед глазами заняла мутная спутанная фигура. Нетвердо пересёк имитацию застывшей лавы в виде бетонного массива и поставил тарелку на пол. Тектонические плиты мяса слегка сдвинулись. Эниола тоже — Андерсону тяжело было поверить, что он в одиночку справился с этим неравномерным нагромождением человеческой плоти. Он решил не пинать её ногами, чтобы проснулась. Пускай думает, что она пиздец какая особенная и имеет для него смысл, расстилающийся за рамки декорации для получения более крупной картины контроля. Благоразумно он выбрал биоразлагающуюся тарелку вместо привычной, керамической, как кости скелета, на котором держалось мясо Юниона. Если от разъеденного подвальным одиночеством и ксанаксом мозга что-то осталось, она могла разбить её об пол или цельный камень головы и попробовать перерезать ему горло. Не то, чтобы он всерьёз думал, что она может его убить, но объяснять шрам так называемым коллегам и муравьиным наслоениям репортёров он не хотел. Эниола не спала. Глаза медленно сфокусировались на живом объекте в поле зрения. Внутри тела растеклось жидкое тепло. Всё-таки Андерсон, всё-таки он ещё существует за стенами кишечника дома, испачканного полосками крови и органических жидкостей. Несмотря на остатки болезненного тумана в голове — это нельзя было больше списывать на переход на земной кислород, даже на привыкание тела к новой обстановке, он точно что-то ей подмешивал — он стёр с лица земли живого — когда-то живого — человека. А с его лёгкой подачи она сама удерживала её, чтобы у Робина лучше получилось что-то провести внутри и снаружи тела. Если бы она тогда не отключилась, пришлось бы увидеть всё и сразу, а потом прокручивать эту киноплёнку в голове часами, пока не закроются глаза, потому что заниматься чем-то другим было просто невозможно. От каждого мутного стекла воспоминания тошнило. Горло сжимали его сильные белые руки, перекрывали доступ к мыслям о том, что у этого могут быть последствия. Грязь! В спутанных волосах, в полой колонне горла, под ногтями и в мягком тугом животе слой за слоем скапливалась мокрая зернистая грязь. Мария хотела расцарапать пальцами шею, чтобы вытащить комья из болезненных ниток кожи и выплюнуть мягкую массу паники из головы, но не было сил даже поднять руку. Почему разложение произошло так быстро? Почему её собственное сознание сгнило в неосознанном теле? — Съешь, — движения Робина казались рваными, его кто-то дёргал за привязанные к нервам ниточки, эти нитки были продолжением его нервов и каждое движение било его током. Эниола попыталась сделать усилие. Получилось с трудом. Тело не хотело слушаться мозга, мозг не хотел слушаться сам себя. Андерсон отступил куда-то в угол, разреженная темнота перерезала его тело на неровные кинокадры. Через черные квадраты проходила одна из его рук по диагонали, как будто он играл со светом в змей и лестницы. Двигалась вниз и вправо — либертарианский квадрант политических координатов. Прямо к ремню штанов. Кончиками пальцев, указательного и большого, как плоскогубцами, подхватила один из мясных кирпичей снизу. Строение покосились на бок. London bridge is falling down, my fair lady. Эниола не помнила, когда в последний раз ела мясо, и ела ли его вообще в своей сложенной из тонкого слоёного теста лет жизни. Так пусто внутри. Поднесла ко рту — обжаренный кусок размазал жир по губам, как набухший член предсемя — и медленно пропустила сквозь зубы. На другой стороне комнаты звенел металл; oranges and lemons, sing the bells of Saint Clement's. В конце той песни, кажется, кто-то умер. От концентрации взорвавшейся на языке солёной бомбы с волокнистыми наслоениями мяса, с радиоактивными остатками Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band тоже хотелось умереть. Оно было таким жёстким, с резким привкусом железа, сожженным, как враг народа на костре, что не хотелось его глотать. Но его приготовил Робин. Убивший женщину Робин, защитивший её от продолжения нормальной жизни Робин. Поэтому проглотила проволочный ком и приготовилась перемолоть мраморными пнями зубов второй. Руки Андерсона тряслись, и дело было даже не в ксанаксе. Даже убийство Ребекки не казалось таким сюрреалистичным, как это. Руками он разорвал зубастую пасть ширинки и, почувствовав четкие очертания члена сквозь трусы, наконец достал его из слоёв ткани. Мария