Семь шагов за горизонт

He's a real nowhere man Sitting in his nowhere land Making all his nowhere plans for nobody Doesn't have a point of view Knows not where he's going to Isn't he a bit like you and me? Nowhere man, please listen You don't know what you're missing Nowhere man, the world is at your command

The Beatles — Nowhere Man

Как только все цифры на часах в углу экрана сменились на абсолютно одинаковые дыры от пуль — нули, размеренное течение жизни Малькольма МакГи прервал крайне важный день. До этого, конечно, в его жизни тоже были важные дни. Тем не менее, они имели существенное, неоспоримое отличие от этого дня. Когда в прошлом Малькольм смотрел на календарь и думал: «Да, это будет действительно значительный день», он ещё работал на MI6. Это имело свои плюсы: во-первых, чаще всего ему не приходилось самостоятельно составлять план, и он следовал указаниям свыше, которые стержнем удерживали его между своих пальцев и выводили на экране событий чёткие контуры плана. Во-вторых… Это, возможно, было даже лучше первого пункта, так как МакГи, несмотря на другие недостатки, не считал себя глупым и был полностью в состоянии самостоятельно придумать последовательность действий. Итак, во-вторых, он имел чёткое понимание, записанное его собственной кровью под кожей на прилегающем к мозгу черепе, что если что-то пойдёт не так, ему помогут. Если вдруг не справится с важной задачей (как тогда, когда Андерсона чуть не переработали в получеловеческую кашу — блядь, лучше бы он тогда не лез и позволил ему сдохнуть), его схватят за длинные волосы, как при минете, и вытащат. Дистанционно, может, напрямую, но не оставят в беде, как особо ценный элемент. Теперь, конечно, на подобное не получалось надеяться. После перипетий с Робином он в разлаженном состоянии принял окончательное решение соскрести с себя желтоватый зубной налёт службы на благо нации. Тяжело было поверить, что давным-давно он не только не ощущал ненависти к этому человеку, а еще и находил в своём сердце некие позитивные чувства к нему. Надеялся, что вся его тяжелая кропотливая работа по разрушению юнионовских систем не пойдёт насмарку. Была почти железобетонная уверенность в костях, что Робин Андерсон превратится из искорёженного мигранта, отличающегося от других ему подобных только цветом кожи, в почтенного гражданина Великобритании. Сперва всё шло успешно — основанная Робином страховая компания давала приличную прибыль, он даже стал довольно известной в отдельных кругах фигурой. Однако месяцы пребывания на свободных берегах превращались в годы, а МакГи упорно не видел никаких изменений ни в идеологическом, ни в душевном состоянии человека, которого он лично спас из заражённых чумной тиранией когтей американского зверя. Сперва, естественно, винил себя. Думал, что не давал Андерсону незаменимого для полноценной интеграции внимания. Всё же в силу незнания многих известных британцам вещей он напоминал неопытного ребёнка. Внутри МакГи из-за этого — или, может, в силу других обстоятельств, слишком много цемента залили в полость памяти с тех времён — инвазивным видом животного развелась странная губительная привязанность. Такого Малькольм до этого не ощущал к другим коллаборантам, да и к полноценным коллегам, признаться, тоже. Она пожирала ростки шотландской пшеницы каждый раз, когда американский психопат на корню обрубал любые попытки играть по правилам страны и — самое главное — смотрел в тускнеющие глаза не с прежним страхом, а с коррозионной ненавистью. А потом после очередной ссоры он ушёл, просто взял и ушёл. Тогда, заливая рваную рану души бурбоном, Малькольм, думая, что больше никогда его не увидит, поклялся, что впредь не совершит подобной ошибки. Должен начать видеть в пешках только пешки, а не будущих ферзей. Разорвать брыжейку, привязывающую