Ancora

наше время

Сколотить огромные холсты было лишь первым шагом. Чонгук занимался этим почти на протяжении всего дня. Аккуратно и в то же время крепко натянуть льняную ткань, прибить ту степлером так, чтобы казалась прочнее деревянного пласта, разгладить, превращая в идеальное безликое полотно, чистое, безоружное перед творцом. Следующий этап самый длительный – грунтовка. Если основа будет выполнена качественно, то и картина прослужит долго. Перед нанесением первого слоя предстоит отшлифовать от неровностей и узлов, потом – немного смочить полотно, так волокна ткани разбухнут, и клей не будет просачиваться на изнанку. Слой клея тонкий – нужно сохранить эластичность и натуральную фактуру. И так в два этапа, чтобы масло не пропитывало холст. Дальше – грунт. Процесс расслаблял, необходимая рутина перед тем, как начать работу, и это отвлекало, уводило в некое беспамятство. Давно привыкшие руки действовали сами, прокручивая шпатель вдоль холста, равномерно распределяя слои грунта. Чонгук мог бы купить готовый холст и не заморачиваться. Но это была подготовка не только к работе. Это была подготовка себя самого. Собрать внутренний каркас из обломков старого, который однажды не выдержал. Позволять себе долго оставаться в этой канаве с бессилием и гнилыми деревяшками – категорически запрещено. На это нет времени. Чонгук и без того не смог взять себя в руки слишком долго. Сейчас он соберёт себя заново, перетянет тканью, перекроет тревогам воздух слоем клея, загрунтует, а поверх нарисует нового себя. Чонгука, который готов к терпеливой работе. Иногда помогает держаться только самообман. Когда всё готово, он отходит от трёх белесых чудовищ, выстроенных вдоль стены в ряд. Они внимательно смотрят и ждут, как старые враги перед новым столкновением, ждут начала скорой дуэли. Чонгук отводит взгляд первым, и закрывает холсты ширмой, осознавая их преимущество перед ним в полной мере, но отказываясь его признавать. Ведь у них, в случае чего, из-под белого кокона не вылезет чёрное нутро, разрывая кропотливо выстроенный «самообман» и заполняя каждый сантиметр собой снова. Нет, эти полотна были чистыми, и ничего не крылось под вторым слоем краски. В отличие от Чонгука. Раньше времени эту дуэль лучше не начинать. Можно ненадолго выдохнуть. Теперь на просушку грунтовки уйдёт дня четыре, в лучшем случае. И эта временная отсрочка дарила какое-то необъяснимое спокойствие. Необъяснимое – потому, что ничего, в сути, не меняла. Вокруг – хаос из неудачных очерков. Никудышные попытки перенести эскиз на формат, хоть немного превышающий лист А3. Слишком просторно, композицию уловить сложно, а когда Чонгук старается вклинить силуэт в формат, создаётся ощущение тесноты. Всё, что он может – попытаться ещё раз. Снова взять карандаш, прокрутить в пальцах, нервно постучать обухом по колену и в порыве задумчивости, как сделать лучше, начать сдирать кожу с губ. Прибавить музыку в наушниках выходит рефлекторно, Чонгук закрывает глаза, прислушиваясь к громким словам, занимающим всё пространство его головы. Обещай, что нарисуешь меня на самом большом своём холсте. Ещё громче. Потому, что там явно пелось не так. Чонгук. Приходится оглянуться. Очевидно, никого нет. Если подумать, он сейчас даже не смог бы услышать, как его зовут. Нет. Сегодня он будет рисовать несмотря ни на что. Даже если придётся делать это с закрытыми глазами. Обещаю. Сегодня ночью опять приходили забытые (незабываемые) образы, въедаясь в подкорку. А может, наоборот, оттуда и лезли? Чонгук просыпался несколько раз, и после пятого решил обратно уже не ложиться. Какого чёрта? Как бы быстро он не бежал от воспоминаний, в конечном счёте они догоняют. Будто были привязаны к нему противно гремящей консервной банкой. Сделаешь шаг – начнёт царапать асфальт, подкрадываясь. Побежишь слишком быстро – и она настигнет тебя на ближайшей остановке, врезаясь в спину. stay, stay away Чонгук! Кто громче, прошлое или настоящее? А если они слились в одну какофонию? stay away stay away — Чонгук! Его дёргают за плечо, отрезвляюще встряхивают, пытаясь докричаться. «i don't know why — throw it out and keep it in» – звучит убывающее, перед тем как он вытаскивает наушники, ошеломлённо оглядываясь. — Чонгук, мне