глотала мясо убитой им шлюхи. Может, ей даже нравилось. На Марсе такой хуйни точно не было. Были продукты с имитацией вкуса мышц свиней и коров, крупной птицы, рыб. Продукт H — human — из пригодных к пище частей тел людей, добровольно заменивших мясо на пластичный металл, транспортировался исключительно с Земли на Землю. Попадали ли в мясное тесто трупные субпродукты убитых в зонах конфликта солдат? Работали ли в индустрии расчленители британцев, сбрасывающие трупы своих жертв в протеиновую кашу? Робин не мог не надеяться, что так оно и было. Марсиане никогда не впускали куски консервированной смерти в свои рты, как порядочные девушки, не позволяющие кому угодно их ебать. Жаль. Рука обхватила член у основания, сжала и экспериментально продвинулась снизу вверх. Потом обратно, задевая каждый сантиметр подкожных вен, по расстеленной горячей поверхности. Как же охуенно. Это была высшая степень презрения к телу Ребекки. Оно потеряло всю свою значимость и превратилось в расходный пищевой материал. Скоро Эниола его переварит, и об её органической составляющей больше никто никогда не вспомнит. Одна значительная политическая фигура жрала другую. Он должен был гордиться собой и тотальной властью в рамках подвала собственного дома. Но этого было настолько мозговышибающе недостаточно, что кишки сжимались в болезненный червивый фарш. Толстые опарыши пустых угнетающих мыслей ползали по яркой картинке реальности перед глазами, но не проникали внутрь. Он мог справляться — и справлялся. Ладонь, как и всё в ёбанном мусорном пятне Лондона, намокла. Только не от дождя, а от пота и предсемени. Эниола смотрела, смотрела и видела, и не могла прекратить процесс, хотя ничто ей не мешало закрыть глаза и заблокировать наслоение движений на другой стороне комнаты в пустом черепе. Мраморные зубные пеньки не справлялись с перемолкой мяса, ржавые куски прожаренного полевого шпата царапали нежное горло. Пока мясные камни опускались глубже и глубже в естество благодаря перистальтике, Мария беспомощно наблюдала. Андерсону нравилось. Если бы не нравилось, он бы не рисовал циркулем пальца круги на покрасневшей головке и не толкался бы почти подсознательно в тугое кольцо пальцев со сжатыми зубами. Но почему? Это было просто мясо. Просто человеческое тело, поглощающее и перерабатывающее его. Ничего, ничего, ничего. Нравился ли ему процесс? Или ему нравилась она сама? Ему нравилась она. Мария хотела смеяться. Мария хотела плакать. Мария хотела взорваться на миллион фрагментов пазла и разлететься по всей вселенной равномерно, как один из ингредиентов пропитанного дрожжами теста. Возможно, в конечном итоге это того стоило. Он был таким уверенным, таким резким, настолько сильно поглотил её, не оставил даже стекла ногтя на кончиках пальцев, что поверить в это было настолько же просто, насколько сделать вдох, а за ним и выдох, и ещё один, ещё. Если бы у неё были силы что-то сказать, она бы сплюнула остатки пережёванного животного обратно на тарелку, и произнесла бы планы, пылкую речь от которой даже на тёмной стороне Марса зажглось. Однако Андерсон был слишком глубоко погружён в работу. Она не стала ему мешать. Не хотелось так быстро разрушить настолько хрупкое счастье — или то, что она могла в теории подразумевать под счастьем в теперешних реалиях. На глаза сами по себе, по неизвестной ей причине, наворачивались крупные, горячие, как солнечные протуберанцы, слёзы. Оргазм подступил так быстро, что Робин даже успел разобраться, что хочет выбросить из себя плотный кокон его тела. Он просто почувствовал выстрел — или что-то, сопоставимое по магнитуде ощущений с выстрелом. Потом, продолжая двигать рукой в лихорадочном ритме, как дикари, которых в итоге цивилизовали предки опустившихся на самую низкую ступень дегенерации британцев, выдавил из тела белесый гной спермы. Почему он кончил? Даже Эниола при всей её податливости была слишком живой, чтобы заставить его тело выбросить груз нерожденных детей на бетонный пол. Значит, Ребекка. Очень странное, гнилое лесбийское порно, где дух одной из участниц играл большую роль, чем физическое тело. Робин старался не слишком сильно думать о том, что только что подрочил на женщину, представленную в виде куска мяса, в прямом смысле. Присмотрелся — как же заебись, что мутные капли не попали на оксфорды.

