Ancora

11 лет назад

Чонгук громко чихает. С полок посыпалось несколько подрамников, создавая шум. — Подсоби, подсоби! Дядя Виен на неустойчивом стуле пытался снять со стены над полкой большую раму, а Джин и Чонгук бегали вокруг, не зная, как помочь. Оба были уверены, что, если дядя с его больной ногой начнет падать, всё равно предпочтет спасти старенькую иконную раму. Такие рамы назывались киот, обычно деревянные, но в этом случае – с окантовкой золотом. Вещь ценная, старинная. Они втроём были в мастерской почти с самого утра, наводили порядок, который планировался уже давно, и теперь, когда у дяди Виен дошли руки, отлынивать он не давал никому. После вчерашней потасовки попытались привлечь к работам ещё и Юнги с Чимином, но они оба вовремя куда-то смылись, так что, помимо прочего, Виен ворчал ещё и на них. Время близилось к обеду, снаружи, перемежаясь с густыми подушками облаков, палило солнце, из-за которого поднявшаяся в воздухе пыль была ещё заметнее. Она нервировала нос Чонгука. День был тихим, в такие не чувствуется усталость, а время течёт медленнее обычного. — Везде с ним ходишь? – Джин откусил яблоко и заглянул Чонгуку через плечо, прямо в альбом, где на новой странице уже прояснялся силуэт одной из картин, которую принесли на реставрацию. Редко в этой небольшой мастерской появлялись работы известных художников, но эта была одной из таких. Она отличалась. — Почти. Чонгук вспоминает, сколько песка было внутри, когда он брал альбом на пляж. Штрих, штрих, изящная линия девичей ножки. Ещё штрих, небрежный и лёгкий силуэт каменной ступеньки. Джин вместе с Чонгуком наблюдали за рисунком, будто рука двигалась независимо от хозяина, сама по себе. — А раму зачем нарисовал? — Так легче обозначить композицию. Джин понимающе кивает, подкидывая кончики отросших волос подальше от шеи, чтобы не было так жарко. Дует губы и смотрит то на картину Джона Кольера, то на её маленькую копию в альбоме. Действительно маленькую, по сравнению с огромным полотном. Чонгук тоже смотрел. И не представлял, какого это, писать на таких больших холстах, с размахом. Мысль о подобном нагоняла небольшой дискомфорт. Насколько далеко нужно отойти, чтобы охватить взглядом всё пространство для работы? Рука неосознанно начала перебирать маленькие песочные часы. Пока Чонгук думал, Джин просто любовался. Картина будто светилась изнутри. — Мальчики, идите сюда, – дядя Виен опирался на трость, бережно поглаживая один из двух стоящих на столе подрамников. — Эти только сегодня утром привезли. Оба натюрморта были одинаковы. Чонгук не очень понимал, в чём дело, а Джин смекнул сразу, восторженно приближаясь, чтобы рассмотреть всё до тончайших кракелюр, что поползли по яблокам. — Какая из них подлинная? Дядя тихо посмеялся, потрепав волосы сына. — Обе. Одну писал Поль Сезанн, а другую – один из его подмастерьев, но спустя много лет после рождения оригинала. Чонгук тоже с интересом присмотрелся, а потом позволил себе протянуть руку, аккуратно трогая изношенный угол холста. — Чонгук, – обратился к нему Виен, наблюдая со стороны, – как думаешь, какая из этих двух – руки Сезанна? Гук растерянно посмотрел на дядю, а потом на Джина, но даже он, похоже, очень затруднялся ответить. И всё-таки стоит попробовать. Попытки найти роспись автора не увенчались успехом. Обе картины были почти одинаково съедены временем. Чонгук обходили стол по кругу три раза, искал отличия в мазках и, конечно, находил, но какой от этого толк? В итоге, отойдя от полотен на несколько шагов, он сложил руки на груди и вздохнул. Задача оказалась непростой. Краем глаза от заметил хитро улыбающегося Джина, который всё это время наблюдал за другом. — Ты ведь уже понял, да? И тот важно кивнул. Оно и не удивительно – у Джина в этой игре было явное преимущество, ведь он всё время помогает отцу в работе. — Вообще-то, – Джин вздохнул и подошел к Чонгуку, глядя на картины с абсолютно одинаковыми, на первый взгляд, яблоками, и честно признался, – даже мне было непросто. Но ты, на самом деле, не там искал. Не там? Где