его к кишечнику спецслужб, и развеять по ветру остатки себя с вершины Бен-Невис. Потом забаррикадироваться в собственной квартире, как помойная крыса, расцарапывая слепые внутренности от мокрого отвращения к себе, и переосмыслить своё видение контроля. Да, не секрет, что многие протесты за долгую, истекающую кровью и лимфой историю Британии были организованы дорогим сердцу MI6. Эти милые леди и джентльмены до сих пор удерживали металлические иглы проводов даже в его позвоночнике, досконально известными методами контролировали его и давали чёткую уверенность в том, что теперь он уже никогда не останется один. То, что должно было случиться сегодня, было тоже организовано членом этой прекрасной организации. Теперь уже бывшим. Членом по имени Малькольм МакГи. Было спокойнее от того, что он не зря копил деньги и отказывал себе во всём ради того, чтобы заплатить отдельным зёрнам человеческой массы. Прикрыл на секунду глаза — по слизистой резанула боль, такое часто бывало, когда слишком долго разрезал зрачками экран и выстраивал план за планом из чешуек пикселей — и под мембраной век загорелось шествие. У них должно было получиться смять репутацию Андерсона в человеческий хаггис и размягчить его в маринаде нечеловеческой паники. Нужно, чтобы стал мягким, податливым. Тогда в игру и вступил бы МакГи. Он так и не узнал, что именно случилось с Вонг. Подключиться к модифицированным частям тела не представлялось возможным, как бы он ни старался и ни бил кулаком по бесчувственной коже стены. Её усилия, тем не менее, не пошли насмарку. Она успела передать МакГи самый важный ресурс в современном мире — информацию. Если имелась она, можно было получить доступ к чему угодно. Если имелся адрес определённого дома на определённой улице, можно было нанести туда визит и непринужденно побеседовать. Позже. После того, как острый перец будильника разорвёт ушные отверстия и стечёт вниз по шее через несколько настолько нужных часов.

* * *

Свет! Люди! Человеческий звук! Это невозможно было выдержать, такое не выдерживают. Бросил неровный трясущийся взгляд на кривое зеркало отполированной столешницы — бледное нечеловеческое лицо моргнуло обратно сквозь толщу дерева, обнажая расширенные зрачки. Робин Андерсон хотел разгрызть зубами каждое органическое соединение там, внизу, и — взрывался. Летел через всю вселенную, надеясь сбежать далеко, больше не слышать, не чувствовать, отключить восприятие, как модифицированные. Осыпался снегом на застывшую верхушку Килиманджаро. Вдохнул замёрзшую воду полной грудью, забивая кристаллами лёгкие и стараться охладиться. Дыхание тянулось медленно, не получалось заполнить пустоту в груди и разнести кислородную заразу по всему организму, чтобы руки двигались и ломали шею за шеей. Красная линия лондонского метро затянулась на шее и передавила вены с артериями. Удушение, естественно, произошло не сразу. Когда Робин разбил заслонку сна и орган за органом выпотрошил сознание, вытаскивая воспоминания, паники не было. Только удовлетворение от убийства Вонг и последующей разборки устаревшего механизма на запчасти. Есть отравленный электрическим воздействием мышечный корм Андерсон не решился. Отдал Эниоле — посчитал, ей уже будет всё равно, чем заполнять вечную пустоту в желудке. Ужаса не было и в чреве автомобиля, когда он прокручивал в голове варианты того, как поступить с электронными вставками. Сжечь? Выброс загрязняющих веществ привлечёт ненужное внимание. Закопать? Тогда отследить их и связать с ним будет проще пареной репы, особенно, если ты — Малькольм МакГи. Самым разумным казалось разделить все микросхемы на определенное количество частей и надёжно спрятать в различных уголках Лондона или, если понадобится, всей Британии. Единственное, чего не хватало для воплощения плана в жизнь — время. Его