* * *

И вот она опять стояла перед зданием Парламента. Вот и вторая пропажа. Малькольм был прав, одним Уоттерсоном убийца бы не ограничился. Его стратегия имела свой смысл. Если бы он начал с нижних слоев партии и медленно пробирался вверх, Роберт смог бы надёжно защититься и предотвратить покушение. В последовательности, которая разворачивалась сейчас, Ван Дер Берг и другие члены более нижних уровней думали, что им ничего не угрожает из-за того, что была сразу уничтожена главная фигура. Как следствие, она расслабилась и не ожидала удара со стороны подозреваемого. У МакГи с самого начала не осталось сомнений, что им был сам Андерсон, и её он нанял, скорее всего, в первую очередь для того, чтобы найти повод для его поимки. Желание клиента, конечно, закон, но Вонг следовала своим принципам, иначе её накрепко вживленная в жизнь карьера развалилась бы и воспалила плоть на месте входа. Даже если Робин был виноват, нужно было насадить его на крючок настолько крепко, насколько позволяли улики, и вытащить из вскормленных нефтью вод Темзы навсегда. Попыталась выстроить в голове четкую последовательность списка. Не получалось. До этого приходилось расследовать кровавые дела, но ни разу ей не приходилось сталкиваться лицом к лицу — почти — с самим премьером. Это было безумно до полного взрыва головы, даже за сумму, которую ей предлагал Малькольм. Вонг — которая могла бы быть Ван, если бы не миграция предков, которая привела к её выходу из пизды матери — понимала, что не сможет справиться в одиночку. Ей нужно было зацепиться якорем за фрагмент морского дна с любым значением площади. Без этого все трюмы попыток взять Андерсона за яйца и сжать так, чтобы ручей сукровицы побежал по металлическим пальцам, наполнились бы едкой морской водой и затонули бы со всем грузом на борту. Навсегда. Органическим и механическим глазом осмотрелась вокруг, пытаясь зафиксировать подходящий ориентир. Со стороны входа стояли две фигуры, как проржавевшие металлические мусорки для мгновенной переработки отходов. Судя по выползавшему из труб раскрытых ртов дыму, они были живыми существами, но стеклянная мертвечина глаз указывала на степень разложения. Возможно, внутреннего. Из открытых дыр в теле, как из сквозных ран, мог начать вытекать гной жизни в столице. Полиция, как мило. Обычно Вонг даже не пыталась с ними связаться. Бесполезно со всех сторон — практический опыт плюс возможность утечки информации. Сейчас случай был особым. Как нужно было их препарировать, чтобы извлечь нужные органы и использовать по прямому назначению? Переставляя металл и кость с мясом, подошла к потенциальным переносчикам неизвестных ей деталей. — Алисия Вонг, частный детектив. Полумодифицированное лицо не могло предать настоящих намерений; герметичный контейнер не расскажет о содержимом. Двое — с этническими различиями на лицах и одинаковым бычьим выражением во второй раз ощупали её взглядом, как после убийства Роберта. Алисия надеялась, что они не нашли в пустоте ничего нового. — Что вас интересует? — голос старшего скрипел, как сожжённое молнией дерево и раздирал воздух. Сигаретный дым отдавал гнилью. Они гниют изнутри, поняла Вонг. Их разложение не отразится на теле, но их внутренний состав распадётся и рассыпется до их смерти. Они навсегда будут заполнены трухой и пылью старых кладовок, что-то далёкое и пустое расчленило доброе-разумное-вечное тысячу лет назад. — Вас, как и