твою музыку из кухни слышно. У тебя глаза на лоб не полезут? Джин стоит перед ним, скрестив на груди руки, и всем своим недовольным видом возвращает Чонгука в реальность. Он хмурится. И понимает, что его рука подрагивает. — Я работаю. Чон оборачивается к столу и успевает заметить только обломанный грифель карандаша, раскрошенный по бумаге. — Ты оставил свой телефон у меня, и тебе раза три звонил незнакомый номер. Не хочешь проверить? Джин протягивает телефон, помимо прочего вороха уведомлений, которые Чонгук игнорирует, на экране и впрямь три одинаковых пропущенный. Кто бы это мог быть? Юнги? Он ведь больше никому не давал свой номер… «Это пустяки…» – вспоминается медовый голос. — Чимин, – осознание рождается на языке быстрее, чем в голове. — Чимин? Стой, что?! Наш Чимин?! Чонгук приходит в себя, выхватывая у друга телефон и второпях набирая чужой номер. — Я всё потом тебе объясню, обещаю. Джин, спасибо. Джин успевает возмущенно поколотить Чонгука по плечам, пока тот не убегает из мастерской, уворачиваясь, а потом и из дома. Чувствует себя попавшимся на любовной записке школьником, и слышит первый треск своего нового каркаса. — Я тебе это припомню! За всех мне объяснишься, понял?! – кричал Джин вслед, хотя понимал, что его не слышат. Ну нет, больше он Чонгуку спуска не даст. Сначала Юнги, а теперь Чимин, и молчит как партизан. На самом деле, грудь трогала даже лёгкая обида. Это ведь было просто нечестно. Джин вздыхает, расстроенно поворачивая голову к рабочему месту. И то, что он видит, ненароком заставляет вобрать больше воздуха и ненадолго забыть обиды. Работал, значит? Вот только на большом листе вовсе не фигура девушки для столичной библиотеки. Зато вполне узнаваемые черты лица – крупный нос с родинкой на самом кончике, вызывающий излом брови, хулиганский зачёс волос и дерзко вскинутые лацканы кожаной куртки. Кажется, лицо Тэхёна ему мерещится, оно настолько точное, что кажется нереальным. Но ещё больше пугает тот факт, что мерещится оно далеко не ему, а Чонгуку. Вот чёрт. Небо уже торопливо менялось, затягиваясь густым рыжим светом, в котором тонуло солнце, всё ещё стремясь подсмотреть из-за черты горизонта. После двухдневного дождя асфальт ещё не просох, и воздух был сырым, влажным до мурашек. Чонгук совсем забыл о погоде, да и о времени года – тоже. Он просто выбежал на улицу в чём был, прижимаясь щекой к холодному экрану телефона. Гудки смолкают. — Да? – звучит вопросительно на той стороне. Чонгук не ошибся. — Чимин, это я. Следует вздох, полный упрёка. — Чонгук, ты так долго не брал трубку. — Прости, я был занят. Не слышал. — Значит, кое-кто сегодня очень занят, да? – немного расстроенные волны нежного голоса разливаются по ушной раковине и греют щеку. – Потому что я уже соскучился. Признание, которое Чонгук слышит не впервые, но которое всё равно разрастается в животе тёплым цветком. Он усмехается, и слушает тихий ответный смех, ковыряя корку краски на своём фартуке. — Ты хочешь, чтобы я приехал, Чимин? – Чонгук спрашивает прямо, не приученный к любимым играм Пака. — Ты читаешь мои мысли? Какой хитрый приём. Вообще-то, не такой и хитрый, учитывая искренность самого Чимина. — Когда? — Прямо сейчас. Сейчас? — Тогда скажи мне адрес, и через пару часов я заеду к тебе. — Через час. Запоминай. Чонгук от игривого приказа не теряется, мотнув головой и оценив ничуть не изменившийся характер, готовится запоминать. Этот район Сеула, очевидно, ему не знаком. — Что за проверка памяти? — Штраф за твою несвоевременную занятость, – непринуждённо поёт Чимин и с расстановкой добавляет: — Буду ждать тебя. Создаётся ощущение, что он занят повседневным делом, таким как выбор одежды, например, или готовка ужина, настолько фамильярно он говорит, кажется, зажимая телефон плечом, чтобы были свободны руки. Чонгук случайно представляет себе такого домашнего Чимина, и его губы трогает тёплая улыбка. — Постараюсь не опаздывать. — Не смей заставлять меня ждать дольше положенного снова, Гу, – мягко тянет он, прежде чем повесить трубку, оставляя Чонгука с монотонными гудками наедине. И тот так и не убирает телефон от уха, слушая иллюзорное послевкусие чужого голоса, которым пропитался весь он и воздух вокруг. Что ж, ему