ещё можно искать отличия, как не на самих картинах? Но теперь Чонгуку было вдвойне интереснее. Он наклонился вперед, когда Джин погладил пальцами подрамник, нащупал гвозди. — Вот, смотри. Потрогай. И Чонгук потрогал. Изношенная древесина, а там и ржавая головка гвоздя, и таких несколько по периметру, они держали холст. — Чувствуешь? А теперь тот пощупай. И Чонгук снова послушно протянул руку ко второму подрамнику, как загипнотизированный, желая установить с картинами свою связь. То же стёртое дерево, но с остатками лака на нем, однако главным отличием были скобы вместо гвоздей. Неудивительно, ведь во времена, когда писал Сезанн, всё еще использовали гвозди, дабы закрепить ткань на подрамнике. Лицо Гука прояснилось, а большие черные глаза смотрели на Джина так, будто только что произошло великое открытие. Джин расхохотался. — А я и не заметил. Чонгуку нравился момент, когда он понимал, в чём дело. Буквально чувствовал кончиками пальцев. И это отличие ведь было так очевидно. Дядя Виен наблюдал за ними из кресла, наслаждаясь небольшим перерывом, который в итоге затянулся почти до заката, потому что остановить рассказы Джина о реставрационных нюансах и забавных случаях в их мастерской теперь было почти невозможно. И, наверное, попытаться остановить стоило бы, если бы сам Чонгук не слушал его с таким упоением. Уборка могла и подождать немного. — А однажды нам принесли подделку на Тёрнера, – возмущается Джин. – И при этом часа два пытались доказать папе, что это оригинал! Ещё документы притащили. — И для чего? – Чонгук снова рисовал, но на этот раз всё, на что глаз упадет, с целью занять беспокойные руки. Джин пожал плечами. — Чёрт их разберет. Денег побольше заработать, наверное. Дядя Виен заварил на всех чай и теперь нёс поднос в комнату, тогда Джин встал ему помочь. На улице медленно начиналась непогода, съедая закат, а тяжелое небо ломалось от грома. — Не всем суждено прикоснуться к бесценному, Чонгук, – дядя с улыбкой опустился в своё кресло. В тёплом искусственном свете его морщины стали заметнее, хотя он вовсе не был стар. — Так что каждый просто хочет отхватить себе кусок пожирнее. Он сжал для наглядности кулак, а потом отпил чай из кружки, протянутой Джином. Они вместе с Чонгуком расположились на ковре, а веранду после очередного раската было принято закрыть. Свет неприятно замерцал, обращая на себя внимание всех в комнате. Но только одна пара глаз смотрела с заметной опаской, большие и черные. Только бы не погас. — Дрянная погода, – качает головой Виен. – А утром такое солнце было. Чонгук смотрит на потрескивающую лампу еще несколько секунд, пока не убеждается, что та продолжит гореть. И вспоминает нить диалога. — Почему бесценному, разве у оригиналов нет цены? И повыше, чем у копий. — Только на рынке. И то не у всякого оригинала. Это заставляет задуматься. Значит, есть что-то, что продать просто не получится? Разве так бывает? Всему ведь найдется своя цена. — Но если продать копию под видом оригинала? Дядя Виен цокает, строго глядя на Чонгука. — Уж продать то можно. Но это будет считаться подделкой, а подделки – это преступление, Чонгук, – он отпивает горячий чай и переводит задумчивый взгляд в окно. — Нельзя присваивать себе чужое авторство, зато можно создать что-то своё. — Что-то своё порой вообще ничего не стоит, – Чонгук с сожалением глянул на свой альбом. — О, Чонгук – дядя добродушно рассмеялся. – Позволь себе быть новичком! Никто не начинал с совершенства. Немного подумав, наблюдая за скромным воодушевлением, родившимся в глазах Чонгука, Виен добавил: — Великие художники вкладывали в свои работы куда больше, чем просто цифру на ценнике. Не всё, далеко не всё в этом мире делается с целью прибыли. Все заметили это. Кажется, Чонгук сделал для себя какие-то выводы. Новый раскат грома ударился о небо, оставляя после себя длинное эхо, занавески подлетели от порыва ветра сквозь маленькую форточку, и Чонгук поймал его носом, а вместе с ним и прозрачный запах первых капель дождя. Как никогда захотелось выйти на улицу.