меня, интересует раскрытие дела об убийстве Роберта Уоттерсона. С ним может быть связано исчезновение Ребекки Ван Дер Берг. Обычно я не делаю подобных предложений, но на данный момент ситуация чрезвычайная. Именно поэтому я предлагаю кооперацию и взаимовыгодный обмен информацией, — структура выходила недостаточно убедительной. Движение желоба рта не могло передать urgency костного желания. Теневые лица повернулись друг к другу — абстрактная картина. Выжидали что-то в мертвых отражениях глаз, как будто обменивались гноем. — Невозможно, — срывающийся, неравномерный голос второго проткнул барабанные перепонки швейными иглами. — Какая на то причина? — нужно было продолжать наступление. Выдерживать паузы, но не превращать их в полную остановку, чтобы не пропустить момент атаки. — А что вы можете предложить взамен, уважаемая? Больше, чем Робин Андерсон? Сомневаюсь, — сначала Алисия была уверена, что тот, повыше, сказавший это, допустил ошибку. Случайно выплюнул зуб вместо застрявшего во рту субстратного волокна и попытается отчаянно вставить его обратно в кровоточащую десну. Но нет. На лице выпустившего слова изо рта не было сожаления, у второго не читалось никакой критики. Это более глубокий продуманный мотив или они действительно не хотят ничего скрывать, потому что это не имеет поверхностного и глубинного смысла? — Ничего, — прямолинейность не помешала бы. Даже если она смогла бы сообщить в высшие инстанции о нарушении, Андерсон бы пропустил и в них черные маслянистые щупальца и заставил бы поезд двигаться по его проржавевшей колее. Но это было доказательство. Она проиграла битву, но не войну. Если правильно привлечь публику — а Малькольм знал, как это сделать — можно добиться нужного резонанса и прийти к правосудию. Где-то в груди начал зарождаться интерес к этому делу. Это был не ревнивый муж, который хотел доказать, что его жену трахают модифицированные, и не миллионер, у которого украли золотую анальную пробку. Это было будущее страны, в которой (частично вне зависимости от её желания) приходилось жить и ей, и сыну. Где-то дома её ждал Дэниэл — через месяц ему уже шесть лет, почему металлическое время течёт с такой скоростью? — которому предстояло здесь вырасти и жидким мёдом влиться в ячейку общества. Может, стоило двигаться к абстрактной цели только ради этого. — Тогда можно закончить разговор, — пожал плечами тот, что слева. Вонг не хотела, чтобы у них в её голове вдруг появились имена, пришлось бы понимать, что она имеет дело с людьми, а не со сплошной безликой системой. Даже если у этих людей внутри не осталось ничего, кроме сигаретных бычков, горного льна и раковых опухолей. — Можно, — кивнула, как предки на картинах, с почти незаметным сдвигом вниз, без изменений в выражении лица. Выдержала нужный пробел между окончанием разговора и выходом из положения — их глаза оставили шершавые графитные мазки на коже — и развернулась. Уход по-английски возле главной государственной инстанции в Англии. Они оставались где-то позади, превращались в амальгаму точек скажи и пепла. Уже когда Вонг приближалась к припаркованной недалеко машине, получилось расслабить мышцы и сложную электронную систему внутри более новых, неорганических частей тела. Как будто покинула зону действия заклинания гноя, распространяемого правоохранительными органами. Тяжёлыми, пульсирующими мясными органами, протыкавшими тело умирающего в агонии государства.