великодушно подарили целый час. Чонгук не привык незапланированно срываться, сейчас, когда их разговор закончился, этот факт начинал приносить лёгкий дискомфорт. Но он не смог бы отказать Чимину во встрече, это было бы неправильно. Он возвращается в дом и, встречаясь с внутренним теплом, понимает, как сильно замёрз, тут же обнимая себя за плечи. — Заболеть не хватало, – причитает Джин, встречая его на диване в гостиной и потягивая лимонад прямо из бутылки. Вторую протягивает Чонгуку. — Кажется, тебе самое время сделать перерыв и всё мне рассказать. Чонгук не сопротивляется, берёт бутылку и садится рядом, но не пьёт, царапая этикетку. Джин прав, это будет честно. Ему очень не хотелось скрывать что-либо от близкого человека, и тем более врать ему, вот только в очередной раз обстоятельства вынуждают его. — И с чего же мне начать? — Да хотя бы с того, когда эти двое соизволят заявиться ко мне! С ума сойти, мы не виделись столько лет, а они попрятались. И общаются только с тобой! – Джин возмущается, и шипит, когда газировка залезает к нему в нос. Усмехнувшись в кулак, Чонгук тоже отпил из своей бутылки. Попрятались, не то слово. — Прости, Джин, моя встреча с ними вышла случайно. Я сам пока что ни черта не знаю и видел их мельком. У них много работы сейчас, но они оба хотят встречи не меньше твоего. По крайней мере, Юнги. Чимин за Джина не особо то и спрашивал, но он ведь не может не хотеть этого тоже. Верно? — Поторопи их, – капризно фыркает Джин, толкая друга в плечо. – Иначе я сам этих двоих из-под земли достану. — Так им и передам. Они замолкают ненадолго, думая каждый о своём, но по итогу об одном и том же. Пьют слишком газированный лимонад и слушают тиканье часов над головой. — Наверное, они очень изменились за столько лет? Мне даже представить сложно, – вздыхает Джин, дёргая носом, чтобы поправить очки. Чонгук думал об этом слишком часто, и даже сейчас ему сложно было ответить на этот вопрос однозначно. Он распустил волосы и расчесал пальцами напряжённую кожу головы, сосредоточенно глядя перед собой и перебирая чернильные пряди. — Ты прав. Представить сложно.

***

Не любить вино можно было хотя бы за то, что оно хреново отстирывалось. Особенно от дорогого дивана. Особенно когда из бутылки вылилось целое цунами. Зато у Юнги появился предлог устроить себе внеплановый выходной. И с чистой совестью сбрасывать каждый входящий звонок, которые ему успели надоесть уже с утра. — Прости, Ёнсу, но в ближайшие пару часов всё упадёт на твои хрупкие плечи. Юнги смахнул входящий вызов, мысленно, конечно, извинившись перед подручным тысячу и один раз, но не слишком искренне. — Как Вам этот экземпляр? Привезли из парижского филиала с неделю назад, производство оттуда же. Шестидесятые, бархат. — Да на кой мне твой бархат? Оставь его для женщин. Магазин антикварной мебели был у Юнги любимым, после бутиков с одеждой. Здесь было куда меньше людей, и всё пестрило узорчатыми тканями и лакированным старым деревом. В воздухе витала благородная старость и нарочито несвежий цветочный аромат, который придавал пожилым женщинам шарма, а мебели – характер. Здесь были исключительно экземпляры, прошедшие зоркий глаз оценщиков, и каждая, не считая стульев, в единичном экземпляре. Тем и ценнее. Например, взять хотя бы российскую мебель в стиле ампир, которая в свои годы выпускалась маленьким тиражом, а до нашего времени дошло и того меньше. Раритет. На цену влияет не только редкость, но и культурное значение. Вещь, которая отражает вкусы и влияние своего времени. Например, агитационный фарфор. Такие предметы просто не могли бы появиться в другую эпоху. Мин выбирал мебель тщательно, отдавая всё своё внимание деталям – витиеватым подлокотникам, резным спинкам, и даже степени потёртости диванных ножек. Всё это, в самом деле, имело не такое большое значение для Юнги – он всего лишь искал то, что навсегда прикуёт его взгляд к себе. Насколько бы небрежно не выглядела обстановка в его доме, Юнги было отнюдь не плевать, что и как там стоит. — Тогда как насчёт парчи? Золотые нити, ручная вышивка, Италия позапрошлого века, – гордо представлял консультант, и так он нахваливал практически каждый предмет, на который падал взгляд Юнги. — Или этот красавец, – указал