никогда не хватало, даже больше, чем ксанакса и жизненных сил. Что-то вне контроля Андерсона пожирало время, перерабатывало его в пустые часы прокрастинации, когда он застывал в имитации статуи самого себя на Парламент-Сквер и отключался, обгладывая мысль за мыслью по кругу, как парнокопытное жвачку. Уже после того, как дверь рабочего места закрылась за ним и отрезала от враждебного внешнего воздействия, получилось в полной мере себя поблагодарить за то, что прибывал на каторгу ни свет ни заря. Первопричиной была нужда отгородиться от беспричинного трения об другие шестерёнки в парламентском механизме, но не это заставило Робина выпустить из сжатых лёгких спертый выдох облегчения. Потом это облегчение, естественно, сменилось мраком, от которого тело морозно тряслось и хотелось проткнуть глаз пальцем, чтобы добраться до мозга и уже там, в мягкой кашице, щёлкнуть выключателем, чтобы всё это прекратилось, прекратилось, прекратилось. Получилось слегка расслабиться от того, что его не настигнет волна гноя из его главного врага и самого глубинного страха — реальности. Андерсон сидел за столом, просто сидел за столом, одобрял очередные разрешения на депортацию легальных мигрантов, — ну что же это за хуйня, блядь, как же хочется свернуть всем им шеи и заставить жрать собственную печень, — когда какой-то ублюдок ритмично ударил по двери несколько раз. — Войдите, — глаза всё ещё буксовали в серой грязи слов. Ширма, защищавшая его от человеческой массы за стенами кабинета, отъехала в сторону, и от стены отклеился неровный акварельный силуэт Рамиреса. Светло-коричневая кожа почти нездорово побледнела — разбавили молоком. Зрачки расширились, нервно напирали на невспаханные поля радужек. Что-то происходило без его ведома. — Протестуют, сэр, — выплеснул мокрый картон в ушные раковины Дарио, как в дешёвой комедии. Реальность ситуации не сразу вписалась в мозговую окружность. — Как обстоят дела с полицией? — не хотелось узнавать причину заражения. Если она есть, значит, он уже совершил непозволительную ошибку, позволив заполненному дрожжами тесту подняться, не придавив в самом начале до гнойных брызг мучных кишок. В Юнионе такого бы не произошло. Они бы даже не помыслили выплёскивать отходы своего недовольства на общественные улицы вместе с использованными прокладками плакатов и пережеванными вдоль и поперек слоганами. — Ведётся сопротивление, должны скоро увеличить количество нарядов, — уклончивые ответы, конечно, чего ещё ждать от Рамиреса? Сжечь, смешать прах с порохом и выстрелить в стаю уток на кембриджских холмах в неизменной флэт-кэп. Андерсон прямо сейчас мог выйти в коридор и выглянуть в окно. Рассмотреть с помощью функции увеличения на очках, как главные защитники Британии достают из-за пояса толстые твёрдые Glock 17 и стреляют серой спермой пуль без предохранителя-презерватива. Мог бы даже попытаться разглядеть изогнутые серпы улыбок на лицах и молоты напряжённых взглядов. Но даже сама возможность того, что происходит что-то, что он не способен контролировать напрямую, заставляла внутреннее скользкое мясо сжиматься в пульсирующий комок и прижиматься ближе к стенам тела-раковины, чтобы никогда не выползти за его пределы. Казалось, что если бы получилось увидеть всё, как оно есть, у него сразу же случится сердечный приступ. Тело обмякнет и свалится вниз, прямо в кипящую гущу человеческих зёрен, и главная цель противоположного течения — его тотальное уничтожение — будет достигнута. Нужно было только подождать, когда Рамирес выйдет из комнаты, и тогда всё сразу получилось бы уладить. Почему этот уёбок не уходит? Смотрит, блядь, своими лягушачьими глазами, в них ни одной мысли, вообще нихуя, кроме слепого желания наживы. Отражение Ребекки в кривом зеркале, где большинство черт исказилось до неузнаваемости, но глубинная