***

Дождь продолжался уже некоторый час, успело совсем стемнеть. Гроза ушла дальше, теперь лишь небольшими отголосками напоминая о себе, а густой ливень остался. Чонгук вытянул ладони, вылавливая кончиками пальцев капли, которые пробивались под навес. Они сидели на веранде вчетвером. Юнги с Чимином, мокрые до нитки, прибежали в дом почти сразу, как начался дождь, и тогда Виен приказал им отогреваться, дал пледы и горячий чай, которым Юнги успел обжечь язык. И за то, что они сбежали от уборки, чай был без сахара. Правда, те, как только согрелись и просохли, сразу помогли закончить с начатым, так что всем быстро дали вольную. — Там небо, что ли, бездонное? У Юнги из-за влажности подпрыгнули кудри. Они его первое время бесили, хотя сейчас он, кажется, смирился. Но только не с тем, что Джин постоянно суёт в них руки, чтобы потрогать. — Не трогай, блять! И их посиделки превращаются едва ли не в драку. Когда Чонгук поделился своими мыслями после беседы с дядей Виен, Чимин сказал: — Было бы у меня столько картин, я бы просто продал их и уехал бы отсюда подальше. Он кидал мелкие камушки в лужу, особо не стараясь сделать «блинчики». Его аккуратное лицо теперь украшали пластыри, как и ранку Юнги на щеке. Чимин сидел, опираясь на колени, и черные волосы закрывали его глаза, говорил он тихо. — Не всё в этом мире можно так просто продать, Чимин, – Джин говорил совсем как отец, и Чонгук был уверен, что он действительно так считает. Джин был бесхитростным, всегда в своих мотивах прямолинеен. Сейчас Чонгук был с ним согласен, но слова Чимина задели не поэтому. Уехать? Но они разве не друзья? — И куда бы ты поехал? – интересуется Юнги. Чимин задумывается на несколько коротких секунд, подбрасывая камешек в руке, и швыряет его прямо в дерево, попадая в дупло. — Не знаю, мне без разницы. Главное подальше от, – он запинается, почему-то не продолжая. Но всем присутствующим хорошо известно, почему. Отец Чимина был авторитетным человеком, как-никак, полицейский, строгий хранитель порядка. И настолько же он был строг со своей семьей, можно сказать, даже излишне строг. Кажется, они с его матерью ссорились часто. Чимина воспитывали как идеального сына, но идеальным он не был и быть не собирался, за что его наказывали по всем статьям. Отец Чимина не стеснялся демонстрировать свою силу. Старался приручить. А Чонгук боялся посмотреть тому на руки, когда друг закатывал рукава, потому что знал, что увидит новые ссадины. Теперь за свои мысли было стыдно, и Чонгук радовался, что не озвучил их. Разумеется, Чимин хочет сбежать не от них, он бы не стал так поступать. — И когда в последний раз? – Юнги кивнул на Чимина. Он скрывал беспокойство за небрежностью тона. — Вчера. Они опять разосрались на всю ночь. Мама говорит, что хочет уехать к бабушке на время. Все затихают. Чонгук закусывает губу, начиная перебирать в пальцах нитку на шортах. В таких случаях Чимин уезжал надолго, минимум на месяц в Пусан, и это значило, что всё это время они не смогут видеться. Лишь редкие звонки, но этого не хватало. — В этот раз я никуда не поеду, – уверенно говорит Чимин. Он уже всё решил для себя. — Как? – такая уверенность удивила Джина, и он вытянулся ближе. – Она же твоя мама. Твой отец тебе проходу не даст. Чимина это в мгновение разозлило, и он поднял голову. — Да что ты знаешь? – его ноздри раздувались. – Моя мать слабая, Джин. Она сама виновата. Если бы она хоть раз защитилась, если бы хоть раз… «…защитила меня» остается не озвученным. Чимин выдохнул и раздраженно швырнул камень в лужу. Чонгук всё это время наблюдал за ним. Что-то в словах Чимина казалось ему неправильным, но попытки понять, что именно, не увенчались успехом.

