К.К.

Неожиданный поворот в его жизни произошел почти год спустя после начала круговерти во времени. Был теплый май 1987-го. Паша успел освоиться на ферме, но еще не знал главного: как ему все исправить. Он ездил на обследования, записался в библиотеку, точнее, пошел по уже имевшемуся там абонементу Ника. Оказалось, парень любил научную фантастику. Почти как сам Паша. В библиотеке его интересовал в первую очередь англо-русский словарь. Взять в открытую книгу на русском языке было слишком подозрительно. А увидеть родные слова хотелось. Преодолевая гордость, пришлось попросить издание с самыми крупными буквами. Сотрудница библиотеки смотрела на него с жалостью, которая скатывалась с Пашиного лица, точно грязная вода. Дома Паша бесцельно читал от A до Z, до самого утра лежа в гамаке на веранде. Жег электричество, тратил бензин. Учил английские слова. Следующим шагом были школьные учебники: его интересовала физика. Потом энциклопедии, научные журналы. Их приходилось вертеть, вчитываясь. По старой памяти он что-то понимал в физике за среднюю школу, но без словаря откровенно путался в терминах, улавливая смысл по картинкам. Ни о каком колледже речи не шло. Не с его лицом и уровнем английского. На ферме он еще мог выдавать себя за Ника, но на учебе обман бы раскрылся. Да, молчаливый обезображенный ученик не удивил бы, но вот парень, не способный ничего прочесть… За зиму Паша подтянул английский. Даже немного говорил с соседями и врачами. Денег, полученных после смерти родителей Ника, пока хватало на жизнь. А к тому моменту, когда они кончатся, Паша уже успеет освоиться. Главное было победить сковывающую мышцы слабость. Он просыпался с зудом и болью, с ними же засыпал. Днем он видел плоский мутный мир, а ночью возвращался воспоминаниями туда, где все еще было объемным. Друзья были живы, а мама знала, что он — это он. Где же она? Учится в школе на другом материке и даже не думает о том, чтобы завести ребенка? Они с папой познакомятся уже в России, в 92-м. Хотя, здесь же не было России. Только Союз. Кто знает, что будет через пять лет. Так вот, был теплый май восемьдесят седьмого. Паша качался в гамаке и напевал себе под нос песенку, услышанную когда-то давно в маршрутке. — В тенистых садах там застыли века и цвета фламинго плывут облака. Меня ты поймешь. Меня ты поймешь, — что было дальше, он не помнил. — Меня ты поймешь. Краем глаза он заметил свет фар на дороге. Приподнял голову, вглядываясь. Понять далеко ли машина он не мог. Вздохнул: чего Джулиусу понадобилось в такую рань? Машина притормозила. Черная. Про такие обычно говорят: сразу видно, что правительственная. У Паши похолодело лицо. Нашли его тайник? Выяснили личность? Он бы даже сбежать отсюда никуда не смог: пока выкарабкается из гамака, его уже повяжут. Да и куда бежать? Разве что в деревьях прятаться, да он дороги почти не видит. Пока Паша соображал, из машины вышли двое. Рыжая женщина в сером брючном костюме и высокий чернокожий мужчина, до этого сидевший за рулем. Паша остался в гамаке. Пусть думают, что он спокоен. Незнакомцы подошли и окликнули по имени. Паша неловко сел в гамаке. Говорила с ним женщина. Она все про него знала. Его год рождения, медицинскую карту, диагнозы, результаты анализов. Она настоятельно рекомендовала ему поехать с ними и оказывать содействие. Путь их лежал обратно к К.К. Паша не слушал. От облегчения в груди все сперло. Она все знала про нового него. Про Ника. Она хотела, чтобы Паша стал советчиком для ученых. В его анализах была странность: хоть он и был в городе, когда произошел взрыв, доза внешнего облучения была низкой, а внутреннего — высокой. Ученые хотели получить ответ на эту загадку. Паша откинулся в гамаке, потер чесавшийся лоб рукой. — Что я получу за это? — спросил он. Женщина хмыкнула. — В каком смысле? — Меня будут тыкать иголками. Наверняка же. Или будут расспрашивать день и ночь, — Паша говорил глухо, будто давно куривший дед. — Мне заплатят? Представители власти переглянулись. Мужчина усмехнулся. — Заплатят. Паша кивнул. — Дело. Я соберусь. Его дорога снова вела к Зоне. Конечно, так просто она бы не отпустила. Он слишком многое о ней знал. Был опасен для нее. Паша собрался быстро, больше