Закулисье

—… он и сам свои фильмы не понимает. Акира поворачивается в сторону звука. Голос из второго зала кофейни продолжает: — И это далеко не полный список легенд, которые Дэвис Финч рассказывает о себе. Раз вы собрались здесь, то считаете себя умными, верно? Вместе и разберёмся. Акира хмыкает в свой фильтр-кофе. Дэвис Финч считается режиссёром для умных — для заумных, сказал бы Акира. Каждая его попытка приобщиться к великому заканчивалась вывихом мозга. После Акира возвращался к своим бережно пылящимся сценариям и выдыхал: у него хотя бы есть логика. Когда-нибудь это оценят. — Разве не должно искусство быть понятным всем? Акира аплодирует невидимому союзнику. Лекторша отбивает удар: — Искусство должно учить думать — образами. Давать не рыбу, но удочку. Так Дэвис Финч и поступает. Например, красный в его фильмах манит, пышет сексуальностью, — и всегда оборачивается угрозой. Другой лейтмотив, — щёлкает она кликером, — зигзаг… Акира вытягивает шею — всё равно не видно, дверь в тот зал закрыта. Впрочем, эту сцену он знает наизусть: камера плывёт по лабиринту красных портьер, над зубастым полом из чёрно-белых зигзагов. Из-за поворота — женская статуя: тонкий вздёрнутый нос, алые губы, глаза размыты. Воздух вибрирует, эхом доносится грудное: — Синий же у Финча — символ тайны. Так, «Синяя полночь»… Мерзенький фильмец, кривится Акира. Отрезанное ухо, насекомые, злодей, которого тоже хотелось прихлопнуть газетой… И роскошная брюнетка с глубоким голосом, совсем как у этой лекторши. Акира примеряет на последнюю синий бархатный халат и представляет, как она его распахивает. Медленно обнажает длинную шею, широкие плечи, высокие груди одну за другой… — Важен и мотив дороги. Она никогда не кончается и никуда не приводит — такова режиссёрская метафора жизни. Перед глазами вновь мелькает шоссе: бескрайнее, безлюдное, столь тихое, что слышен электрический гул. Акира чувствует — нет, знает, что сейчас попадёт в иное, невозвратное измерение. Он изменится, но попутчицу, чьё лицо скрывают тени, уже не отпустит. Стулья грохочут. Акира вскакивает, прорывается через встречный людской поток — и видит наконец лекторшу. Чёрные волосы забраны наверх, подчёркивая шею, нос вздёрнут, а самой ей лет под тридцать, как он и представлял. Только кожа смуглая, и вместо синего бархата — чёрная шёлковая блузка, ниспадающая с пышной груди. — Здравствуйте! — тараторит Акира. — Я впечатурён… Она улыбается, Акира даёт себе мысленную пощёчину. Сказал бы просто, так нет же, выбрал слово для умных. — Спасибо, молодой человек, — улыбается лекторша алыми губами. — Вы с Комореби? — Из Такемицу, — прячет он слишком узкие глаза. — Мы с моими… мамой здесь живём уже… давно. А говорить нормально так и не научился. Часть Акиры хочет закрыться руками, сбежать и до конца жизни не вылезать из-под одеяла, другая — остаться и слушать эту женщину, что каким-то чудом понимает Финча. — Обожаю ваших режиссёров, — ласково смотрят на него чёрные глаза. — Особенно Акияму. Когда сравниваю с его работами свои, чувствую себя примитивной. — Я тоже, — выпаливает Акира. — Знаете, я… у меня… неважно. Хотите кофе? — Не откажусь. — И подхватывает свою сумку. — Кстати, вы не представились. — Акира Мейкара, — склоняет он голову. — Жаркий подражатерь Акиямы. Опять, опять этот акцент! Она смеётся: — Ну, лучше жаркий, чем ледяной. А я Зои Заургрейп, большой режиссёр маленького кино. Они болтают до закрытия кофейни. Ночью Акире снится, как мраморная Зои кутается в синюю портьеру под тягучее пение саксофона. Сам он следует за ней по чёрным зигзагам, стараясь не задевать белые. Наутро Акира скачивает всю фильмографию Дэвиса Финча, книгу о нём, сохраняет всё, что нашёл о Зои. А через месяц выходит из дома с новым сценарием.