Закулисье

Неужели она заставила тебя плакать?

Неужели она сломила тебя?

Неужели она разбила твои иллюзии о любви?

Теперь все кончено, знаешь ли ты, как

Собрать все кусочки и вернуться домой?

Fleetwood Mac — Gold Dust Woman

На завтраке Серендипити крадёт банан. Прячет его в лифчик и под понимающим взглядом Виллоу выскакивает прочь. Общая спальня пуста: одни претендентки до сих пор в столовой, другие ждут своего часа с Его Величеством Холостяком… как его там, Уокер, Уолтер? Серендипити же вынимает из-под подушки постер «Турнира чести», где Сидни Симуртон, статный брюнет в распахнутой рубахе, сверкает шпагой и мускулами. Морщины вокруг глаз заретушировали, но Серендипити и так их помнит. Она достаёт банан и опускается на колени. Банан твёрдый, скользкий, во рту не помещается — именно таким Серендипити представляет член Симуртона. Она обнимает его губами, вперёд-назад, с хлопком выпускает изо рта. Смачивает слюной пальцы, трётся об них и шов джинсов, — и снова, снова, пока тишину не разрывает горячий выдох. Потолок плывёт, в столбе света парит золотая пыль. Серендипити улыбается, снимает с мокрого рта прилипшие волосы и осматривает банан. Ни следа зубов. Наконец-то справилась.

***

Последний съёмочный день. Сегодня объявят победительницу (конечно, Виллоу, пройдоха рыжая), и та вместе с Уолтерсом уедет в отель. А Сидни Симуртон, — ведущий, ради которого Серендипити пришла на это идиотское шоу, — закончит интервью и исчезнет, оставив её мотыльком в темноте. Темнота сгущается у входа в студию, откуда сочится золотой свет. Серендипити взбивает руками пышные чёрные волосы, укладывает груди в корсет с золотистыми пайетками и, глубоко вдохнув, заходит. — Господин Симуртон, — говорит она как можно ниже, — можно вас на пару слов? — Кидает взгляд в светотехника и добавляет: — Наедине. — Можно, — улыбается Симуртон. Один его жест — все лишние за дверь. Серендипити шагает вперёд и оказывается в золотом луче прожектора рядом с Симуртоном. — Ты и правда, — тоже понижает он голос, — пришла говорить? Серендипити делает ещё шажок навстречу и в губы Симуртона выдыхает: — Нет. Обводит кончиками пальцев его расстёгнутый воротник, откуда выбиваются густые чёрные волоски, другой рукой гладит бородку — не такую аккуратную, как на фото, но оттого ещё более привлекательную. И целует. — Искорка, — отстраняется Симуртон и поправляет её упавшую бретельку, — тебе точно есть восемнадцать? — Да. А рукой она скользит вниз. Конечно, Серендипити есть восемнадцать, уже час как. Теперь она вольна делать что угодно, — и вновь целует Симуртона. На этот раз он отвечает. Его язык врывается в её рот, как Серендипити и фантазировала. Однако ей мало, мало и Симуртону, — Серендипити чувствует это, когда он опускает её подбородок. — Покажи, — шепчет, — насколько ты взрослая. И Серендипити рывком расстёгивает его брюки. Контражур прожектора очерчивает член и чёрные волоски вокруг, на фоне танцуют золотые пылинки. Эта сцена будто специально для них, это их — её — звёздный час. Серендипити насаживается ртом, наслаждается теснотой и горячими, мощными пальцами в своих волосах. Симуртон задаёт ритм, она скользит всё быстрее губами, пальцами по клитору… И вот Симуртон глухо выдыхает, до боли тянет за волосы и заливает рот спермой так обильно, что Серендипити кашляет. Отдышавшись, она смотрит ему в глаза, медленно глотает — и кончает следом. Пылинки успокаиваются, растворяются в золотом свете. Симуртон помогает Серендипити встать и вытирает лоб носовым платком. — Опытна не по годам, — усмехается, протянув платок ей. — Нет, — мечтательно улыбается Серендипити. — Вы первый. — Быть не может! — Может. — И возвращает платок, на котором смешались их жидкости. — Если что, вы знаете, как меня найти. Она уходит. Сегодня-завтра Симуртон вернётся домой, ляжет рядом со своей прекрасной ледяной Скарлетт, да так и проворочается всю ночь. А под утро ему приснится Серендипити — голая, танцующая в золотой блестящей пыли на закатной дороге. И обратной уже не будет.