* * *

Робин ещё не разучился любить Лондон. Факт того, что ему было абсолютно, кристаллически поебать на большинство жителей этого заполненного полуразложенными трупами городского котлована, существовал и влиял на его жизнь. Но это не мешало Андерсону любить усталый империалистический скелет той Британии, которая когда-то существовала под протеиновым слоем нового платья короля. Например? Например, Альберт-Холл. Согласно песне времён Второй Мировой, там находится одно из яиц Гитлера. Джон Леннон знал, сколько дырок понадобится, чтобы заполнить его — и за это (но это не точно) поймал шесть пуль охуенным зимним вечером 1980 года. А в 2057 — почти на сто лет позже — на сцене произошла ебейшая драка двух исполнителей умирающего юкей-дрилла. Никто не умер, но были пострадавшие — в основном продажи музыкального дерьма и фанатки, дрочащие на живых идолов. В грудном вольере сжался толстый, покрытый набухшими венами кулак. Гноебританская публика сильнее, ярче, яростнее восхищалась глянцевыми уёбками в shiesty с неровными краями и их сверкающими кончиками цепей и пушек, чем собственным, блять, премьером. Но Робин всё-таки любил Лондон. Неощутимо, с нажимом ножа на плоть, как изменяющую жену, но любил. Парламент, к глубокому, как разрезы на теле Ребекки, его сожалению тоже чисто формально считался одной из костей старого Лондона. Мешало только одно. На мраморную белизну с магнетическим рвением налипала вековая пыль. Робин видел её с воздуха, как археолог на раскопках усыпальницы (которой в последнее время Парламент и являлся), невооружённым взглядом. Сначала был уверен, что здание просто облепила привычная толпа, но чем ниже его опускал водитель, тем лучше он даже через очки мог разглядеть трупных червей. Ебанное сборище ебанных репортёров, которое ему хотелось переехать бульдозером и смазать жирными останками хуй, чтобы подрочить и добавить в тесто ещё больше органической материи. Ритуальное собрание пожирателей гноя, которые потом извергнут его на миллионы экранов по всей стране. Может, по всему миру. Жировые слои собирателей информации о Роберте уже успели рассосаться. Значит, дело было в Ребекке. Сколько времени успело пройти от её убийства до гнойного нагромождения плесени перед Парламентом? Что-то, напоминающее отблески глубинного первобытного ужаса в каменных пещерах с мазками огня на стенах, разлилось по сердцу. Андерсон не знал ответа на свой же вопрос. Сколько дней он держал Эниолу в подвале? Когда убил Уоттерсона? Какие промежутки разлеглись между этими событиями и что это значило для него, для страны, для мира? Нужно было найти способ успокоиться, но если проглотить горький параллелепипед ксанакса прямо в автомобиле, это заметили бы сотни камер и тысячи британцев. Нельзя было даже представить сцены повержения оппонентов, иначе в штанах проснулся бы древний мифический зверь и уничтожил изорванные остатки его репутации. Автомобиль мягко соприкоснулся со свободным от толпы промежутком материи. Можно было сохранить твердую уверенность, что они знали его номера ещё до того, как он в первый раз покинул его гараж. Ебучие связи. Почему вместо этого нельзя было связать им руки и лично расстрелять, как в старые добрые времена? Они тонули в непоколебимом гное и даже не пытались выбраться. Через окна и отрешённую вату в голове можно было наблюдать за их приближением, как водолаз за глубоководными тупиковыми ветвями эволюции. Дверь открылась сама по себе — логично, но бля, как хотелось остаться в салоне навсегда, чтобы не сталкиваться с ними (хотя это и наклеило бы на него очередные подозрения). Сидение пыталось впитать его фагоцитозом, чтобы никогда не отпускать, и ноги еле держали разжиженное тело. А он ещё даже не выпил ксанакс. Пиздец, пиздец, пиздец. Андерсон никогда не считал публичные выступления проблемой, получалось намазать слова на публику исключительно на силе собственной уверенности в имитации идеальности великих правителей. Но