суть осталась той же. По телу от мозга до пальцев ног пробежала холодная струя. Да, они все одинаковые, как бы Робину ни хотелось верить, что это не так. Нет никакой успокаивающей дихотомии. Раньше он был уверен, что разные стороны обязательно мыслят по-разному, потому что главная политическая мысль, как домино, толкает другие и кардинально влияет на мышление отдельно взятого человека. Неужели это было не так — или хотя бы не совсем так, как ему доказывало наслоение собственных представлений о жизни на накопленный годами опыт? Перестраивал ли он воспоминания, чтобы вписать их в каноны мировоззрения, или воспоминания перестраивали его и ломали мозговые клетки ради собственных неизвестных целей? — Есть какая-нибудь прямая трансляция событий, к которой я могу подключиться? — глупый вопрос. Конечно, блядь, есть, её не могло не быть, иначе Твидлдам и Твидлди с полицейскими значками не смогли бы включать и отключать камеры с такими же трансляциями для его личных (или всебританских?) целей. Опасно, опасно, опасно. Вот в Юнионе он не был бы, как на ладони, никто бы не увидел, никогда не узнал, а трупов за закрытыми дверями домов и кабинетов становилось бы всё больше и больше и больше и больше и больше и больше и больше и больше и больше и больше — Разберитесь, чтоб меня подключили, без прямых переговоров со мной, — за все время он не сдвинулся со стула и не пошевелил ни одной конечностью, но неожиданная усталость перемалывала кости, как после марафона. Самого первого марафона, после которого грек, чьё имя Робин благополучно забыл, просто сдох и не узнал результатов своего деяния. Дарио не успел ответить даже на первый вопрос, стоял воспрещающим превышать скорость дорожным знаком и пластиково смотрел. Череп сдавливали со всех сторон сложной системой гидравлических прессов, мышцы в теле твердели и превращались в туго скрученные провода, по которым каждую секунду пропускали тысячи амперов электрического тока. Какие изменения отражались на экране лица во время сочащихся мелкими болезненными искрами изменений? Лишь бы Рамиресу было похуй, тогда время ожидания перед уходом уменьшится. — Сейчас. Же. Острые куски словесного гравия царапали пересохшее до состояния доисторической окаменелости горло. Еле получилось записать медленными глазами движение в противоположную от него сторону. Двигающийся медленнее света звук закрывающейся двери запустил часовой механизм. По вращению его невидимых шестерёнок рука потянулась к ящику стола. Нож, который он так и не применил на Ребекке, отправился в карман — пригодится. Второстепенно. Главным был ксанакс, пожалуйста, бля, пускай хотя бы в этот раз получилось задавить проклёвывающиеся домыслы. За несколько секунд до этого Андерсон был уверен, что безразличие Рамиреса ему на руку — приведёт к ускоренному перемещению ксанакса в ротовое отверстие. Сейчас, когда блистер смотрел на него пустыми глазницами ячеек из-под таблеток, уверенность жидко растворялась. Если бы он остался, можно было бы вытащить из плотно закрытых створок мягкое мясо утешения. Заставил бы что-то сказать, спик послужил бы синтезатором голоса для заранее придуманного Андерсоном текста, но даже этот симулякр взаимодействия был бы лучше, чем тишина. Закрыл рот ладонью, чувствуя губами пустынную сухость кожи, и глотнул таблеточные гроздья. Опять. Как птенец глотает пережеванную матерью пищу, а потом теряет баланс и выпадает из родного гнезда, и падение длится всю оставшуюся его жизнь. Экран перед глазами светился уже некоторое время (какое, определить точно не получалось — восприятие уже давно разнесло на отдельные кварки), звук лез в голову через все отверстия сразу. Ноздри, рот и все поры на лице превратились в уши, внутри мозга гудел невидимый рой пчёл и мешал осознанию. Движение пикселей напоминало кипящий суп из