Закулисье

Дверь кабинета захлопывается за мной. В воздухе висит запах медицинского спирта — так пахнет боль. — Мама! — кричу, вырываясь из её рук. — Туда! «Туда» — в коридор, подальше от жуткой «тёти-доктора» с белёсыми кудрями. Мама гладит мою голову и прижимает к своим коленям. — Сейчас пойдём, — говорит, расстёгивая лямки моих штанишек. — Это быстро. — И совсем не больно, — щебечет врачиха, наполняя шприц. — Будто комарик укусит. Иголка вонзается в зад, там задерживается, и я реву, — не от боли, от наглой лжи. Выскакиваю в коридор, а он пуст. Всю очередь как ветром смело. — Мама! Ты где? Лампы, плакаты, двери сливаются в цветное месиво. Открыта одна, откуда я выбежал. Та самая врачиха, моя мучительница, загораживает проход. — Мама! — Пытаюсь её оттолкнуть. — Где мама? В просвете между врачихой и косяком вижу маму. Она лежит на кушетке, уставясь в потолок, и никак на меня не реагирует. — Мама! — Изо всех сил пинаю толстые врачихины ноги. — Пустите меня к ней! Та даже не шевелится. Отхожу, чтобы разбежаться, и замечаю, что у врачихи нет ни глаз, ни носа. Лишь широкая, зубастая улыбка. Безмолвно ору — и просыпаюсь.

***

Здесь тоже всё пропахло спиртом. Мне конец, больница — всегда конец, и от этой мысли как-то… спокойнее. Определённость успокаивает. — Раздевайтесь от пояса, — командует врач, не глядя на меня. Лицо у него есть или лучше не выяснять? Стоя за ширмой, я перечисляю жалобы и всё-таки смотрю на него… на неё. Врач — шатенка с бледным лицом-сердечком, обрамлённым каре, тонким носом и карими, почти красными глазами. Она красива и в то же время пугает — наверно, потому что в белом халате. — Здесь больно? — Врач надавливает на мой пупок. — Вчера было. Теперь, — указываю на правую часть живота, — там. — Ничего себе вы прождали. — Сдвигает руку. — Здесь? Боль тонет в выдохе, когда вижу пальцы в полупрозрачных перчатках. Их шорох, звук всегда натягивали мои нервы. Но руки врача (как её зовут, кстати?) в этих перчатках такие изящные, сексуальные… Они нежно меня ощупывают, потом долго что-то пишут. Халат ей мал. Вот выдернуть из-под него блузку, брюки, вообще всё, — и я бы умер лишь затем, чтобы эти пальцы в перчатках нащупали мой пульс, давили на грудь. А потом, отчаявшись, моя спасительница оседлала бы меня и ртом в рот передавала жизнь. И я бы воскрес, чтобы снова её такой увидеть. Врач поднимает глаза — на меня? Нет, сквозь меня. Думает о том же или?.. — Простите за назойливость, доктор… — Моррис, — заканчивает с тем же нечитаемым взглядом. — Да, доктор Моррис, — собираю остатки храбрости. — Надо понимать, я обречён, и вы не знаете, как об этом сказать деликатнее? Её лицо оживает: сначала тень раздражения, потом облегчение, а следом… грусть? — Не волнуйтесь, жить будете. Однако ваши симптомы указывают на аппендицит, поэтому необходима срочная операция. Операция. Представляю доктора Моррис в хирургической маске, откуда виднеются только глаза. «Это не больно», — доносится сквозь ткань бархатный голос. А я не против боли от её рук. — Господин Хэмминг?.. — Для вас — просто Мэттью, — улыбаюсь и понижаю голос. — Делайте всё, что нужно. Всё, что хочешь, договариваю мысленно. Страх со дна подсознания вопит: беги, врачи добрыми не бывают! Но я уже знаю, что не сбегу. Даже когда станет больно.