он на широкий продолговатый диван с низкой спинкой. — Хлопок и ситец. Поздний антиквариат. Юнги начинало это порядком злить. Он готов был терпеть только свою собственную болтовню, а не жужжание над ухом, мешающее сосредоточиться. — Послушай, как там тебя? – он притянул консультанта к себе за бейджик, украдкой глянув на имя. – Кихо. Будь добр, сбегай за чашечкой кофе для любимого клиента. В горле пересохло. — Н-но у нас…не, – начал заикаться молодой парень. Юнги видел его здесь впервые, хотя был постоянным клиентом. Новичок. — Но-но-но что? Давай, давай, пойди обсуди это с начальством, – подогнал он Кихо, в напутствие похлопывая по плечу. Когда консультант в растерянности испарился, Юнги облегчённо вздохнул и потянулся, разминая плечи. Он оглянулся ещё раз, стараясь не впасть в отчаяние из-за отсутствия «того самого». Будто этот выбор мог как-то повлиять на его жизнь. Вообще-то, очень даже мог. Постойте. Прямо в центре зала? Юнги не верит своим глазам, так что решает довериться рукам, и подходит ближе к антикварному экземпляру с прочной обивкой. Как вообще можно не заметить то, что стоит у тебя прямо перед глазами? Вероятно, Юнги просто нужно было время осознать, что именно ему нужно. — Я не верующий, но Господи Иисусе, как прекрасен этот диван, – восхитился он вслух, не сдерживаясь, и прошелся ладонью по гладкому поручню и каждому сантиметру обивки из гобелена с мелкой вышивкой лилий по всей поверхности. Диван был прост, и настолько же в своей простоте изящен. — Вы где его прятали? — Что? – не понимает подошедший Кихо с дрожащей чашкой кофе в руках. Юнги недоумённо смотрит на неё и прыскает смехом в кулак. — Ты реально кофе принёс? Молодец, конечно, еще бы ликёром разбавил, и цены бы тебе не было. Консультант всё ещё не знает, что ему ответить. И тогда Юнги хлопком ладоней возвращает его в чувство. — Диван оформляй! Я беру этот, не обсуждается. — Так вы выбрали? Чудесно! Сию секунду подготовлю документы. Он исчезает вместе с чашкой, оставляя Юнги наедине с его новым обожанием в стиле ампир. В голове уже рождались варианты интерьера для этого дивана. Было бы неплохо поменять ковёр на красный. И, возможно, сделать небольшую перестановку… — Какая встреча, – голос за спиной. У Юнги лёгкое чувство дежавю. Он оборачивается резче, чем стоило бы, и встречается с уже знакомым взглядом поверх очков, хотя, чтобы узнать, ему хватило уже этого тона голоса. — Чон Хосок. — Мин Юнги. На пересечении их взглядов зарождалась неясная искра. Стоит заметить, сегодня этот мистер Чон был в белом, не так официально, как при их первой встрече, но какой-то лёгкий шарм всё ещё присутствовал. Наверное, из-за водолазки и сдержанного серого плаща. Прост, и в своей простоте невероятно изящен. — Или мне лучше называть тебя Двойник? – он усмехнулся, поднимая очки и прижимая ими волосы, позволяя лишь завитку тёмно-рыжей пряди выскочить на лоб. Он знал. Он знал абсолютно всё, а выглядел так, будто знает больше самого Юнги. Мин уже и забыл, когда впервые получил это прозвище. Кажется, в Амстердаме дело было. — Устарело погоняло. И я не разрешал обращаться к себе на «ты». — Я не спрашивал разрешения. Юнги сам не заметил, как насторожился, долго всматриваясь в Хосока, который вёл себя по-прежнему расслабленно, подходя ближе ровно на шаг, так что можно было различить ноты чужого парфюма. Кисло-сладко, свежо, строго. И здесь – полный антипод Мину, который всегда за версту пах пряно-ванильными мотивами. — И когда ты успел навести справки, красавчик? Ещё одна усмешка. Успел. Под взглядом Хосока Юнги чувствовал себя распятым на кресте младенцем, и ненароком поправил кольца на пальцах, когда на его руки нацелилось внимание Чона. Лукаво – снова к глазам. И потом, будто теряя всякий интерес к собеседнику, Хосок обратил внимание на диван. — Прекрасный экземпляр, правда? — Вижу, у тебя есть вкус не только на машины, – хмыкнул Мин, скрещивая на груди руки. — И не только на мебель. Хосок вскинул брови, намекая на Юнги, а тот, в свою очередь, начал перебирать планы для побега. Этот Чон его даже не держал. Но и не отпускал. Почти не улыбался, казался равнодушным, и всё же что-то заискивающее было в нём. — Господин Мин, всё готово к покупке. Пройдёмте в