половины вещей занимали медикаменты. Без них он теперь не мог жить. Заехали на соседнюю ферму, Паша отдал Джулиусу комплект ключей. — Куда же ты? — всполошилась Саманта, загремела на кухне, засобирала ему еду в дорогу. — Семейное дело, — прохрипел Паша. — Семейный долг. Саманта дала ему с собой завернутый в полотенце домашний пирог и бутылку апельсинового сока. Что удивительно, мрачная парочка терпеливо пережидала все его сборы. Сильно же им понадобился Паша. Он заподозрил подвох. Его могли вывезти под предлогом изучения, а потом упрятать куда-то в подвалы ФБР как советского шпиона. Они могли знать о том, кто он на самом деле. Когда выехали на шоссе, женщина обернулась к нему. — Хотим уточнить, Николас, — Паша чуть не вздрогнул от полной версии его имени. — Это необычные исследования. Они проводятся вместе с коммунистами. — Коммунистами? — переспросил Паша, через боль подняв брови. — Ученые лучше объяснят тебе, — сказала женщина, снова сев прямо. Ее цепкий взгляд через зеркало заднего вида разделял Пашу на маленькие кусочки. — Ты же не против? Паша помотал головой. Вот он влип. На организованной рядом с К.К. военной базе разбили исследовательский центр. У Паши взяли кровь, измерили уровень радиации, долго изучали ожоги. Только к ночи показали его комнату. Советские ученые смешно говорили на ломаном английском. — Там, — махнул рукой лаборант. — Комната в этом месте. В месте. Там. Паша кивнул и, выйдя из лаборатории, хмыкнул. А потом было не до смеха. Потому что навстречу ему шел мертвец. Человек, который умер в Чернобыле у него на глазах. Шел уверенно, не глядя под ноги, вполоборота к что-то говорившему ему мужчине в белом халате. Паша рванулся обратно в лабораторию, не рассчитал расстояние и ударился лбом в дверь. На стук двое говоривших подняли головы. Мужчина в белом халате поспешил к Паше. — Мальчик. Мальчик. Что случилось? — по-английски спросил мужчина. Паша закрыл лицо руками. Узнает, черт побери. Он же его узнает. — Мальчик. Не ужасайся, — ученый — Антонов, поднял руки перед собой. — Не ужасайся. Паша закрыл рукой протез и искоса следил за Антоновым. Вот же ж. Почти не изменился. И его спутник… Черт, как из могилы вылез. Нет, действительно, живой. Крепкий мужчина сложил руки на груди, с недоумением сильного, увидевшего страх, наблюдал за метаниями Паши. Антонов сказал по-русски, обращаясь к своему спутнику: — Сергей, это наш новый… помощник. Это Ник, он был тут во время аварии, очень необычный случай. Анализы просто удивительные. — Он у вас что, этот, — Сергей поднятием бровей сказал «двинутый». — Он в полном порядке. Это Вы его напугали. По медкарте молодой человек полностью в своем уме. — Вы бы со словами поаккуратнее, товарищ ученый, — понизил голос Сергей. Антонов вздохнул, снова по-английски сказал Паше: — Идем. Идем в комнату. Паша кивнул, не отнимая руку от лица. Пошел прочь, отворачиваясь от Сергея. Костенко внимательно прищурился. Паша чуть было снова не заметался. Уберет руку — а вдруг узнает. А если не уберет — подозрительно. Он вообще не ожидал увидеть Костенко в США. Он же умер! Паша сам видел, как молодого Костенко прошило пулями, а старая его версия растворилась в воздухе. — Больно, — сказал Паша и указал пальцем на ожог на лице. Антонов кивнул, повторил: — Больно. Да. Понимаю. — Что у него с лицом? — поняв, что странный парень ни в зуб ногой по-русски, Костенко говорил прямо. — Последствия аварии, — пробурчал Антонов, вышел из здания лаборатории, придержал дверь для Паши и Сергея. Костенко поднял брови: ого, как же я сам не догадался. Искоса смотревший на него Паша чуть было не хмыкнул. Первый страх отступил. Видеть мимику Костенко, слышать родную речь, улавливать подколки было приятно. В здании общежития Паше выделили отдельную комнатушку с узкой койкой, вешалкой в углу и крохотным столом с выдвижными ящиками. Паша замотал головой, когда на пороге вместе с Антоновым показался Костенко. — Только доктор, — как можно внятнее сказал он, намекая, чтобы Сергей уматывал. — Как хитер белый халат, — сказал Сергей. — Обманул американца. — Подождите, пожалуйста, снаружи, — вежливо выдворил его Антонов. Потом обратился к Паше на ломанном английском, — я не доктор. Паша