*** наше время

Стук. Стук. Стук. Чонгук просыпается, вздрагивает, отпрянув от окна. За пределами электрички дождливо. Снова. Музыка в наушниках нарезает круги. Подобные сны Чонгук терпеть не мог. В транспорте пусто, уже поздняя ночь. За окном мало что различимо, всё смазалось в одну тёмную картину с проблесками уличных фонарей. Выходить наружу не хотелось, но ещё две остановки, и выйти пришлось. Чонгук был на станции совсем один, от усталости как будто не осталось и следа, хотя и отдохнувшим себя Чон не чувствовал. Электричка уехала, и компанию составлял лишь одинокий фонарь. Через несколько метров – другой. Дождь поутих, так что Чонгук двинулся в сторону дома. Небольшой бардак медленно, но верно разрастался. С каких пор ему снятся такие сны? Почему опять? Здания в темноте ночи становились похожи одно на другое. Чонгук сглотнул. Песня началась заново. Впереди, за поворотом, показались очертания пляжа, всё такого же странно уединённого и по-своему романтичного. Однако сегодня возвращаться туда он не будет. Чонгук вообще не помнит, когда в последний раз был там. Порыв ветра заставляет плотнее укутаться в куртку, а мысли – отвести взгляд. Ни одного приятного чувства так и не зародилось. За спиной послышались чужие шаги, но стоило обернуться, и там, конечно, никого не оказалось. Чонгук ощущал лишь частый стук сердца и сбитое дыхание – он начал идти слишком быстро. Фонарь неуверенно мигнул, замерцал, заставляя резко остановиться и вцепиться в него взглядом так, будто неисправный столб представлял немую угрозу. Только бы не погас. Густое чувство дежавю окутывает с головой. Чонгуку даже начинает казаться, что он всё ещё спит, а электричка несёт его подальше отсюда, в ночь. И лучше бы так оно и было, потому что свет в конце концов меркнет. Всё вокруг всего на ближайшие метров десять погружается во мрак, но Гуку кажется, что погас весь мир. Схватить рюкзак покрепче, ускориться, не оборачиваться, а лучше и вовсе плотно закрыть глаза. Нет, не лучше. Чонгук начинает судорожно искать источник света, и находит. Другой фонарь. Кончика носа что-то касается, и Чонгук дёргается всем телом, как от удара тока. Всего лишь дождевая капля. И их становится больше. Гук быстро вытер влагу с лица, опуская голову ниже, прячась под ладонью. Как будто она могла его защитить. Из-за этого жеста пресловутые песочные часы стукнулись о лоб, но Чонгук смотрел только вниз, только под ноги. Грудь сдавливало от нехватки воздуха, как бы часто он не дышал. В круг света Чонгук ворвался как к последнему пристанищу. Ударился плечом о холодный металл и присел, беспорядочно роясь в своём рюкзаке, уже не думая о том, чтобы сделать всё аккуратно. Он искал зонт. Он всегда носил с собой зонт. Нашел. Пальцы предательски скользили по ручке, но кнопку механизма в конце концов нашарили, и тогда зонт распахнулся, пряча под собой Чонгука. Понадобилось несколько минут, чтобы вот так, стоя под фонарём, прийти в себя. Медленно успокоить дрожащие руки. Выровнять дыхание. Всё в порядке, так ведь? Чонгук не один здесь. Всего через улицу их с Джином дом. Всего через улицу. Стоило переключить песню. Остаток пути Чонгук смотрел перед собой, от пятна света к пятну. Он точно знал, что до дома одиннадцать таких пятен. Дождь отбивал по зонту неприятный ритм, а Чонгук ёжился, то ли от этого, то ли всё-таки от холода. Несмотря на то, что чувство дежавю его не покидает, Чонгук берет себя в руки и заходит в дом как можно тише – наверное, Джин уже спит. Время около трёх часов ночи. Дом встречает привычным теплом и запахом краски. За столько лет это место давно стало родным. Здесь был сделан небольшой косметический ремонт, но основная часть осталась прежней хотя бы потому, что работа здесь продолжалась. Чонгуку кажется, что он слышит голоса из кухни, голоса дяди Виен и Джина, Юнги и Чимина, и даже свой собственный, хотя это просто невозможно. Те же полки, заставленные банками с краской и пустыми – с кистями. Те же холсты и голые подрамники, складированные