кабинет. Юнги важно поправляет шляпу и уже готовится ретироваться, но слышит щелчок пальцев над головой. — Я хочу купить этот диван. — Прошу прощения, но господин Мин был первый. — Плачу двойную цену. — Тогда это в сущности меняет дело. Юнги не может поверить своим ушам. Это ещё что за детский сад? Но нужно быть дураком, чтобы вот так просто уступить. — Я плачу тройную. С таким упрямством Мин не смотрел ещё ни на кого и никогда. Чтоб ему, да дорогу переступать?! Нахал! — Ты действительно думаешь, что я так просто отпущу тебя? – с наигранным радушием тянет Хосок, пробирая до мурашек, но Юнги уже взял себя в руки. — Почему бы и не отпустить? – вальяжно пожимает плечами он, кидая взгляд к линии ремня Хосока, оценивающе хмыкая. Обходит диван по кругу и поудобнее устраивает на плечах длинное чёрное пальто. – Я чист как стёклышко дома у твоей мамочки. — У меня нет матери. — Мне заплакать? — Язва. — Дармоед. Кихо спешит уйти куда подальше, со словами, чтобы его незамедлительно позвали, как только гости соизволят разобраться между собой. А искра на линии их взглядов растёт как под точным лучом линзы. Неуловимая, но ясно ощутимая им обоим. Чон Хосок пришел сюда не выбирать мебель, и этот диван ему не сдался. Ему нужен Мин. — Я знаю, что портрет Хальса у тебя, Мин Юнги. Зря он рассчитывал остаться в тени на подольше. Этот бывший лейтенант Чон был хорош в своём новом деле. Невероятно хорош, и он не боялся это показывать. Не демонстрировать, вовсе нет, скорее, своевременно раскрывать козыри. — И что, думаешь, подарю её тебе? — Был бы польщён таким великодушным жестом. Но мне нужно не это. Хосок наклоняет голову, держа каждое движение Юнги в плену своего взгляда, и невзначай откидывает плащ, демонстрируя кобуру на ремне. Он знает, что от того можно ожидать, наслышан. Перед ним не обычный преступник, этот и не скрывается вовсе. Вот он, как на ладони. Таких людей Хосок называл не железными, а резиновыми. Железо можно сломать, а резина только гнётся, как ей вздумается. Насколько бы Юнги не был на виду, никто так и не смог поймать его с поличным, уличить, схватить. Это, безусловно, не могло не рождать внутри интерес. Но много доказательств Хосоку было не нужно, чтобы прямо здесь и сейчас зажать Мина, на которого и без того охотилось едва ли не пол страны. Заодно и посмотрит, как быстро этот кот умеет шевелить своими лапами. — Как думаешь, – вздохнул Юнги, заводя руки за спину и качаясь с пятки на носок, – что общего у фокусника и вора? Серьёзно? Решил поиграть, значит. Хосок никогда не был против долгих прелюдий. — Даже и не знаю. Бедность? — Подумай ещё. Хосок засматривается на плутовато растянутые губы и взгляд из-под ресниц, затянутый поволокой напускного очарования. Нужно быть дураком, чтобы не понять, что Мин имеет в виду. — Нужно следить за руками, не так ли? Юнги цинично качает головой, а лёгкая улыбка с лица Хосока медленно сползает, когда он обнаруживает свою кобуру пустой. А тот, наслаждаясь картиной, демонстрирует пропажу, элегантно подцепив пальцем за ободок курка. — Нужно следить за своими вещами, дурная ты голова. И как до лейтенанта дослужился? Хосоку ответить ровным счётом нечего. Его обыграли как ребёнка. Что ж, значит, в газетах об этом проныре правду пишут. Раунд только начинается. — Быстро бегаешь? — Отнюдь, – соврал Юнги, ловко пряча оружие под пальто и уже швыряя в Хосока скатерть с дорогущего стола, надеясь накрыть того с головой и хоть немного, но замедлить, а сам рысью бросается к выходу из магазина. Твою мать, сходил за диваном. Хосок оказывается ловчее, чем Юнги мог себе представить. Недооценил. Он нагнал уже у ряда кресел, не давая пробежать и трёх метров, перекрыл дорогу, и в его глазах загорелось кое-что, ранее Мину невиданное. Чистый азарт. Во взгляде, в лёгком изломе улыбки, в неторопливом приближении. Попасться ему стало чем-то действительно опасным. По телу пробежал лёгкий холодок, но Юнги решил перевести это в шутку, всё равно неуверенный, что Хосок не унюхает в нём страха. Он впервые встречал того, кто игрался с ним, а не наоборот. — Да брось, можешь забрать диван, если хочешь. Не обязательно же убивать меня из-за этого! Психованный! Хосок делает рывок, и Юнги юрко скользит между кресел, хоть