сейчас что-то шло нихуя не так. Такого не было, даже когда вместо нормального текста речи он писал полную хуйню с помощью А-очков — тогда была уверенность, что пипл схавает и попросит ещё. Сейчас, несмотря на уничтожение двух ключевых фигур, она таяла и плавилась. Что вообще нужно было выдавить из пустого мозга, чтобы твари с микрофонами отъебались хотя бы на следующие несколько часов? В сливающейся в единый коричневый цвет толпе на секунду промелькнул оранжевый мазок краски и опять скрылся. Сердце ещё сильнее сдавило внутренним металлическим прессом. Сука, тут не могло быть Малькольма, это было нахуй невозможно! Этот уёбок никогда бы не явился напрямую. Подослать знакомую леволиберальную крысу — уже в его духе, но сердце не хотело замедляться, а всё разгонялось с первой скорости на вторую, третью, четвертую, вселенскую. Оранжевое пятно приблизилось — чуть не стошнило от внезапного страха — и распустилось лепестками полного обзора. Длинные ресницы, яркий токсичный макияж — это была женщина, просто обычная репортёрша, не связанная с МакГи ничем, кроме размытых хуевым зрением внешних характеристик. Стало легче, но недостаточно легко. Его пожирали пустые глазницы камер и микрофоны пытались подобраться ближе ко рту, как паразиты, желающие отложить в мягкую ротовую полость яйца. Это, конечно, мало что сделало бы — Робину и так казалось, что его телом управляет кто-то дистанционно, у него самого бы не хватило сил продержаться так долго. — Что вы могли бы сказать по поводу исчезновения Ребекки Ван Дер Берг? — спросило кислотное пятно. Внутри происходило расслоение. Никакого цельного премьерского монолита больше не существовало. И он, и она понимали слишком явную задержку, которую нельзя было объяснить проблемами со слухом и которую прямо сейчас видели на своих экранах рабочие, политики и похожие на Малькольма МакГи пидоры. Все тело вместе с мыслями застыло соляным столпом. Только в глубине головы возникали и тысячекратно отражались от кости жертвенные панические крики из геены огненной. — Это, несомненно, важное событие, но на данный момент имеется недостаточно информации, чтобы адекватно оценить, — выход каждого слова давался туго, у его рта был запор после поглощения слишком грубой мозговой пищи. Слишком плохо, хотелось домой, домой, домой. Нужно было смотреть в зев камеры или хотя бы в глаза держащей микрофон кляксе, но все силы уходили на то, чтобы удержаться на ногах. Зрение взбивало толпу в миксере и размазывало по внутренней части глазниц. — А как насчёт… — как её остановить, сука, почему нельзя убивать людей открыто, среди бела дня, чтобы показать свое настоящее отношение к этому пиздецу? Почему нужно было позорно скрываться в гаражах, пустых кабинетах, подвалах, чтобы вершить настоящее правосудие? Хотелось просто взять и ебнуть ей кулаком в челюсть, чтобы выключить заводной механизм и не дать словесной жидкости вытекать из клапана. В собственном теле становилось слишком тесно. — Я не собираюсь это сейчас обсуждать, — острое слово вышло с недостаточной силой. У суки не подкосились ноги и она не начала кашлять густой тягучей кровью на асфальт. Если выражение её лица изменилось, Робин этого нихуя не заметил; смотрел на мининотер под задранным рукавом, чтобы одним нажатием вызвать охрану и посмотреть на пресечение вредоносных действий в реальном времени. Если бы репортёрша ничего не поняла, он бы точно не сдержался и совершил публичную экзекуцию прямо тут — показ доминантности, почему он должен быть не разрешен ему в стране, которой он, блять, правит? Британия оставалась такой чужой. Не получалось обмазаться её культурой и точно её запомнить, потому что она не ощущалась вообще нахуй никак. Тошнота, тошнота, тошнота. Тошнота оставалась в движении и рвота текла по венам медленнее крови, пока он шёл вперёд, как ему и было положено. И толпа расступалась, как Красное Море, и Моисей продолжал вести подконтрольный ему народ по пустыне