у стены. Те же ящики с инструментами. Только теперь на манер Джина. Это значит, в большем беспорядке, чем при его отце. На самом деле, это удивительно, ведь Чонгук был критичным чистюлей. Но они с Джином легко уживались. Никто из них просто не нарушал территории друг друга. В мастерской, которая соединялась и с гостиной, почему-то горел свет. Чонгук не успел задуматься над этим, потому что его окликнули: — Ты почему трубку не брал? Чонгук усмехнулся, оставив зонт у входа на просыхание. Значит, не спит. — Прости, не слышал. Я опоздал к ужину? — Ещё как, – голос звучит недовольно. Чон заходит в мастерскую, и увиденное его не удивляет. Джин не отвлекается от работы, лишь изредка поправляя очки на носу. Склонялся над столом низко. Мешать рабочему процессу Чонгук не стал, лишь наблюдал со стороны, пока тщательно мыл руки. Джин задействовал всю свою сноровку, чтобы отделить шпателем холст от оргалита. Приклеивая полотно к такой деревянной плите, художники продлевали своим работам жизнь. Однако сейчас холсту требовалась реставрация. В конце концов Джин сдался и откинулся на спинку стула. — Сильно пристал, зараза. На совесть делали. Чонгук снова завязывает хвост и тоже надевает очки, дергая носом, чтобы дужка уселась. Не смотря на творческий хаос, инструмент он находит быстро и, перекинув скальпель лезвием к себе, протягивает Джину. Рабочий процесс, пусть и не свой собственный, помогает отвлечься. — Попробуй этим. — Придержи за тот угол. Они работают вместе. Чонгуку спать больше не хочется, теперь голову занимают беспорядочные мысли. Музыка отдаёт где-то в глубине, но и её перебивает шум ливня за окном. Шторы подпрыгивают от порыва ветра. Чувство дежавю усиливается. — Расскажешь, где был? – Джин не отвлекался от дела. – Редко возвращаешься в такой час. — Я встретил Юнги, – задумчиво тянет Гук. Кусает уголок губы. — Что? Нашего Юнги? Джину кажется, что он ослышался. — Не может быть! Здесь? Когда? – он был явно рад, но вместе с этим и возмущён. Мало что могло отвлечь его от скрупулёзной работы, но это – смогло. Чонгук не знал, на какой вопрос отвечать сначала. — Нашего Юнги. Он заходил в ресторан, где я работаю. — И ты всю ночь с ним ходил, значит? И даже мне не позвонили. Что оставалось неизменно в Сокджине, так это его суетливость и, разве что, пушистая копна волос. Но он имел право возмущаться. — Прости, всё получилось внезапно. — Так, с меня чай, с тебя рассказ, и чтоб в подробностях. А это подождет, – Джин отложил скальпель. Чонгук проследил за другом, который уже подорвался на кухню, на ходу сбрасывая с себя рабочий фартук. — Только не передержи заварку, как в прошлый раз. Чонгук ненавидел крепкий чай. — Без тебя разберусь! А Джин ненавидел, когда его поучают. В этот раз Гук не порывается помочь на кухне, послушно ждёт. Глаза сами по себе обращаются к окну. Ливень. Беспроглядный. Чонгук видит отражение себя самого в тёплом свете дома. Здесь он в безопасности. Взгляд цепляется за небольшую картину без рамки, на которой изображен мальчик, и он смотрит через залитое дождем отражение стекла – хмуро, обиженно. По ощущениям, проходит несколько минут, прежде чем Чонгук решается унять закипающую с новой силой тревогу и обернуться. Но его мысли перебивает Джин. Он умудрялся задавать вопросы даже будучи на кухне. И выглядывал, когда не дожидался ответа. — Не отвлекайся, – в конце концов сказал Чонгук. — Мне же интересно! Какой же ты… Какой же Чонгук? Упрямый? Или всё-таки отличался терпением покрепче? Разговор вышел без приукрас. Чонгук исключил из него детали, которые не стоило знать Джину. Но тому, кажется, хватало и того, что есть. — Он предложил тебе работу? Правда? А где? — В своём клубе, – как по заученному. Чонгук знал заранее, что именно будет рассказывать. О визитке, что покоилась в кармане его джогеров, тоже умолчал. — И на кой тебе этот клуб? – Джин закатил глаза и сделал большой глоток из кружки. – Тебе рисовать надо, а не с подносом бегать. Рисовать… Чонгук уже