сел на край койки, отнял руку от лица. — Помогите, — он указал на изуродованную взрывом часть. Антонов сложил пальцы кольцом и неосознанно затряс ими в воздухе, силясь найти слова. — Я не могу вылечить это. Паша покачал головой. — Не лечите. Вы можете сделать маску? Ученый почесал бровь, переспросил. — Маску? Паша постарался улыбнуться, но по взгляду ученого увидел, что только напугал его этим. Отвернулся. — Прикрыть это. Некрасиво. Антонов сложил брови домиком. Паша чуть не ударил рукой по кровати — клюнул. Это он в Чернобыле просек. Каким еще будет человек, согласившийся помогать кучке странных подростков? Хоть где-то жалость пошла Паше на пользу. — Я постараюсь, — сказал ученый. — Отдыхай. Паша дождался, когда тот выйдет прочь, и откинулся на стену, случайно приложившись затылком. Зашипел. — Какого черта? Потом подскочил на месте. На базе лучше не говорить по-русски даже наедине с собой. Лучше перебдеть, чем попасться на прослушку. Что ж, он хотя бы географически ближе к своей цели. Но все же: какого черта? Как Костенко выжил? *** Ночью ему снова снился Чернобыль. Но в этот раз Паша видел не просто смутные улицы. Это было воспоминание. Их первая встреча с Сергеем. Паша помогал в лаборатории. Он был не просто подопытной крысой. От него хотели навигации. Город Паша знал почти так же плохо, как ученые. За исключением одного. В гостинице он устроил тайник с вещами из своего прошлого скачка: телефоном, планшетом и прибором для перемещения во времени. Говорить об этом не стал, не время еще. Летом работа шла тяжело. Жара держалась под сорок. На базе были кондиционеры, но Паше больше нравились вентиляторы. Когда от него ничего не хотели, он ложился в комнате и пялился в белый потолок, пока вентилятор обдувал его с ног до головы и обратно. Медленно поворачивался пропеллер в белой сетчатой клетке: направо, налево, направо, налево. Мысли Паши, тяжелые и неповоротливые, улетали далеко-далеко. Он думал о том, что будет дальше. Как же все исправить. И что будет с ним самим после успеха или нового провала. Если другие люди были лучами: зная свое начало, они стремились вперёд, не ведая, что ждёт их впереди, то Паша был отрезком. Он помнил свое начало и точно представлял свой конец. Датой его смерти будет седьмое августа две тысячи тринадцатого года. И это лучший расклад. Если он сможет отправить себя-будущего в правильный мир. Сам он при этом уничтожит реальность, которая появилась по его ошибке. Не будет столетия Советского Союза. Не будет аварии на К.К. Ничего не будет. Будущий он вернётся в реальность, где все его друзья убиты, деньги растрачены, а на месте Припяти — Зона отчуждения. Паша бы запил, будь у него такое моральное право. Но нет. Он видел, что жизнь может сделать с людьми. На примере того же Костенко. Паша помнил его в тот день в Припяти. Помнил его в 2013-м. Это были разные люди. И в том была вина Паши. Может быть, у этого Костенко есть шанс пожить немного счастливым. Пусть он не знает, что жить ему только до 2013-го. Пусть просто живёт. Даже если бы Паша захотел сказать, как об этом скажешь? Нет, пусть груз будет только на нем. А потом все просто исчезнут. Как не бывало. И Паша вместе с ними. Вентилятор повернул свою голову налево, остановился, повернул направо. Остановился. Ему оформили пособие. Жалкая жизнь. Чужая. Надо придумать, как заработать денег. Как вытащить друзей в штаты. Через двадцать лет их будут раздирать гражданские войны. Лишь бы не повторить старых ошибок. А наделать новых он всегда успеет. — Меня ты поймешь, — тихо мычал под нос Паша. — Меня ты поймешь. Что было дальше — не вспомнить, хоть убей. В дверь постучали. Его снова хотели видеть в лаборатории. Паша сипло и громко ответил, что сейчас придет. Шаги за дверью удалились по коридору. Ну хоть какое-то развлечение у него есть. Притворяться, что он не понимает по-русски, было забавно. Черт побери, Паше еще даже двадцать не стукнуло. Он должен был пойти на второй курс института. Надо же ему хоть как-то веселиться. Он же, в конце-то концов, подросток. У него не осталось друзей, семьи, даже лица. Но он сохранил свою цель… и имя. Мысленно напоминал себе, что его зовут Паша. А вообще, он огромный везунчик. Мог