в кои-то веки радуясь своему небольшому размеру. Просьба заметить, речь исключительно про рост. В зале появляется старший консультант, которого, видимо, позвали из-за переполоха. — Немедленно прекратите громить магазин! Иначе я вызову полицию! — Тогда вам лучше не медлить, – бросает Чон. Тупик. Хосок только что завёл его в тупик. Юнги не касался лопатками стены, отказываясь принимать поражение. По обе стороны – громоздкие комоды, которые можно бы было перемахнуть, не будь Чон так близко. Он точно искусствовед? С такими навыками можно бы было и до начальника дослужиться. Внимательный взгляд, быстрая реакция, скрыться – сложно, отвести от себя внимание и того сложнее. — Не хочешь воспользоваться им? – Хосок наклонил голову, когда Юнги направил на него оружие. — Этим? Нет, что ты. Не мой фасон. Если бы я хотел пострелять, взял бы свой. Он ловко переворачивает оружие в руке, хватая за дуло, и неохотно отмечает, что усмехается Хосок тоже красиво. — Так что это я возвращаю тебе, милый, – Юнги протягивает пистолет ему навстречу, свободную руку поднимая в примирительном жесте. – Мне не нужны проблемы. Чувство скрытого подвоха пронизывает каждый сосуд под кожей Хосока, но он не может понять, в чём причина, и всё же берёт оружие, не спуская с Мина глаз. Этот мог рвануть в любое мгновение, только отвлекись. Но он почему-то не стремился этого делать. — Вот чёрт! – заорал Юнги, ошалело глядя на оружие в руках Чона и вызывая на его лице ещё большее недоумение. — У него оружие! На помощь! Вот он, момент для рывка Юнги. За спиной слышится топот, а затем щелчок предохранителя. Хосок медленно оборачивается, поднимая руки вверх, потому что перед ним стоит три человека из охраны магазина. — Бросайте оружие и руки за голову. Живо! Он кривится, понимая, что его надули второй раз подряд. Пистолет приходится бросить на пол и слушать указания охраны. Уму непостижимо. И как этот мелкий, противный, наглый, хитрый… Мин Юнги. Хосок замечает, как тот дружелюбно ему отсалютовал у выхода из магазина, и вместе со звоном дверного колокольчика, исчез. Вопреки ситуации, внутри не рождается даже и капли раздражения. Хосок хотел оценить этого проныру – он оценил. Со счётом 2:0, но всё же. Ладно, может быть, только капля раздражения в нём и присутствует. Он оставил его в окружении проблем и старинной мебели, которая, кажется, тоже над ним тихо посмеивалась. Этот раунд за ним, что было вполне ожидаемо, на самом деле. Но они ещё обязательно встретятся.

***

Дом Чимина располагался в самом центре Сеула, в дорогом обособленном районе с рядами ухоженных частных домов с примыкающими территориями. В отличие от дома Юнги, этот не выделялся ничем. Чонгук несколько раз сверил адрес – это действительно здесь. Большое, стильное и суровое здание, как и все вокруг. Это даже немного нагнетало. Лабиринт из каменных и стальных оград, с наглухо запертыми воротами, чтобы любой посторонний даже не подумал о том, что имеет право наведаться в гости. Чонгук был одним из таких же прохожих, до последнего чувствуя себя незваным. Несмотря на поздний вечер, на вылизанных улицах было почти дневное освещение, и оно же создавало вокруг искусственные тени. Иногда Чонгук сомневался в реальности происходящего. Он приехал к своему старому другу спустя девять лет разлуки, потому что тот просто позвонил ему по телефону, ведь они договаривались. Может, ему опять всё это приснилось? Или продолжает сниться прямо сейчас, путая быль и небыль в один общий клубок. Потому что создаётся полноценное ощущение, что Чонгук уже посещал это место. Из-за того, что дом этого Чимина перекликается многими знакомыми деталями с его родительским домом из прошлого. Знакомой сухостью. Выдох, и палец сам тянется к звонку на воротах. Играет тихая приветливая мелодия из динамика, но отвечают почти сразу. — Дом господина Пак. Чем могу помочь? – голос женский, фраза механическая. Из опыта с Юнги можно догадаться, что это домработница. Возможно. — Это Чонгук. Чимин… Точнее, господин Пак пригласил меня. — Всё верно. Проходите. Писк динамика, и ворота автоматически расходятся в стороны. Чонгук чувствует себя крошечным в таких условиях, и надеется, что внутри обстановка будет не такой официальной. Это издержки