несколько месяцев откладывает поиск работы в своей сфере. Сейчас не лучшее время для экспериментов с профессией. Потом. Позже. — Мне и альбома своего хватает, – честно отвечает он Джину. Тот начинает причитать, отставляет пустую чашку, но губы неожиданно округляются от родившегося вопроса. — А сам Юнги разве уже не рисует? — Не знаю, мы не успели это обсудить. Вспомнились росписи стен работами Жан-Мишеля. Кто знает, может, это дело рук Юнги? На стенах рисовать он любил всегда. Солнце вставать не торопилось, хотя за беседой они провели достаточно времени. Сошлись на том, что Юнги пообещал навестить их чуть позже. У Чонгука болела голова, теперь он чувствовал бессилие. Мысли о том, как ответить на предложение Мина, вернулись. Нос снова дернулся. — Не пойдешь спать? – Джин потянулся, возвращаясь к работе. Любитель работать ночью. Чонгук, наоборот – рано утром. Но не сегодня. — Позже. В четыре руки работалось быстрее, и очень скоро холст был срезан с оргалита. Повреждений удалось избежать. Но их с Джином ждал другой сюрприз. На обратной стороне полотна, скрытая от глаз, находилась другая работа. — Ну и ну, – Джин почесал макушку торцом инструмента. — Ученическая, – заключил Чонгук. Ученическая, а значит денег вряд ли стоит. Он аккуратно огладил небрежные кувшины на грунте. И чей-то труд был скрыт на другой стороне много лет, независимо от того, что вложил в него художник. — Сохранишь? — К сожалению, решать не мне. А заказчику. Несправедливо. Холст остаётся на столе, нетронутый. Было решено продолжить работу завтра. — Знаешь, Гук-а, – Джин протирал уставшие глаза, широко зевал, – вообще-то, заказов стало больше в последнее время. Может, не так уж у нас всё и плохо, а? Чонгук улыбнулся. Хотелось надеяться, что это действительно так. — Рад это слышать, Джин. Но тебе нужно больше отдыхать. Глаза у друга и впрямь были красные, но Джин только фыркнул, отмахиваясь. «Я отдыхаю во время работы» – вечная отмазка. Чонгук мог это понять. Дождь временно закончился и стало слишком тихо. Комната Чонгука это, пожалуй, единственное, что почти не изменилось за все эти годы. Взгляд упал на кровать. Он помнит, как они вместе с дядей Виен и Джином собирали её. Здесь, разве что, стало больше вещей за это время, хотя Чонгук старался организовать свою мастерскую, устроить все вещи там. Но эта комната являлась своего рода убежищем, поэтому окончательно обустроить мастерскую Чонгук так и не смог. Рука нащупала дверную задвижку и привычно повернула. После слов Джина появилось ощущение, что Чонгук приукрасил их проблемы в разговоре с Юнги. Возможно, слишком устал? Визитка летит в мусорную корзину. Остаётся надеяться, что это был их первый и последний подобный диалог.

***

Юнги ночами не спит вовсе. Когда ещё, скажите на милость, будет такая тишина? Сейчас, ближе к утру, было спокойнее даже в этом чертовом кабаке. За дверью кабинета неслышно бренчал блюз, переговаривались уставшие от веселья люди, пили. Благодать, какой поискать. И один Юнги был вынужден работать в такую чудесную ночь. И никуда от этого не деться, как с подводной лодки, мать её. В углу кабинета тлела выброшенная в порыве эмоций сигарета. Мин, присев на угол стола, перебирал бумаги, для этого хватало неяркой лампы, под рукой верным спутником жизни пристроился стакан с виски и большим шариком льда. Обычно Юнги пил неразбавленный, особенно когда к нему приходили с плохими новостями, но сегодня от него требовалось наличие рассудка. К сожалению. В голове всё крутился их с Ёнсу недавний диалог. — Не доехал грузовик до склада, накрыли. Двоих наших взяли. — Ты издеваешься, Хван? Опять? Я че товар штампую, по-вашему? – Юнги был натурально в бешенстве, как всегда не сдерживался. Нервно мял сигарету в пальцах, кривя губы, и наворачивал по кабинету круги. — Кто вёз? Как так, блять, вышло? — Полиция начеку, всех шманает. С месяц назад две группировки взяли, и одна из них в центре заправляла. Чувствую, кто-то наших сдаёт. Ёнсу своего босса успокоить и