all the hate you feel

      Chevrolet ближе к полудню пересек центральную улицу, десять лет назад служившую границей между востоком и западом, в сторону которого шины сминались об асфальт. Широкие улицы сменились узкими аллеями и улочками. Среди частных построек ручьем тек тротуар.              Минхо затормозил около бара. Пару минут он задумчиво смотрел на Джисона — тот кивнул, слегка улыбнулся. Собравшись с силами, Минхо вышел из машины и медленно поднялся по ступеням крыльца. Джисон не нагнал его — остался ждать на пассажирском. Они посчитали, что так будет лучше.              Минхо хотел потянуть за ручку и открыть дверь, но та вдруг сама резко распахнулась, чуть не сбив его с ног: из бара вывалился последний ночной и первый полуденный посетитель. Минхо настороженно вошел внутрь. В баре Банов ничего не изменилось, но с какой-то иной интонацией «ничего», нежели она ощущалась в доме Сынмина. Пристроившись у стойки, Минхо бросил безучастный взгляд на бармена.              — Я еще в здравом уме? — из-за двери, ведущей куда-то в недра черновых помещений, показался Чан. Он немного помрачнел с годами, седая прядь чертила волну, глаза чуть покраснели, а улыбка осталась прежней; она заставляла обманываться, сбрасывая лет пять с возраста Чана.              — Если ты про то, что не уверен, кого видишь, — Минхо уклончиво повернулся к нему, — то да. Вполне в своем.              — Я бы обнял тебя как старого друга, но, увы, не могу, — Чан сел рядом с ним. Жестом отослал бармена подальше.              — Потому что я еще молод?              — Ты сам знаешь, почему.              — Мне жаль. Правда. Но, согласись, так было лучше. Для Феликса. И для тебя — тоже. Ты остался бы один, а ответственность всегда пробуждала в тебе тягу к жизни.              — У меня есть сестра — мне было о ком заботиться.              — Насколько я помню, это она заботилась о тебе, а не наоборот. Я рад, что ты принял Феликса. Знаю, что не простишь. Но я просто хочу встретиться с ним.              — Не выйдет, Минхо. Феликс уехал еще лет семь назад и больше не возвращался.              — И ты позволил ему?              — Да, потому что право «позволять» ты оставил за мной. Ты бросил его, Минхо. Ты ни разу не навестил его за те два года, что он пробыл здесь. Я думал, ты отыскал его позже, просто Феликс не сказал мне об этом, чтобы не злить, но нет. Ты даже не знаешь, что с ним. Я… Я не могу правильно охарактеризовать твой поступок, — взгляд Чана спрятался где-то между бутылок. — Я не могу охарактеризовать твою жизнь. Но чувствую что-то чертовски неправильное. Почти во всем. У меня до сих пор в голове не укладывается, как ты мог.              — Были обстоятельства, — Минхо провел рукой по волосам, судорожно пытаясь собрать мысли воедино, во что-то более-менее осознанное.              Хотелось рассказать Чану обо всем: о том, что было тяжело решиться, что думалось, будто исчезнуть из жизни Феликса раз и навсегда — правильно. И после долгих уговоров Джисона оказалось трудно все-таки попытаться восстановить общение. Трудно понимать, что это невозможно, что это одна большая ошибка. И вина — чертова, мать вашу, вина — давила и душила. И не собиралась отпускать.              Минхо мечтал развернуть вспять поток мыслей Чана, но теперь он был чужим человеком. Это будет лишним? Будет неуместным.              — Я пытался связаться с Феликсом. Чан, я подавал заявления о состоянии твоего семейного реестра. Посылал людей — и все без результата. Знаю, мне, может быть, стоило бы приехать самому. Но к чему бы это привело? К тому, что Феликса обнаружили бы? К тому, что нашли бы меня? Я же не знал, что город чист. Как только ребята Джисона попытались что-то копнуть, их тут же убрали — это говорило не в пользу безопасности.              — Оправдываться ты горазд, не спорю. Я понимаю, почему ты не взял Феликса с собой. Но почему не вернулся за ним — нет, этого никогда не пойму.              — Не хотел ввязывать его во все это. Я забрал бы его, начни я жить честно.              — Видимо, не начал. Не хочу тебя радовать, но скажу правду: Феликс не вляпался. Работает сейчас учителем в школе для мальчиков.              — У тебя есть его адрес?              — Есть, но тебе я его не скажу. И не напишу Феликсу о том, что ты приезжал.              — Наказываешь?              — Да. Ты сделал Феликсу больно, но, думаю, ты это и так знаешь. И именно потому, что знаешь, я тебе этого никогда не прощу.              — Но Феликс может захотеть простить меня.              — Еще одна причина не сообщать ему. А теперь советую поскорее уйти.              — Прогоняешь? — Минхо встал из-за барной стойки.              — Тебе здесь не рады, — Чан проводил взглядом его прямую спину.              — Я тебя понял, — Минхо застыл у самого выхода, не оборачиваясь.              — Но я чувствую облегчение от того, что ты в порядке. Береги себя.              — И ты, — Минхо вышел за дверь.              Прохладный весенний воздух окутал его лицо, показался речной волной — Минхо почувствовал, как медленно тонет.              Наверное, это была самая длинная ошибка в его жизни. Расплачиваться за нее придется до самого конца — до старческого безумия или до пули. И тем не менее, совершая ошибку, Минхо считал себя правым.              — Ты быстро, — Джисон нервно перебирал пальцы, пока Минхо садился обратно в Chevrolet.              — Феликса не было. Он уехал и, думаю, не вернется.              — Мстит?              — Строит новую жизнь, — блекло улыбнувшись, ответил Минхо. Он думал о том, что теперь в жизни Феликса действительно не было места для него.       ____________________              — …а господин появится ближе к обеду, — Джисон упустил часть сказанного прислугой. Понял лишь то, что Чанбина придется еще подождать.              Молодая девушка представилась как Сорим — кто-то из новеньких, Джисон совсем не помнил ее.              Но она его узнала. По немногочисленным фотографиям, по рассказам Чанбина и той прислуги, что осталась еще со старых времен. Отцовские шестерки признали Джисона сразу же, они приветствовали его с недобрым уважением. Присутствие Минхо старались игнорировать.              Джисон осматривал комнаты, вдыхал запах — родной, прозрачный, почему-то отдающий гуашью. Он думал о том, что наконец-то вернулся домой.              Домой. Странное слово, которое теперь имело мало общего с этим местом. Чанбин переменил многое — начиная с горничных, заканчивая мамиными старинными вазами и отцовским букинистским складом. Теперь в доме стало больше места, меньше вещей.              Сделалось холодно.       Чуждо.              — Отведете меня к отцу? — Джисон внимательно всмотрелся в глаза Сорим — разбавлено-водянистые, бликующие снаружи, а не изнутри. Кукольные. Чанбин всегда такие любил.              — Да, конечно. Но мне приказали не пускать с вами господина Ли, — девушка взглянула на Минхо. — Вы можете подождать здесь. В коридоре стоит диван, есть журнальный столик, но если…              — Меня все устраивает, — Минхо незаметно коснулся руки Джисона. От этого места им обоим становилось не по себе.              — Я не задержусь.              Джисон бросил на Минхо последний взгляд и толкнул дверь в комнату отца. Когда-то это был его кабинет, полный бумаг, совещательных писем и оружия в сейфе под письменным столом. Теперь же здесь не обнаруживалось ни этого, ни резных потертых стульев для гостей, ни стеллажей, ни вообще хоть чего-то, напоминающего о прошлом.              Только плотные бордово-бурые шторы, только человек в инвалидном кресле.              — Я оставлю вас, — Сорим отвесила неловкий поклон, исчезая за скрипящей дверью.              Джисон сделал шаг.       Оступился на ровном месте.       Взгляд начал скользить по дубовым половицам, по потертостям, по рюшам небольшого ковра. Джисон осмотрел широкую кровать, письменный стол и листы бумаги, исполосованные странным, почти детским почерком. В нем узнавался почерк отца, изуродованный и измененный. Джисон не мог разобрать некоторых слов.              