ведь и не пережить установленную Клэр растяжку, помер бы на пути в больницу. Или вывалился бы обратно в Союз две тыщи тринадцатого. Или места бы в больнице не нашлось. Или не приняли бы его за Ника. Протерли бы спиртом и выдворили умирать. Нет ведь. Он прожил среди апельсинов почти год, с сердобольными стариками под боком, а потом попал в программу, занимавшуюся изучением последствий ядерной катастрофы. Как будто что-то его вело по этой жизни туда, где он должен быть. Только почему же путь его так тернист? Паша добрел до лаборатории, где ему помахал лаборант Гриша. Паше он представился Жоржем. Парень был неплохой, хотя бы относился к нему без брезгливой жалости, как взрослые. Ученые почти всё привезли с собой: Союз бы не допустил, чтобы Штаты переманивали к себе мозги оборудованием и кормежкой. Да-да, даже большую часть запасов привезли из-за океана. Это все ему объяснял Гриша, когда задерживался в лаборатории допоздна. Выйти с базы было некуда. В город ученых не выпускали, а сам Паша и не рвался. Еще Гриша объяснил ему, что Сергей Спиридонов — так здесь звали Костенко — это «советский агент ФБР», который за ними приглядывает. Паша вдумчиво кивал и сметал в голове в кучку все, что узнал о Костенко в трех его жизнях: до взрыва, после и вот здесь. Сергей Костенко считался погибшим Героем Советского Союза. После расследования атаки на ЧАЭС его отправили сопровождать ученых на К.К. За глаза белые халаты звали Сергея Лицом со шрамом. Эту кличку ученые придумали после просмотра одноименного фильма с Аль Пачино. Раз в неделю на базе крутили кино. А Паша вспомнил драку Сергея со своей старшей версией. Припять. Ночь перед не произошедшим взрывом. Зеркальное ранение на двух лицах. На общем завтраке Паша исподтишка рассмотрел Костенко. Сергей, видимо, питал слабость к белому цвету. На нем была белая рубашка и светлые брюки. Ходить в пиджаке в такую жару было равно самоубийству. Сколько ему? Лет двадцать пять? Двадцать семь? Не сильно он старше самого Паши. А вон как его боятся. Костенко при их первой встрече не вызвал у Паши страха. Нет, скорее интерес. Хотелось с ним поговорить, обсудить… что? Советскую власть? Что вообще ударило Паше в голову, когда он полез к незнакомцу с просьбой угостить его квасом? Костенко просто выглядел интересно, вот Паша и заговорил с ним. Нынешняя версия почти не отличалась от того, которого он встретил в 86-м в Припяти. Это точно был не тот зверь, который убил всех его друзей и без колебаний напал сам на себя. От того Сергея было ощущение, как от несущегося на тебя самосвала. Не сбежать, не укрыться. Размажет — и поминай как звали. А на этого было приятно посмотреть. Сергей, должно быть, почувствовал его взгляд. Поднял голову, посмотрел в упор. Паша посмотрел в ответ. Последнее время люди быстро отводили глаза от его лица. От остатков его лица. В лаборатории Паше сделали простую маску — белый щиток прикрывал левую часть лица, с которой на собеседника смотрел пустой взгляд протеза, окружённого иссеченной плотью. Сергей тоже отвернулся. Внутри у Паши всколыхнулось ничем не обоснованное довольство. Вот, мол, посмотри, какой я жуткий. Такой же искалеченный, как ты в двухтысячных. Почти сразу ему стало мерзко от собственных мыслей, но перестать думать о судьбе Костенко Паша не смог до самого вечера. Уже перед сном он разглядывал себя в зеркале, прикидывал, что бы такого сделать, чтобы стало получше. Утром с горем пополам объяснил лаборанту Грише, чего от него хочет. Тот махал руками, отрицательно качал головой. Громко по-русски объяснял, что не может такого сделать. Как будто, если орать погромче, Паша-Ник поймет чужой язык. Мимо. Тогда Паша пошел к американцам. Объяснил им, чего от них хочет. Те сначала его послали. Тогда Паша сказал, что иначе пойдет к русским. Те переглянулись. Проиграть Советам не хотелось. Так Паша и разжился своей маской. Чем-то она напоминала древнегреческую статую, а чем-то неуловимым — его собственное лицо. Прежнее лицо. — Ну здарова, Давид, — сказал Сергей, когда впервые увидел его обновку четыре дня спустя. Паша уставился на него, поднял бровь, мол, по-английски, товарищ. Плиз. Костенко махнул рукой. Благодаря приложенным Пашей усилиям, Сергей