коровьих кишок. Андерсон изо всех сил старался не обращать на него внимание, хотя сам, бля, попросил изнасиловать свои глаза потоком кадров. Подтянулись другие бравые отряды, где-то там были и Вестлер с Савичем, хотя это нихуя не их компетенция в целом была. Может, им просто нравилось смотреть, как во все стороны разлетается плоть после контакта с пулями, Робин этого не знал. Интересно, как люди с похожими настроями — он и исполнители функций, две рибосомы под контролем ядра, могут настолько радикально быть отстранёнными друг от друга. Несмотря на количество проглоченных льдин ксанакса, синтетическое расслабление не мариновало мышцы. Ещё немного. Как тогда, в Юнионе, когда он умолял себя написать ещё одну строчку для диплома мастера электрической инженерии, представляя, как вместо бумаг с диссертацией заносит в кабинет P7 и разъебывает голову преподавателя в кровавый фарш — непрожаренный sloppy Joe. Там, в университете, он так и не смог присосаться к другим человеческим существам и занести это в личный каталог под заголовком «Дружба». Просто садился на автобус после занятий и возвращался в скелет общежития с книгой на коленях. За пустые часы одиночества он осилил и «Майн Кампф», и «Международное еврейство» Форда, и бесчисленные подтверждения торжества Западной культуры, от которых гордость трепетала в груди, как на ветру, и по всему телу семенами прорастали мурашки. Потом чаще и чаще получалось молча стоять в обсуждающей далёкие от него концепции группе, чувствуя себя одновременно отдельным блоком и частью пирамиды-усыпальницы, и становилось спокойнее. Улыбался всем, все улыбались ему, и из отдельных зубов в улыбках получилось выстроить репутацию. Почему тут не вышло? Почему тут не вышло, мудаки? Глупый вопрос. Робин понятия не имел, почему вообще задал его в пустоту в кабинете, голове и груди. Потому что ответ на него он уже знал заранее. Малькольм хорошо умел убеждать людей. Это была его работа. Он смог убедить Андерсона тогда, много (а сколько на самом деле?) лет назад, что микроскопические проблемы повседневности являются важнейшими упущениями в работе государства, и исправить их может только тотальная революция. Кормился аккуратно взрощенными существующими убеждениями и прибавлял к ним собственные мазки. Но он так и не смог убедить Робина в том, что он британец. Не смог вытащить из себя фрагмент британской души и вживить его в податливое тело. И неудивительно, блядь, это было невозможно. Он мог сколько угодно восхищаться ископаемыми останками культуры, которые где-то ещё гнездились в настоящих британцах, но не знал, как правильно на них нажать, чтобы достичь той же реакции, что и дома. Привычная отчуждённость увеличивалась и росла, разрасталась в терновый венец. Он поглотил его полностью, без древесного остатка. Надеяться на большее не приходилось. Устал. Просто устал. Убийства были в большинстве своём спланированными, систематическими, но система дала масштабный сбой. Под окнами многовекового Парламента расцветала новая чёрно-серая плесень. Когда-нибудь она доберётся и до его кабинета, и Робин Андерсон задохнётся прорастающими в лёгких спорами. Премьерское мясо превратится в грибницу new world order. Недостроенный тоталитаризм рассыпется, хрупкий, глиняноногий. Хотелось сказать «только через мой труп» и проглотить ещё таблетку, пока сумасшедшие шестерёнки яростно вращались на экране и пугали до полного распада надежды. Просто они предвещали, да, предвещали. Кассандра коллективного разума без прикрас обещала, что момент, когда его труп обезобразит стерильный хлебец стола в морге и прольёт на него ритуальную кровь на Песах, уже почти пришёл. И уже нихуя ты с этим, Робин, не сделаешь. Ни одна таблетка не поможет тебе вытащить это знание из червивого мозга. Всё кончено, мой уже далеко не юный друг.

