К.К.

А вообще, он везунчик. Паша несколько суток пролежал без сознания. В числе других пострадавших его тело перевозили из палаты в палату, поднимали, переворачивали, осматривали, секли и кололи. В голове гудело, и, если бы не вставшая в ухе пробка, он бы сошел с ума от жалоб и стонов людей, с которыми делил палату. Его должны были положить отдельно, но мест в больницах рядом с Калверт Кливз не хватало. Ожоги, шок и стресс должны были убить его. Но Паша выжил. Он был чертовски везучий. И упрямый. Потому что выжил. Его не убила боль, не убил некроз тканей, иссечение, волдыри и чесотка. Он не был верующим, но, Боже, как же все чесалось. А ещё он ничего не видел. Его перемотали так, что сохранившийся глаз был под бинтами. Паша мог только слушать одним ухом, что происходит вокруг. Многие умерли. А он выжил. И он думал. Думать было больно, но он думал. У него была цель. После неудачи, взрыва, он остался в восемьдесят шестом году. Чужая страна. Чужая земля. Чужой язык и чужая катастрофа. В такой ситуации система пережует тебя и похоронит в братской могиле. Но Паша не был дураком. Окажись он в такой ситуации месяц назад, до Чернобыля, путешествий во времени, двух Союзов и Зоны, он бы не выжил. Но сейчас будто покрылся чешуей, которая защищала его. Он продумал многое. Ещё до скачка в восемьдесят шестой он изучил материалы по К.К. и нашел отходной путь. Когда первая помощь была оказана и пришли представители власти, у Паши были документы. Он украл их у своего ровесника, сына работника АЭС. Пацан умер в другой реальности. Ему медицинская страховка была ни к чему, а вот Паша получил шанс выжить. Глухой женский голос выразил соболезнования и попросил написать его имя на листочке, а также имена ближайших родственников. Паша вслепую накарябал «Nik» и имя человека, которого выдал за своего отца. Полицейская поблагодарила и пожелала хорошего дня. Как будто ее пожелание могло что-то изменить. После выяснения личности отношение к Паше — Нику — стало другим. Ему объявили, что его отец погиб как герой, а у матери не выдержало сердце. Паша смотрел в черноту под повязкой и думал лишь о том, как же сильно все чешется. Повязку сняли, но определять его личность было некому. Паша остался сиротой. Когда дозу обезболивающих снизили, с ним поговорили врачи. Объяснили про степень ожогов, смотрели сочувственно, но устало. Таких как Паша был целый госпиталь. Паша ещё был везунчиком — он получил удивительно низкую дозу радиации. Единственный глаз видел плохо, мутно. Мир стал плоским. Паша промахивался ложкой мимо рта, не мог рассчитать расстояние. Казалось, что он застрял в фильме. Три де ещё не придумали, фильм был старый. Страшный. Ненастоящий. Нет, даже не застрял. Смотрел со стороны, сняв красно-синие очки. Дверные ручки, углы стола, торчащие плечи капельницы — все это внезапно оказывалось слишком близко. Повернув голову, он часто замечал что-то острое в расфокусе рядом со своим глазом. Ноги с кровати спускались на белый пол точно в бездну. Едва ли мешавшие ему раньше проблемы со зрением — наметившаяся дальнозоркость, полученная от мамы — внезапно стали невыносимыми. Чтобы прочесть свидетельство о смерти названного отца, Паше пришлось отдалить его на расстояние локтя, под углом отвернуть от себя и по кругу поворачивать голову, чтобы взглядом проползти по строчкам. Они расплывались, точно отражение в запотевшем зеркале. Паша почти не вник в смысл написанного. Английские слова цеплялись в сознании друг за друга, водили хороводы с обезболивающими и сходились во внезапной точке — бумага причиняла пальцам боль. Подписывая, он несколько раз промахивался и ставил шариковой ручкой чёрточки в сантиметре от места подписи. Полицейская смотрела на него с раздражением. И жалостью. Многие так на него смотрели. Будто он был собакой в приюте или немощным стариком. Бессилие выводило из себя. Проще было закрыть глаза и думать, думать, думать о цели. Мир вокруг стал ненастоящим. Чужим. Теперь расстояние для Паши определялось