так и не увидел его шрамы. В личном деле, в медкарте — наверняка. Но не вживую. В середине октября база опустела. Группа вернулась в Союз, чтобы отчитаться о проделанной работе, навестить семьи и отпраздновать семьдесят лет с Октябрьской революции. Паша вернулся в окруженный апельсиновыми деревьями домик. Внутри было чисто: Джулиус и Саманта присматривали за домом. Они были рады видеть его, несколько раз приглашали на ужин, хвалили стойкость, разглядывали маску. Паша прошел еще одну операцию на лице. Врачи проверили его протез, сказали, что рубцы в полном порядке, даже немного уменьшились. Как будто он сам этого не видел. Агенты ФБР, привезшие его на эти «каникулы», подозревали, что Паша стал шпионом Советов, но, видимо, не смогли найти к чему придраться. Два месяца Паша жил сам себе хозяин. Тогда ему снова начали сниться странные сны. Не воспоминания, как на базе, а невнятный голос. Он видел чужую жизнь, чужую семью. В этих снах у него было нормальное лицо. Но чужое. Однажды в конце ноября он проснулся с осознанием: с ним говорит душа Зоны. Сорокин. Мужчина, оказавшийся первым погибшим во взрыве. На следующую ночь Паша не смог уснуть и долго бродил вокруг домика, вытаптывая тропинки в апельсиновом саду. Когда усталость взяла свое, он снова увидел чужие воспоминания. А проснувшись, упал на диван. Во сне его тело приподнялось на несколько сантиметров над пледом. Будило такое лучше кофе. Паша вскочил, не рассчитал расстояния и чуть не свалился на пол. Это было болезненное напоминание. Он не принадлежал этой реальности. У него была цель. Он жил до определенного момента. Расслабляться было нельзя. Он начал изучать творившиеся с ним странности. Днем подолгу пытался поднять взглядом вилку. А когда получалось — пугался и ронял ее на столешницу. Ночами видел чужую судьбу. Разобраться с этим было необходимо до того, как он вернется под наблюдение. В тот год уже появилось техно, но еще не расползлось по миру. Паша вышел в зябкий дождливый вечер и очень пожалел, что не прихватил с собой хоть какие-то диски. Он же не знал, что застрянет в Штатах восемьдесят шестого. Если бы не круговерть во времени, отрывался бы сейчас с институтскими приятелями где-нибудь на дискотеке. Отплясывал бы тектоник без единой мысли в голове. А ведь главное: когда он все изменит, то останется в этой реальности. Где будет жить другой Паша Вершинин. Советский человек, которому до Крейзи Фрог как до Луны. Снова вспомнилась прилипчивая песенка. — Меня ты поймешь, — он так много раз повторял ту музыкальную фразу, что казалось, будто ничего, кроме этих слов, в песне и не было. Как она называется и когда написана? Кто ее знает. Паша сел на веранде, поставил на холодный дощатый пол стакан с апельсиновым соком — спасибо Саманте — и прикинул, насколько он силен. Владеть телекинезом прикольно, но ведь в Зоне разная мистика творилась. Может, он и фантома создать в состоянии. Вот только кого? Аню? Он вздрогнул. От холода, конечно. Нет, с ее пустышкой он говорить не хотел. Он даже представить не мог, что творилось в Аниной голове. А разговор надо было как-то срежиссировать. Леху? Вот с ним было бы приятно посидеть, поговорить хоть о чем-то. Или просто помолчать. Но создавать копии давно ушедших друзей казалось сродни издевательству над чужими могилами. Паша сосредоточил взгляд на веранде. В точке между тремя залетевшими с улицы пожухлыми апельсиновыми листочками. — В холмах изумрудных сверкает река, — напел он, как можно детальнее представляя себе то, что хотел увидеть. Розовые перья, внутри, наверное, как курица. Большой клюв и длинные ноги. Как цапля, только другого цвета. Цок, цок. По полу прошлись тонкие крепкие ноги птицы. Паша обмяк, утер потекшую из носа кровь. Напротив него стоял фламинго. Пустой птичий взгляд, рваные повороты головы. Паша протянул птице стакан с соком. Привычка: животное надо чем-то покормить, чтобы подружиться. Ну вот, теперь он точно сбрендил. Сидит в прошлом с иллюзией птицы. Дитя заката, чтоб его. — Не хочешь? — спросил Паша у игнорировавшей его птицы. — Дело твое. Пьем за успех. Твое здоровье. Птица спрятала клюв под крыло и замерла, чуть покачиваясь на сквозняке. Паша залпом допил апельсиновый сок.