уже целую вечность. Попытался сфокусировать взгляд на чем-то другом, чтобы удержаться в реальности ещё ненадолго, а потом забраться в кабинет, протолкнуть руку в тугой ящик стола и отчаянно проглотить ещё несколько таблеток ксанакса. Главное — пережить переход от одиночества к одиночеству через броуновское движение человеческого месива. Репортёры — того уебка из БиБиСи, допрашивавшего его в прошлый раз, не получилось достать глазами — продолжали свои попытки отгрызть от его слов истекающий кровью сырой кусок и сплюнуть его на чужие тарелки с питательным соусом из своей слюны. Повсюду, как бактерии и вирусы, умирающие без хозяина. Где-то должны быть разрозненные островки полиции. Где-то должны быть подконтрольные ему узлы, способные привести к образованию раковой опухоли. Когда — если — придет правильное время, её наконец получится вырезать из организма страны. Тело со шрамом лучше, чем тело с отравляющей его гнойной полостью, разъедающей ткани благодаря невозможности интегрироваться. Как мигранты. Бля, да он сам мигрант, но на порядок выше мусульманских социальных паразитов, наполняющих и перевирающих современную Британию и то, чем она когда-то была. В итоге получилось найти их глазами — две башни с натянутыми над ними высоковольтными проводами, его личные несомненные машины. И, рядом с ними — темноволосая фигура со вставками из металла и пластика. Её нельзя было охарактеризовать ни как репортёра, ни как высшую инстанцию, способную дать подконтрольным ему автоматонам пизды, ни как неизвестного ему члена Парламента (хотя в этом случае влагалища Парламента). Сразу же в грудь изнутри толкнулось очередное щупальце страха. Ещё в начале пребывания за границей Андерсон привык опасаться возможных вредоносных элементов. Был уверен, что когда имитация друга пригласит его домой, обязательно накормит его едой со снотворным и перережет горло, как только оно подействует. Этого так и не произошло, но могло бы. Поэтому и неизвестная тоже могла бы к чему-то привести — знать бы только, к чему именно. Шанс того, что она пришла сюда по собственной инициативе и начала разговор с Джеем и Ди — Джеем Ди Вэнсом? — был меньше, чем средний размер члена в Китае. Кто организовал встречу, место которой изменить нельзя? В голову приходил, прилетал, выстреливал только один человек, с которым она могла быть связана. Малькольм, трахать его и всю его семью внутривенно, МакГи. Ненависть к нему жужжала в мозгу вне зависимости от наличия или отсутствия его связи с окружающим миром. Он не ликвидировал его даже не из-за того, что боялся волны жидкого поноса со стороны общественности. Просто этого уёбка было найти тяжелее, чем официальные подтверждения того, что евреи управляли Америкой и с демоническим упорством сумасшествия собирались закопать её в чернозём навсегда. Тем не менее, они существовали, как и Малькольм где-то там, в заплесневелых стенах и сухих пыльных углах, пожирая пауков. Эта сука, удаляющаяся в пока что неизвестном ему направлении, могла вывести его на след шотландского уёбка. Направление, по которому двигаются крысы и тараканы, может указать на местонахождение вкусного разлагающегося трупа. Но даже если он получит информацию о том, как её зовут, чем она занимается и куда надавить, чтобы её оболочка треснула и из внутренностей вытекла тонкая струя эксклюзивных страданий, что делать дальше? Вести задушевный разговор, отрезая палец за пальцем и ломая кости, чтобы она выдала местонахождение или другую известную информацию о МакГи? Проявить скрытность и самому попытаться раскопать кротовую нору, чтобы найти семьдесят килограммов шотландской свинины? Был только один человек, с которым можно было выстроить плотную стратегию. И он находился не на этом плавающем пятне маслянистого гноя посреди моря из слёз нелегальных мигрантов. Даже не на этом континенте. Гниение российского монолита заживо началось после смерти одного из просуществовавших слишком долго