* * *

Солнце, до этого до рези обливавшее глаза кислотой лучей, успокоилось, как под валиумом, и даже с какой-то нежностью облизывало глазные яблоки. Малькольм прикрыл глаза, чтобы лучше воспринять действительность. Устроил антракт для обдумывания предпоследнего акта марлезонского балета. Наконец он поднялся из дыры в чреве жилого комплекса, где он провёл изматывающие месяцы, выживая на растворимой лапше, воде из-под крана и полубредовых фантазиях о том, как Эниола сливается с ним в одно целое. После выхода из пещерной квартиры солнце наконец помогло ему рассмотреть то, от чего пришлось отказаться в пользу временного исчезновения с радаров. Это был он, это был Лондон. Когда-то давно, задолго до предшествующих политической карьере попыток интеграции, Робин выдвинул интересную идею — по крайней мере, ранее Малькольм ничего подобного не слышал. Началось с того, что он неуверенно, почти исчерпав существовавший когда-то запал, отрицал наличие у Соединённого Королевства какой-либо культуры. Уверял, что всё, что ранее можно было охарактеризовать как культуру, на данный момент кануло в канализационную Лету и больше не всплывало на поверхность. После этого уверял, что в Британии не могло даже возникнуть стойкой оловянной культуры из-за отсутствия достаточного количества гор. Приводил в пример более утонченное и глубокое развитие культур на покрытых разбросанными каменными позвоночниками ландшафтах. МакГи тогда с трудом подавлял желание его задушить. Культура-то, сука, была. Была и сейчас, под солнцем, под недостаточно голубым для оттенка Юнион-Джека небом, над и под ногами людей. И даже в его крови, волосах, которые он время от времени, ругаясь, выпрямлял, не в силах выдержать кудрявую текстуру, она была. На уровне отдельных кварков и глюонов, из которых состояло большинство материи на этом земляном фрагменте. Сукин сын Робин обожал рассуждать о том, насколько охуенен Юнион. Да, несомненно, каждая культура по-своему особенна — картины со стен покинутой им тератомы квартиры были тому доказательством — но также нельзя было отрицать и то, что географическая изоляция Великобритании привела к формированию чего-то особенного. Единый британский организм можно было вообразить себе как северно-южный континуум с медленно меняющейся — но не испаряющейся, как безмозгло изрекал янки, культурой. Несмотря на различия между отдельными точками на поверхности острова и их значимостью — например, здешние отличались от жителей Ньюкасла сильнее, чем те от индивидуумов из Глазго — но что-то общее, что нельзя было разъяснить в двух словах гниющему за заваренной дверью разуму Андерсона. А если подумать лично о нём самом как о (наполовину) шотландце, что-то глухо сводило в сердцевине и сладко толкалось в отвечающий за гордость отдел мозга. Андерсон, кстати, знатно охуел, когда узнал о том, что мать МакГи англичанка. Кольчатые черви его вопросов ещё долго вспахивали рыхлую землю мозга, он понятия не имел, как выдерживал эту словесную пытку месяцами. Британцам вокруг было резко похуй, если не считать пару-тройку шуток про мать в старших классах перед экзаменами GCSE. Малькольм слишком долго не видел никакого света, кроме электрического — даже не хотелось пользоваться старым добрым Тьюбом, хотя на нем он бы быстрее пересёк километры улиц и добрался бы до указанных координатов. Вместо этого пришлось направиться к автобусной остановке, стараясь игнорировать взгляды окружающих. Возможно, это сыграло свою роль. Он слишком явственно понял, чего сознательно себя лишал, пока многоножки дней сегментированно ползли за окнами одна за другой. Прикрепленные к человеческим телам наборы глаз вращались в глазницах на фоне зданий, асфальта и подвешенных кишечников линий электропередачи, оценивали круги под глазами, побелевшую кожу и не подходящую под погоду одежду. Раньше, во времена службы на благо государства, это бы напрягало, но блядь, Малькольм соскучился. Он слишком явственно представлял, чем живут эти люди. Естественно было предположить, что окружавшие его не думали об этом каждую секунду вместе с каждым вдохом и сокращением сердечной мышцы, но что-то всё-таки бессознательно заставляло их поднимать изнашивающиеся тела с постелей в жилых капсулах