Солнце таяло в зените. В комнате было темно.              Джисон знал, что Чанбин всегда до преданной дурости уважал отца, что он глубоко его любил. Знал, и все равно не ощущал этой любви. Комната напоминала склеп. Пучок сухих цветов в маленькой вазе, пара свечей на прикроватной тумбе, скользкий сквозняк в стыках оконной рамы. Семейные фото на сосновых стенах — все они были сделаны после ухода матери.              Чанбин заживо похоронил отца. Он возвел гробницу, место памяти и поклонения.              Шаги тяжело, вязко звучали в тишине.              Джисон встал перед креслом — человек в нем отдаленно напоминал отца.              — Здравствуй, папа, — Джисон пододвинул стул, сел напротив. Теперь он стал одного роста с человеком, которого уважал, любил, боялся. С человеком, который всегда должен был оставаться кем-то большим, титанически сильным и неоспоримо высоким.              Джисон думал о том, что если родители не должны видеть смерть своих детей, то дети не должны видеть родительскую старость. Это страшно, это больно до сколотого сердца. До душащей тошноты.       Джисон сглотнул неприятный ком.              Человек в инвалидном кресле открыл глаза и сделался господином Ханом. Слабо улыбнулся. Ничего не сказал, не пошевелился. Но Джисон понял, что узнал.              — Я скучал, пап.              Джисон не получил ответа. Чужой взгляд не мигал. Такой же суровый, теплый, терпкий, ясно-дымчатый.              — Пап, прости. Так было нужно, — Джисон чувствовал бессловность. Что сказать человеку напротив? — Я не стал хорошим человеком, но стал уважаемым. Вроде бы. Ты простишь меня? Я не хотел сбегать как мама. Я хотел вернуться и сказать тебе, что ты ошибался. Сказать, что ошибался я. Глупости все это.              Господин Хан слушал — Джисон чувствовал, улавливал по глазам. Ему сказали, что у отца парализованы только ноги и правая рука. Почему же он не шевелился? Почему общался немой нитью взглядов?              — У меня все хорошо, пап. Не скажешь, как дела у тебя? — Джисон выждал время.              С надеждой взглянул на отца, но тот так и не ответил.       Руки дрожали.              Джисону хотелось смеяться, потому что он умел быть жестоким, хитрым, проворным и бесстрашным, а сейчас был способен лишь на бессмысленное тупое упование — и Джисон издал смешок, потому что теперь он делал все, что хотел.       Папа больше не мог ничего ему запретить.              — Ты никогда не рассказывал о себе. Ничего не изменилось, да? Ну ладно. Я не заслужил, — Джисон встал, скрипя стулом. Чуть наклонился, дотронулся до сухой, по-прежнему крепкой руки отца — сжал ее так, как пожимают руки с уважением. — Прости за этот чужой обычай. Знаю, ты все это не особо любишь. Я просто не уверен, что смог бы правильно сказать то, что чувствую. Поэтому так. Я не… Я рад, что мы с тобой поговорили. Вот и все, да? Вот и все.              Джисон сделал шаг назад. Низко поклонился, застыв на пару секунд. Он не смел поднять головы. Почувствовал чужую руку на своем затылке — два удара, тяжелых и нежных. Волосы слегка растрепались.              Джисон выпрямился, прикрывая глаза. Он больше не смотрел на отца. Подошел к столу — отыскал под коряво исписанными листами чистые. Карандаш с затупившимся грифелем зашуршал по бумаге.              Хотелось скорее покинуть эту комнату. Хотелось никогда отсюда не уходить. Хотелось стать снова маленьким — таким, чтобы не выше отцовского плеча. Чтобы опять поместиться в сундук, чтобы папа снова обнял его так же крепко, как в тот день, когда Джисон нашелся. Таким, чтобы полностью утонуть в его объятиях и ощутить в его силе любовь, которую невозможно одолеть и предать, которая нужна для того, чтобы защищать и лелеять.              Джисон застыл перед дверью, не решаясь уйти.              — Я люблю тебя.              