только размером предмета. Он больше не чувствовал, далеко рука или близко. Видел лишь, маленькая она или большая. Вблизи от глаз ладонь быстро расплывалась, серела. Он так часто оборачивался посмотреть, что происходит слева, что ночами болела шея. Слишком резко дёргался, обнаружив кого-то выходящим из слепой зоны. Просыпаясь, он проверял, на месте ли левое плечо. Паша просто его не видел. Отлеживаясь после процедур под капельницей, он не мог остановить нервную дрожь. Паше мерещилось, что темнота влажно дышит ему в ухо. А он ее не видит и не слышит. Пробка в ухе не проходила. Иногда в голове проявлялся противный гул, будто мозги набили синтепоном и ковырялись в них спицами. Так протянулись три недели. Часть обгоревшей кожи вырезали, глаз спасти не удалось. О следующих операциях говорить было рано — скажи спасибо, что живой. Не до него было. Ни одного знакомого слова. Ни одного знакомого лица. Он не общался с соседями по палате. Лежал и слушал. Думал. Сфокусировался на том, чтобы остаться в своем уме. Много спал. Во снах видел Чернобыль. Вперемешку живой и вымерший. Зона что-то нашептывала ему, увещевала. Это была единственная родная речь, которую он слышал. Надо было думать о том, что будет дальше. Долго его в больнице не продержали бы. После первых трёх недель Паша ещё лежал в ожоговом. Отстраненно принимал то, что происходило вокруг. Но бесконечно это продолжаться не могло. В один момент его просто вышвырнут прочь, и он окажется один в чужом краю. Не в своей реальности. В больницу ещё несколько раз наведывались полицейские. Ночами прокрадывались журналисты. Всем было интересно, что же произошло на К.К. Однажды Паша проснулся от того, что в лицо ему светили фонариком. — Эй, эй, парень, — по-английски сказал кто-то. — Ты слышишь меня? Здесь все говорили по-английски. Отвратительно. Пашу уже тошнило от американского выговора. Он моргнул, показывая, что в сознании. К тому моменту его и еще нескольких пострадавших перевели в палату в ожоговом, это было в нескольких сотнях миль от К.К. Журналисты пронюхали и примчались. — Ты меня понимаешь? — спросил парень. Паша снова моргнул. Услышал, как журналист прошептал: — Ну и урод же. А потом громче сказал: — Ты видел взрыв? Можешь рассказать мне? Паша видел взрывы, и не раз. Но пусть этот парень идёт к черту. Он вяло перекатил кисть по простыне, приподнял руку, указал на свое горло и показал жестом «нет» — средний и указательный вверх, большой отвести в сторону. Сжать в щепоть, указывая на собеседника. — Ты глухой? — хмыкнул журналист. Из-за слепящего Пашу фонаря, он даже не видел лица пришельца. Паша повторил жест — «нет». — Ты можешь говорить? — тут же взял быка за рога журналист. Снова пальцы в сторону, в щепоть. «Нет». Фонарик опустился. — Извини, чел, удачи тебе. Паша помахал рукой. За время в больнице он успел выучить несколько слов на американском языке жестов. АСЛ оказался несложным и позволял лишний раз не выдавать свой акцент. От взрыва пострадали голосовые связки. Говорить, пить, есть, да и дышать было больно. Но терпимо, если есть цель. Все переиграть. Взять реванш у Зоны. Чем дольше молчишь, тем сложнее потом сказать хоть слово. Ему и не было нужно с кем-то говорить. Впереди Пашу ждали двадцать семь лет подготовки. Оставалось надеяться, что апатия отступит вместе с болью. И он сможет все исправить. *** Оказалось, семья умершего Ника владела домиком на краю штата. Через три месяца после аварии на К.