день за днём. Возможно, будничная хуйня: хруст челюсти жены при столкновении с кулаком, когда команда проигрывает футбольный матч. Может, что-то из другой плоскости: гордость за то, что хоть Андерсон и топит страну в канализационном потоке, они все равно независимы от Европы, как во времена предков. И они выдерживают, каждый день выдерживают, как при Блитце — может, не потому, что хотят, а потому, что иначе смерть криво разгрызёт трахею, но всё равно стоят. Stiff upper lip. И у него, наверное, тоже так получается. На самом деле хуй его знает. Мерный нарастающий электрический шум разразился в ушах — автобус приземлялся на надземную станцию, в сверкающих боках отражалась мраморная плитка. Скоро должны были открыться ограждения, чтобы человеческий поток пересёк ров прогалины между транспортом и остановкой и влился в яйцеклетку салона. Ещё что-то кольнуло в сердце — инновация. Во времена предков никто никогда бы не смог представить подобного. Индустриальная революция! Пышущие огнём гиганты заводских труб, бесконечные кольчатые щупальца проводов, металл, стекло, пластик! Государство сгнивало, но податливые машины едва ли были в этом виноваты. Вот отдельные люди — да, и сколько бы они ни отшучивались неизменным banter и не забивали телеэкраны концентрированным враньём, надежда была не на их стороне. В конечном итоге они обманывали самих себя больше, чем народ. Да, Малькольм сам в своё время наебал приличное количество людей. Сколько женщин он затащил в постель ради данных? У него прямо сейчас могло быть с десяток детей, ничего не знающих о бате. Может, это и к лучшему. Вряд ли он многому смог бы их научить. И вот Лондон плывёт под ногами, и они в небесной ладье пересекают его концы, от центра до Ист-Энда или от Ист-Энда до центра, он просто потерял ориентацию в пространстве и слепым щенком тыкался в точку на карте по навигатору. Подавлять нарастающее шипящее нетерпение получалось хуже, чем когда-то давно, когда ждать и высматривать человека по наводке нужно было часами. Отвернулся — объект прошёл мимо — начальник сносит голову с плеч, и брызги крови закрашивают белые прогалины в Юнион-Джеке. Ладно, прошло. Эниола отдавалась в сердце минным осколком. Жаль, не получилось передать ей сообщение через Вонг. Оставалось надеяться, что то, из-за чего она так и не вышла на связь, пришлось пережить не зря. Станция за станцией автобус пережёвывал дорогу и, не в силах больше поглощать, остановился на очередной небесной платформе. Устричные створки двери раздвинулись, и МакГи ступил на облачный мрамор. Ноги измерили напоминающую гигантский зуб вымершего животного — например, демократии — поверхность, спустились по струящейся вниз ленте лестницы. Гул уверенности нарастал оборот за оборотом. Напоминал ли он со стороны спешащего на свидание влюблённого? Если учитывать, что он видел Марию там, внизу, едва живую, но всё ещё существующую, это можно было интерпретировать таким образом. Уайт-Стрит. Он должен был выложить всё, абсолютно всё, что прилипло к мозгу изнутри за годы. Во-первых, донести в доступной форме, как же он его заебал. Во-вторых, предоставить все доказательства, которые имелись на данный момент — МакГи был уверен, что это спровоцирует Андерсона на разглашение ещё большего количества информации. Был уверен ещё и в том, что слишком хорошо знал Робина. Если всё, в чём Малькольм был уверен, было правдой и не изменилось за время отсутствия контакта, если выводы из анализа поведения Андерсона не оказались ошибочными, он просто не выдержит. Да, может, использовать его посттравматическое стрессовое расстройство против него — не самый морально оправданный поступок, но это была война, а на ней все средства хороши. В прошлом ради помощи Британии приходилось становиться на колени и глотать член, давиться собственной густой слюной и чужой соленоватой спермой, чтобы предотвратить разглашение государственной тайны. По собственной инициативе. Если бы старина Скотт, шеф, начальник или босс, как кому удобно, был жив, похвалил бы его за план сдвига фигуры премьера с доски. Достал из кармана пакетик Jelly Babies и сосредоточенно перемолол зубами несколько разноцветных желатиновых выкидышей. Сладкая детская кровь испачкала зубы и