За дверью его ждал Минхо. Он о чем-то тихо расспрашивал девушку с кукольными глазами — кажется, о Хенджине.              — Передайте моему брату, — Джисон протянул Сорим листок бумаги.              — Господин вернется через час, — она рассеянно подскочила с места. — Вы же сможете передать ему лично.              — Я просил передать вас не потому ли, что не намереваюсь делать этого сам? — Джисон впихнул помявшийся лист в руки Сорим. Она пристыженно опустила глаза, покорно кивнула, скрылась за изгибом коридоров.              — Джисон, что ты…              — Нет времени. Пора уходить, — Джисон схватил Минхо за руку и потянул на себя.              — Что-то случилось? Ты не любишь грубить девушкам.              — Не знаю. Не могу оставаться здесь больше. Просто не могу, — Джисон тащил его по коридорам.              — Ты не встретишься с Чанбином?              Джисон ничего не ответил. Они прошли мимо стайки удивленных горничных. Отогнали шестерок от входа. Вышли в сад и к подъездной дороге, чтобы тут же забраться в машину.              Минхо застыл на переднем сиденье Chevrolet’а. Он смотрел на Джисона. А Джисон не решался повернуть ключ в замке зажигания.              Мысли Джисона роились и не выстраивались в том порядке, в котором были должны, — в порядке ясного хаоса. Мысли — констатации фактов. И сейчас между ними не было общей черты, не было закономерности.              — Он так сильно изменился, — Джисон вдохнул глубже. Мотор загудел.              И Минхо его понял. Джисон хотел увидеть прежнего человека так же сильно, как Минхо боялся оставить начиненные эмоциями вещи. Джисон хотел увидеть отца из прошлого, а увидел кого-то другого. Нечто совершенно новое и незнакомое.              Это было страшно. Это, мать вашу, пугало до неровного мерцания мыслей, загоняло в лабиринты воспоминаний, опрометчивостей и ошибок, в промозглые катакомбы сожалений. И теперь Джисон боялся не узнать брата.              А Минхо боялся не узнать друга.              И боялся увидеть кого-то чужого, с теми же чертами и, быть может, привычками — боялся вместо близкого увидеть того, кого не мог себе представить. Люди всегда оставляли за собой право измениться до неузнаваемости, и Минхо понимал, что Джисон не был готов к подобным новым знакомствам.              Зря он вернулся назад.              Небо покрылось полиэтиленовыми тучами. По округе разнесся глухой грохот дорог. И на сердце сделалось душно, и нутро замолчало.              Chevrolet выехал на окружную по Намвону.              — Будем заезжать к Сынмину? — Джисон не сбавил скорости, приближаясь к разъезду. Он уже знал ответ. Он знал Ли Минхо.              — Нет. Не думаю, что стоит. Устал? Я могу повести.              — Нет, не очень. Просто… — Джисон перевел на Минхо взгляд, выравниваясь по длинной прямой полосе.              — Хочется домой? — Минхо понимающе улыбнулся.              Лицо Джисона нежилось в теплых солнечных лучах, пробившихся сквозь толщею туч. Мягкий свет бликами растворял радужку его глаз. Красиво. Минхо устроился поудобней. Чуть прикрыл глаза, рассматривая сквозь рябь ресниц любимые черты.              Навстречу и тут же мимо пронесся Camaro. Минхо в дреме едва ли заметил его. А если и заметил, то не осознал.              Лучи прокрались чуть выше, скользнули по растрепанным волосам Джисона. Минхо окутал себя сном и на мгновение ощутил прикосновение к своей щеке — его чуть подтолкнули, чтобы голова удобней устроилась на сиденье.              Джисон тихонько бурчал прилипчивый мотив.              Тепло.       ____________________              «Дорогой бездумный Чанбин,              Пишу к тебе с просьбой перестать быть раздолбаем. Ради бога, разберись со сквозняком в папиной комнате. И лампы смени — освещение ни к черту, просто кошмар. А еще выкини этот отвратительный букет, который, вероятно, был твоей попыткой в икебану — что только не ударит в голову на старости лет, верно?       

С любовью и с прочими вещами, которые ты считаешь отвратительными,

твой занудный Джисон»