в живущем состоянии правителей. Робин не запомнил его имени, оно имело значение только как подтверждение повторения истории. Его паразитические щупальца остались последним клейстером, сваривавшим вместе несвязанные земляные фрагменты, и после их исчезновения пришли в движение неизбежные шестерёнки республиканского дрейфа. Югославия фрагментировалась без Тито; Россия распалась на атомы без него. Иногда Андерсону хотелось прикрыть глаза и подрочить на фотографии и видео тех великих войн. В результате одной из них земля истекла кровью, и рваная рана разделила один из первоначальных осколков на две дроблёные части. Неровно отрезанного младшего брата назвали Западноуральской Республикой и поместили в формалин на следующие тысячелетия. Иногда у Робина получалось увидеть президента этого обезображенного, но по-странному живого близнеца, и если бы сексопатологи охарактеризовали его предпочтения как нормальные, у него бы вполне получилось на неё подрочить. Прискорбно с одной стороны, выгодно с другой. Часы ознакомления с британской версией мировой истории, часы переговоров в сотнях одинаковых комнатах и дни гниения в кровати, где единственным подвластным ему занятием было прокручивание имён, дат и количества трупов после геноцида помогли прийти к единственно верному выводу. Их курсы могли бы сойтись в одной точке. Или же его гравитация помогла бы превратить астероид ЗУР в один из спутников. Вместо Восточного Блока середины двадцатого века был бы Западный, если постараться получше. Harder, better, faster, stronger. Только бы пережить этот пиздец внутри груди, который вскипает кровавыми пятнами и не даёт действовать с прямолинейной решимостью. Из одного угла черепной коробки в другой толкалось одно: только бы пережить, пережить, пережить. Потому что иначе сердечная мышца не потащит на себе сердечного Андерсона. Траектория сменилась. Шагами начертил прямой угол на камне и встал лицом к лицу с камрадами. Лица выглядели такими же заёбанными, как и его собственное — дроблёное кривое зеркало, показывающее, кем он сам мог стать, если бы родился в другое место в другое время в другом теле. Очередное внезапное осознание чуть не заставило схватиться за сердце. Они ненавидели его. Презрели. Хотели сбросить его со своих плеч, как мешок с мясом, чтобы он ударился об мостовую с мокрым шлепком и разбрызгал на них остатки денежной крови. — Что за женщина с вами разговаривала? — ёбанная кладка под мостовой закручивалась в морской узел и отражалась в небе бесконечной серой шахматной доской. Белые офицеры смотрели на белого короля снизу вверх, не меняясь в покрашенных деревянных лицах. Два хода наискосок — шах и мат, больше некуда двигаться, кроме границ доски, за которыми проход в Гиперборею. Холодно. Почему в это время в ёбанном Лондоне так, сука, холодно? — Частный детектив Алисия Вонг, — Ди отвечал с насмешкой, наверное, пародировал её манеру речи и бессознательно передавал Робину дополнительные сведения. Он хотел сожрать её костный мозг и расстрелять всех на Трафальгарской площади из пулемёта. — Найдите информацию, — бросил через плечо, не смотря им в глаза, мышцы волокнисто сводило и начинало тошнить. Хорошо, что он сам не жрал мясо Ребекки. Возможно, они засмеялись. Может, плюнули ему вслед. Может, пронесли через мозг катафалк ругательств и сглотнули их, оставляя зернистый след во рту и пищеводе. Об этом нужно было забыть, чтобы не наброситься на так называемых людей перед зданием. Нужно было открыть мининотер, напечатать сообщение и наглотаться холодного воздуха, представляя, как импульсы проходят через шторы молекул и границы стран. Она встанет со стула, переварит буквы и выберет нужное время и место. Переговоры, бля. Пока живы притворяющиеся людьми раковые опухоли, управляющие ими жиды и — в неизвестной пока локации, бессмысленно существуя и давясь ресурсами, родившийся для финального мирового забоя — Малькольм МакГи, им будет о чём поговорить.