язык. Конечно, доподлинную реакцию невозможно было предугадать. Но закончиться всё вне зависимости от развития событий должно было хорошо. Может, под давлением Робин бы изменил курс движения партии, воплотил менее ебанутые законы и вытащил Британию из болота. Может, вообще покинул бы пост премьер-министра, ушел из политики и прожил бы остаток своих дней в деревне в Лесото с населением в пять с половиной человек. Написал бы автобиографию, за которую бы с ненавистью платили бывшие противники, и жил бы себе припеваючи, оставив чужую страну в покое. Может, и МакГи пора начать писать мемуары. Обывателям, наверное, будет интересно прочитать во многом выдуманные и обрезанные, как еврейский младенец, цензурой — а как же иначе — рассказы из жизни агента спецслужб. Небо слегка темнело от стекловаты туч — неизменный лондонский ливень приближался. Что там об этом говорили битлы? Если солнце не придёт, придётся загорать, стоя под английским дождём. Я-то загорю, думал Малькольм, по привычке фиксируя детали окружающей среды, а непривычный лаовай поджарится. Чем ближе Малькольм подкрадывался к Уайт-Стрит, тем меньше людей было видно на улицах. Знали ли они, рядом с кем каждый день пьют апельсиновый сок, вывешивают бельё, обсуждают законопроекты и курят дешёвые сигареты с имитатором табака? Бессмысленный вопрос, потому что если бы знали, то давно бы уже что-то сделали. Разбитый сколиозом дорожный позвоночник опять изогнулся, ноги последовали за изгибом. Направление задавала потёртая металлическая табличка с надписью «Уайт-Стрит». Номер двадцать шесть. Номер двадцать четыре. В какой-то момент движение телесной машины ускорилось — поглощённый сахар дал о себе знать, или нетерпение наконец победило над холодным расчётом, или затекшему телу просто захотелось размять мышцы. С быстрого шага Малькольм перешёл на бег. Тяжело было заставить ноги слушаться парящего сознания, но каждый раз, когда они отрывались от земли одновременно, он летел. Лондонский ветер подталкивал в спину — помогал. От отсутствия физической активности можно было ожидать, что вот прямо сейчас он остановится и будет дышать, как пловец после задержки дыхания под водой, но он не останавливался и тактической ракетой летел вперёд, вперёд, вперёд. Горло и лёгкие рвало от холодного воздуха. Волосы ржаво-оранжевым морем катили волны по ветру. Жизнь. Это была жизнь. Двадцать. Восемнадцать. Ещё несколько взмахов лопастями ног, и путешествие на запад закончится. Шестнадцать. Четырнадцать! Усталость раздавила тело в полной мере только тогда, когда часовой механизм полностью сдал обороты. МакГи глотал воздух, как в первый раз, как будто мать только что его родила и он должен во что бы то ни стало научиться дышать, иначе просто умрёт, даже не начав жизнь. А всё-таки он ещё так молод. Даже после того, как организм восстановил резервы кислорода, сердце продолжало загнанно стучать. В это время Робин уже должен был быть дома, и тем не менее МакГи всё равно сосредоточенно, считая до шестидесяти, выждал минуту-две для гарантии. Сначала хотел постучать в дверь, как положено в цивилизованном обществе, но инстинкты спеца взяли верх. Изгибаясь ветвью хлопкового дерева, обогнул непривычной для него конструкции здание, добрался до задней двери. Потом достал из кармана старую добрую отмычку и, вливаясь в привычную последовательность действий, принялся за работу — пробираться через черный ход ему было не впервой. Ну, и в придачу шок Андерсона был бы ему только на руку. Знакомый звук, напоминающий щелчок затвора, разбил воздух и успокоил нервы. После этого ручка сразу поддалась под лёгким натиском пальцев, и, всё так же змеино извиваясь, МакГи проложил путь внутрь. С трудом подавил рвущуюся из груди взрывную волну. Уже совсем скоро Робин поймёт, что что-то не так — услышит звуки, например, придёт сюда и охуеет. Отдаст ему Эниолу, если достаточно надавить на гнойные язвы, отправится в Парламент в страхе и положит начало починке сломанного механизма. Оборот за оборотом. Секунда за секундой. Ключевой момент был ближе, чем когда-либо ещё, рвано дышал в спину, но Малькольм уже не трепетал в предвкушении и даже не волновался. Ещё до начала битвы он был уверен в победе. Он верил, что уже победил.