К. Паша перебрался туда. Ему предстояло ездить на обследования, но держать его в стенах больницы больше не было возможности. Жив? Значит, поживет ещё. К тому моменту от лучевой болезни начали умирать люди. До ожогов никому дела не было. Перед отъездом Паше сделали глазной протез и дали рекомендации, как его промывать. — Какой красивый цвет глаз, — сказала ему смуглая медсестра. Она говорила с мексиканским акцентом и искренне старалась подбодрить. — Ты ещё растешь. Ник, помни, приедешь к нам в ноябре, мы посмотрим, как себя чувствует твой глаз. Надо ли заменить на протез побольше. Паша приложил ладонь к подбородку — «спасибо». Медсестра улыбнулась, а потом нахмурилась. — Тебе нужно начать говорить, парень. Без тренировок голосовые связки не восстановятся. Ты записался к логопеду? Паша почувствовал себя бесконечно усталым. Она относилась к нему, как к осиротевшему подростку. С трудом просипел: — Хи-рг. Медсестра открыла его карту, быстро что-то записала. Подняла взгляд на Пашу. — Да, это важно. Но… я рекомендую тебе позаниматься с логопедом. Перед отъездом получишь таблетки и мази в аптеке при больнице. Потом нужно будет ездить в аптеку по месту жительства. Ты понял? Паша поднял кулак и покачал им вверх-вниз — «да». Медсестра продолжила внимательно на него смотреть. Паша сделал усилие и просипел снова: — Да. Медсестра поощрила его улыбкой. Паша видел ее будто в щёлочку между дверью и стеной. Размытое, плоское, но доброе лицо. Это был последний разговор Паши в той больнице. Пострадавших развезли по домам. За жертвами катастрофы установили особый контроль. Это было понятно: по другую сторону океана идеологический враг во все глаза следил за ходом ликвидации. Любая ошибка была равна проигрышу. В чужом домике было пусто и жарко. На полочках стояли какие-то фигурки, в кладовой нашелся комплект шин. Маленький белый дом стоял на приличном расстоянии от других таких же типовых построек. До соседей было полчаса пешком по песчаной дороге, по обе стороны которой росли апельсинки. Почти такие же, как в окрестностях К.К. Рядом с домиком был гараж с машиной. Паше запретили водить из-за глаза, но ему было в общем-то наплевать. Он не видел ничего слева, не различал расстояние, но если будет нужно — поедет. Он пережил ядерную катастрофу, фантомы, мертвых собак, путешествие в прошлое и задержание КГБ. Вряд ли после такого суждено погибнуть в автомобильной аварии. Возвращаясь из гаража в дом, он споткнулся о порожек. Незнакомое пространство неприветливо подсовывало углы — в бедра, дверные ручки — в тазовую кость, и полки кухонного шкафа — прямо в лоб. Сам дом больше напоминал больничную палату. На стол Паша выставил все привезённые с собой медикаменты. Часть из них нужно было хранить в холодильнике, который питался от генератора. До вечера Паша провозился с его настройкой. Иначе остался бы без электричества. Убрав в холод необходимые мази, он почувствовал себя таким истощенным, будто снова пережил взрыв на К.К. Он уснул на диване и всю ночь слышал далёкий голос. Родную речь. Невнятную, похожую на то, что снилось ему в больнице. Паша видел улочки Чернобыля, спешил куда-то. Не успевал. Снова видел лица друзей. Мертвые. Вот Настя с дыркой во лбу. Это ещё Чернобыль. Вот Настя советского разлива. Тоже не дышит. Вот Леша, Гоша… Аня. Почему-то на нее было смотреть особенно больно. Проснулся он, только чтобы выпить обезболивающие. Всю ночь горел свет, генератор заглох. Нужно было сходить к соседям, попроситься в город за бензином. Паша подошёл к зеркалу. В плоской мути — не вина стекла, это его новое зрение — увидел месиво, в которое превратилось его лицо. Это требовало исправления. Но ждало. Есть ещё время. Паша надел на голову капюшон. Придется соседям потерпеть. Соседями оказалась пожилая пара. Они смотрели на Пашу с жалостью и скрываемым отвращением, как на трехногую собаку. Женщина много говорила по-английски, из ее трескотни он понял только то, что семья Ника и Саманта с Джулиусом были знакомы через бабушку Ника, с которой Саманта училась в одной школе. Паше дали канистру бензина, накормили и пообещали на следующий день отвезти в город. Они неприкрыто пялились на искалеченное лицо Паши, сочувственно перешептывались, когда думали, что он не слышит. Это почему-то злило. Хотелось сорвать прижимавшую протез повязку, снять перчатки. Они же это хотели увидеть? Ожоги? Рубцы? То, что случилось с ним на К.