ведения бизнеса или же самого Чимина привлекает такая атмосфера? На него это будто не похоже, но другое и представить отчего-то сложно. Нравилось ему или нет, гораздо важнее, что Чимину это соответствовало. Расправляясь с непослушной застёжкой серьги, он, наконец, отходит от зеркала на несколько шагов, оценивая внешний вид. Можно ли это назвать идеальным? Чимин придирчиво отряхивает рукава мягкого молочного свитера, подворачивая те ровно на три четверти. Ещё раз невесомо скользит ладонью по аккуратным вискам. Два скромных облака парфюма у шеи, чтобы не переборщить. Определённо, идеалом это назвать не стыдно. Чонгук должен видеть его только с самой лучшей стороны. Уже было слышно, как он зашел в дом, и как Мишель услужливо его встретила, принимая верхнюю одежду и вещи. Чонгук выглядел немного растерянно, но теперь Чимин рядом, и он может чувствовать себя комфортно. Как только горничная видит в комнатном проёме фигуру хозяина дома, сразу же кланяется, и тихо, как безликая тень, исчезает. И вот он… Весь в чёрном, будто ему больше нечего надеть, стоит перед ним, уже возмужал, окрепли плечи, выровнялась осанка, волосы загадочно прикрывали мрачную внимательность глаз, будто Чонгук мог заглядывать под рёбра и выворачивать наизнанку сердце. Чимину, при случае, сложно бы было назвать его художником, но оно и к лучшему. Ушла эта мельтешащая детская наивность. Внутри он был всё тот же, каким его и помнили. Немного зажат, насторожен, будто не приручен, и меж тем… Никогда не слыл строптивым. И Чимин перед ним тоже – всё тот же. Светлый. Настоящий. Даёт понять это, когда с улыбкой приближается, тут же обхватывая руками поясницу и прижимаясь к груди. Изнутри снова прошибает тепло. — Наконец-то, ты приехал. Я сильно отвлёк тебя от работы? Чонгук обнимает в ответ, снова терзаясь непонятным внутренним сопротивлением, но терпкий запах платины волос заставляет забыть о тревоге. Аромат такой же, как в галерее, окутывающий, даже слишком. Губы сами расползаются в улыбке. Оказывается, он тоже очень скучал. — Перерыв мне не помешал бы. Я рад, что приехал, не бери в голову, – сразу же отвечает он на виноватый вопрос друга, не в силах выдержать такой тон. Он ведь и вправду не сделал ничего плохого. — Не буду, обещаю, – лучисто смеётся Чимин, но снова меняется в лице и закусывает губу, когда слышит: — Только я не смогу остаться надолго, завтра рано утром работа. — Ты ведь не про работу с Юнги, правда? — Что? Нет, я про свою смену в ресторане. Чимин перехватывает его руку и ведёт за собой. — Значит, вы не вместе? — Думаю, это был первый и последний раз. — Это и к лучшему. — Почему? Ненароком вспоминаются неуместные предостережения Юнги. Они вместе входят на светлую просторную кухню, где Чимин отпускает его руку. — Потому, что он… Не слишком надёжный человек. Но не будем о плохом. — Я видел, как он рисовал тебя, разве вы не в хороших отношениях? — Были, до некоторых происшествий. Ты пьешь вино? — Нечасто. Сегодня нет настроения пить. Чимин смеётся, уже спуская с верхней полки шкафчика два бокала, и принимается вкручивать штопор, чтобы открыть бутылку холодного вина. — Поверь, после первого бокала настроение немедленно появится. Чонгук игнорирует его настойчивость, решая просто доверится. И всё же, он перевёл тему. — До каких происшествий? Бокал наполняется кровавой жидкостью лишь чуть-чуть. Лёгкой рукой Чимин поднимает его, болтая вино по кругу, размывая по стенкам, красиво пробует, оценивая вкус, и только после этого наполняет оба приблизительно до половины. — Неужели ты приехал поговорить об этом, Гу? – тянет он, приподнимая брови, и протягивает бокал. Не оставляет и шанса ослушаться. — Никак нет. Чонгук делает первый глоток, оценивая выдержку, а вместе с тем и цену. Чимин явно не пьёт что попало, у него хороший вкус. На самом деле, пока его друг рядом, ему совершенно всё равно, что пить. Они возвращаются в гостиную, и Чонгук будто входит в неё впервые, хотя только десять минут назад они обнимались здесь. Только сейчас в глаза бросается выдержанный и абсолютно пустой интерьер. Стены не заняты ни одной картинной рамой и даже фотографией, царит сухость и минимализм. Кажется, даже шторы, упирающиеся в пол, складываются в идеальную