не пытался, холодно наблюдая за ним, но отнюдь не равнодушно. За услуги няньки ему не доплачивали. Юнги красочно ругается, швыряя окурок в сторону. Опирается о стол. Думает. А Ён сверлит взглядом его напряженную узкую спину. — Людей теряем. А рук не хватает, – мысли вслух. Следом прозвучало доходчивое распоряжение: — Звони Мингю, пусть останавливает поставки. В обход выдвинем. Клиентов тоже обзвони, задержимся. Ёнсу принимает во внимание, кивает. Но не всё так просто. — Нужно залечь на дно, босс. — И потерять место на рынке? — Вернуть место в подполье можно, а вот свободу – будет уже сложнее. Юнги смотрит мимо окна, кусая с внутренней стороны щеку. Безлунная ночь. А ему так и не находится, что ответить. Нет, срочно нужен перекур. Тощая стопка шлёпается на стол, а Юнги даже забывает шляпу, смываясь по ступенькам вниз, прямо в клубный зал. Блюз приятно разливается по телу, в миг расслабляя. Людей и правда меньше, да и те в основном в полудрёме за столиками. Бармен и тот без дела, натирает дочиста бокалы. Атмосфера нерабочая, и тем только лучше. У бильярдных столов несколько зевак, и один из них взмахом подзывает Юнги. Тот без промедления идёт навстречу, цепляя ближайший стул за спинку с собой. Но дойти не суждено. Перед носом пролетает дротик, угрожающе свистнув, и вонзается прямо в центр красной мишени по левую от Юнги сторону. За малым. — Промахнулся. — Я целился не в тебя. Мин с сомнением усмехается, пребывая в излишнем спокойствии для человека, которому только что чуть не прокололи крыло носа. Случайно, конечно. — Когда ты успел прилететь из США? — Вчера вечером. Пока Юнги закуривает свежую сигарету, из полумрака отдалённых от света мест проясняется знакомый силуэт, и не нужно оборачиваться к нему, чтобы знать, кто это. Юнги узнал уже по меткости. — И сразу ко мне? — Соскучился, – фальш в голосе распознает не каждый. — Ох, Чимин, я польщен, – у Юнги сарказм очевиднее некуда. Чимин тоже вытягивает из пачки тонкую длинную сигарету, аккуратно захватывая пальцами, наклоняется. И прикуривает от чужого тлеющего косяка, наклоняя голову в скупых сантиметрах от лица Юнги. Тот всем нутром чувствует тяжелый парфюм. Парфюм, который он бы сейчас хотел слышать меньше всего, и дело далеко не в запахе. — Я по срочному делу, Юни. И Мин не отстраняется, лишь лукаво изламывая бровь. Ну разумеется, по делу, никто и не ждал приглашения на пикник. В глазах Чимина огни пляшут. — А я надеялся отдохнуть. Юнги раздражает то, что ему приходится говорить это второй раз за вечер. Он прикусывает сигарету, цокая, и обходит Чимина. Люди у бильярда, видя, с кем идет Мин, больше его не окликают, а позже уходят совсем, предпочитая оказаться в более безопасной части клуба. — Иногда надежды не оправдываются, – Чимину не жаль. — И чего ради ты их столь жестоко разрушил? — Хочу предложить взаимопомощь, – улыбка, которая не потерпит отказ. Юнги смотрит на Чимина и понимает, что имел ввиду Чонгук под словами «не похоже, что тебе нужна моя помощь». Но, не дожидаясь согласия, тот продолжает: — У меня возникли небольшие недопонимания с таможней, – тянет Чимин, впуская струйку дыма сквозь пухлые губы. — Настолько небольшие, что ты примчал ко мне первым рейсом? Юнги непоколебимо взял два кия, один из которых кинул Чимину, а свой принялся натирать мелом. — Говорю же, соскучился. — Ближе к делу. Чимин никогда не появляется просто так, а принимать любезности у Юнги уже не было сил. Он пожевывал сигарету и слушал суть дела, почти не вникая. Заранее знал, что откажет, насколько бы безобидно всё не звучало с уст его старого друга. — В конце концов, у тебя там сидят проверенные люди. Свяжи меня с ними. — Чимин, – Юнги бьёт и забивает, – заставляешь повторяться. У тебя свои дела, у меня – свои. И они не будут пересекаться. Чимин наклоняет голову, присаживаясь на угол стола, и неотрывно наблюдает за Юнги, как это делают хищные птицы, уверенные в своих когтях. Губы трогает легкая улыбка. Мин его не боится, но заставляет себя