К. Паша прикоснулся к подбородку — поблагодарил. И ушел прочь. Джулиус предлагал подвезти его до фермы, но Паша лишь покачал головой. Слышать их иностранную речь он больше не мог. Жизнь смешивалась в малиновый кисель. Обезболивающие мутили день и делали ночь слишком долгой. В комарином писке он слышал зов о помощи, в шелесте крон апельсиновых деревьев — напоминание о цели. За три поездки в город он окончательно вымотался. Вечером, пытаясь поймать волну, на которой не слышно было бы английского стрекота, чуть не разбил приемник. Удержался. Вышел в сад и засипел. Хотел закричать, но горло не слушалось. Жгло, болело. Отвыкшие связки выдавали хруст и шипение вместо речи. Паша правой рукой ударил ни в чем не повинное апельсиновое дерево и начал давить лежавшие на земле плоды. Хлоп — лопнула кожура и растеклась мякоть. Это вам за восемь миллионов. Хлоп — оранжевый шарик превратился в жижу — за Настю. Хлоп — за Лёху. Хлоп — за Гошу. Хлоп, хлоп, хлоп — за Аню, ее сестру и Россию. Хлоп — Паша поскользнулся, упал на обгоревший бок. Засипел. Перед лицом заскакали яркие мушки от боли. Не унимаясь, рукой ударил уцелевший плод. Хлоп — за лицо. Хлоп — за имя. Хлоп — за всю чертову жизнь, которую он проведет среди гребаных апельсинов. Больно защипало глаз, будто уксусом плеснули в лицо. Паша зажмурился, застряс головой. Плакать было очень, очень больно. Как ему жить? Как?! Как Костенко полжизни прожил ради одного шанса? От мысли о кэгебисте Паша снова ударил кулаком по земле. Но апельсины кончились. Вокруг была только оранжевая каша. Кулак он содрал. Кожу жгло от кислого сока. Паша обессилено привалился к гладкому стволу дерева. Апельсинка не уклонилась. Беспечно шелестела гладкими крепкими листьями. — Прости, — по-русски просипел Паша. От звука родной речи стало легче. Вряд ли американское дерево понимало по-русски. Что ж, придется привыкать. Он здесь надолго. На следующий день было хуже. Он сам себе навредил, тело болело, а душа будто онемела. Ждать. Ему оставалось ждать и набираться сил ради единственного шанса все исправить. Если повезет, Зона в Чернобыле появится вновь, а он сам… должно быть, исчезнет, как и вся его ветка реальности. Поганая у него жизнь, если честно. Но попробовать нужно. Иначе зачем еще жить? *** После ночной истерики Паша будто встал на рельсы. Двигался по намеченному маршруту. Прибрался в домике, наладил быт. Как мог. Понемногу общался с соседями. Ездил в город за лекарствами и сдавал анализы. Джулиус не любил болтать, поэтому Паша мог молча слушать радио, пока они ползли по проселочной дороге. В городе приходилось открывать рот и что-то из себя выдавливать. В дни похуже он обходился десятком жестов, чтобы общаться. Ночами Паша слышал шум Чернобыля. Он почти не различал слов и порой просыпался от ужаса, думая, что забыл родную речь. Когда логопед дал ему задание говорить хотя бы несколько минут в день, Паша кивнул, просипел «спасибо» и потом молчал всю дорогу. А на ферме уже начал говорить. Не с Джулиусом или Самантой. С апельсиновым деревом. — Белая береза, — сказал Паша. Перевел дыхание. Апельсинка не перебивала. — Под моим. Окном. При-нак-ры-лась снегом. Будто. Серебром. Окрещенная березой апельсинка внимала. Паше стало чуть-чуть полегче. Отвратительная жара сменилась умеренным теплом, а потом и дождем. В ноябре Паша съездил в прежнюю больницу, где ему проверили протез. После этого посоветовали пройти операцию, входившую в страховку. Подправить мордашку. Паша чуть не засмеялся в лицо участливой медсестре. Конечно, ведь после этого он станет жених-женихом. Но согласился. Рождество он встречал с Джулиусом и Самантой. За осень Паша успел перенести две операции: на лице и на горле. Из вежливости за обеденным столом он сидел в повязке, хотя прижимать протез больше было не нужно. Пластиковый шар на месте глаза удерживали остатки века. Сохранившиеся изнутри мышцы даже пытались повернуть протез туда, куда смотрел живой глаз. Но Паша старался быть благодарным старикам за их заботу. Пусть они и жалели его, пусть и принимали за другого человека. Звали Ником. Паша искренне старался быть благодарным. Он был везунчиком.