подбирать слова с осторожностью. — После того случая моё доверие к тебе исчерпано. Ты это знаешь. Пак Чимин был из тех, кто не стеснялся марать руки, была на то надобность или нет. На войне все средства хороши? Юнги с этим не согласен. В Чимине многое осталось с тех времен, только теперь он действительно представлял опасность. В этом Мин успел убедиться четыре года назад, когда они ещё работали вместе. — Ты не в том положении, чтобы пренебрегать доверием ко мне, Мин, – Чимин тоже бьёт по шару, как всегда метко. — Мне ли не знать, в какую дыру сейчас идут твои дела. Я слышал о ситуациях с полицией, так со дня на день мне и тебя искать за решеткой. Не смотря на неприятную правду, Юнги не поддаётся, усмехаясь. — Давай-ка начистоту, друг мой. Меня хотя бы не стопорят на въезде в страну. Мягкий блюз плавает по помещению, снова перебиваясь стуком игральных шаров. Юнги обходит стол, стараясь краем глаза заметить на лице Чимина смятение, но, очевидно, это не так просто. — Собираешься предложить мне свою помощь, хотя себе помочь не в состоянии. Такими темпами будем соседями по камере. В отличие от Пака, по Юнги его нервозность заметна сразу. Да, он смеётся, но уже отнюдь не так весело, и это подмечают. Чимин встречается с ним взглядами, не уступая позицию для прицела. Лоб в лоб. — Ты не знаешь моих козырей, Мин Юнги. — Как и ты в рукава ко мне не заглядывал, Пак. Чимин улыбается шире и читает друга глазами с головы до ног. Юнги смотрит тому за плечо – чужая тень находится прямо под небрежным изображением короны, какую Жан-Мишель Баския всегда присваивал главным фигурам на своих работах. — Как прошла сегодняшняя встреча? Коблер – не лучший выбор для гостя. Улыбка с лица Юнги падает, а взгляд тяжелеет. Змея, которая способная проползти в любую щель. — А от тебя мало что скроешь. Впрочем, Юнги постарается. Чимин думает, что это была деловая встреча, не так ли? — Следи ты повнимательнее, знал бы, кто это был. Чимин замолкает, а Юнги торжествующе ставит мат. — Не признал Чонгука? Я встретил его в Инчхоне вечером и позвал выпить. Композиция в проигрывателе меняется, теперь играет шальной джаз, точно попадая в настроение, но только не в настроение Чимина. Юнги взмахивает пальцами в сторону бара – две рюмки горячительного. Его другу пригодится, а он выпьет за компанию. Вот только не то чтобы ему хотелось рассказывать о Чонгуке. Чимин сам не замечает, как уступает Мину место для удара, но быстро берет себя в руки. Чувствует легкую эйфорию, которая спорит со сосредоточением, старающимся взять верх. Чонгук, значит, всё ещё здесь? Его Чонгук? Они не виделись настолько долго, что Чимин почувствовал возрождающуюся привязанность только сейчас, но вместе с этим душу ковырнула и злость. — Он ещё живёт в Инчхоне? — В Инчхоне. Вместе с Джином в мастерской старика Виен. Клубок злости медленно растёт, но Чимин в очередной раз демонстрирует выдержку и лишь улыбается. Мысли заполняются воспоминаниями. Тот старый дом, пыльные полки, которые вечно требовали уборки, а ещё ужасно дождливый город. Юнги пихает ему в руку рюмку и без спроса чокается, опрокидывая в себя свою. Сейчас Чимин напоминал ему куда более беззащитную птичку. — Он пьёт коблер? — Кажется, понравилось. — Что-нибудь ел? — Нет, не ел. — Почему вы встретились так поздно? — Он после работы. — Где работает? — Официант в ресторане. — Во что он был одет? Юнги вскидывает бровь, улыбаясь своим мыслям. Потрясающая реакция, конечно, и всё это невероятно мило, но было не по себе. Чимин захочет встретиться с Чонгуком немедленно, и он бы обязательно сделал это. Но что-то подсказывает Юнги – так скоро не станет. Ещё свою овечью шкурку не натянул. — Твой ход, Чимин. Чимин понимает, что замер с кием в руках. Прицел сбивали образы и мысли, наполовину забытые, но такие знакомые. — Знаешь, он совсем не изменился. В лунки падает сразу два шара, едва не подскакивая от слишком сильного удара, а рукоять кия почти трескается от хвата Чимина. Он хочет увидеть Чонгука.