гармошку. Непривычно. Хороший минимализм, это когда ничего не хочется добавлять, и здесь это было так, но всё же… Самому Чонгуку будто чего-то не хватало. — У тебя нет картин. Думал, ты любишь живопись, – невзначай, совсем тихо говорит он, будто надеясь услышать положительный ответ. — Ну конечно, – неопределённо взмахивает рукой Чимин, опуская бокал на журнальный столик. – Только каждый день смотреть надоедает. Лишний визуальный шум мне не нужен. Визуальный шум? Чонгук не сразу понимает, почему это режет слух так сильно. Потому, что это говорит человек, от которого меньше всего ожидаешь? И снова, другого представить почему-то не получается. Чимин подлавливает его на задумчивости и вжимается теплом в спину, воруя единственный наушник и тем самым разрывая образовавшийся вакуум. На плечи снова падает груз реальности. — Что слушаешь? Внимая музыке из динамика, он не замечает, как Чонгук вздрагивает. — У тебя и вкус совсем не изменился. Только громко слишком, жуть. Бархатный голос ласкает слух вместо музыки, и её отсутствие становится не то, что незаметным, скорее даже правильным. Стоит повернуть голову вбок, как они с Чимином оказываются друг к другу слишком близко, и самое страшное, что эта близость не пугает ни одного из них. Дыхания на несколько секунд смешиваются воедино, меняясь теплом. В животе взрывается ворох беспокойных бабочек, и Чонгук рефлекторно сжимается всем нутром, пленённый янтарными отблесками глаз напротив. Пленённый руками, что его нежно обнимают со спины. Ему, в самом деле, из этого плена даже не хочется сбегать. Чимин тёплый, он рядом, к нему хочется лишь тянуться. К наушнику Чонгук так и не возвращается, пряча его в карман, и все те последующие минуты, что они с Чимином проводят вместе, сидя на диване посреди гостиной, он даже не вспоминает за него. Разговоры заходят о всякой ерунде, и ни слова о работе. Нерушимая атмосфера отдыха, которую может создавать только Чимин, рядом с ним не хочется уделять внимание тревогам. Они от яркого света, который исходит от чужого смеха, трусливо забиваются в свою коморку, больше не высовывая носа. Там им и место. Вино быстро раскрепощает Чимина, он шутит, кривляется и забавно удивляется, округляя глаза и губы, как всегда делал в прошлом. И от этого ненароком открывается и сам Чонгук, позволяя ему быть рядом с собой очень близко: врезаться плечами, брать за руки, играть с волосами и многое другое, что он так любит. А себе… Себе Чонгук позволяет позволять. — На самом деле, когда становишься старше, начинаешь понимать своих родителей, – Чимин крутил уже третий наполненный бокал в руке, на вторую лениво уложив порозовевшую от градуса щёку. Чонгук его настроение так и не подхватил, решив остановиться на одном. — Я совсем не держу зла на своего папу. — Где он сейчас? — Уехал в штаты после развода с матерью. Мы редко общаемся. Но знаешь, я не жалуюсь. Уж лучше так. Они совсем друг другу не подходили. О его семье Чонгук знает немного, и то только по рассказам, но до сих пор видит по настроению Чимина одно – он считал и считает свою мать слабой. Отец же в его глазах – это тот, кто посредством побоев лишь пытался поставить «слабого» человека на ноги, одновременно с этим демонстрируя сыну, каким быть ни в коем случае нельзя. Это остаётся неоспоримым утверждением по сей день. На столе внезапно дрожит вибрацией телефон, на экране – имя Юнги. Не замечая нарастающего недовольства у друга, Чонгук извиняется и берёт мобильник в руки, но ответить не успевает. — Нет-нет-нет, никаких телефонов, – командует Чимин, отбирая мобильник прямо из чужих рук и сбрасывая звонок, а потом и вовсе включает режим «в самолёте». — Ты у меня в гостях, всё остальное потом. — Чимин, мне нужно ответить. Верни. Раздражение покалывает внутри, Чонгук хмурится и пытается выхватить свой же телефон, но чужие руки ловко уворачиваются. Чимин, заразившись игривым настроением, смеётся, уползая всё дальше по дивану, когда Чонгук наступает, ловит его за щиколотки, пытаясь подтащить ближе. — Щекотно. — Верни, – Чон усмехается, подбирается выше, пряча друга в своей тени, но тому снова удаётся ускользнуть. Такой всегда беззаботный Чимин греет душу. — Ты хочешь жестоко со мной поступить? Довести до смерти? — Что, если да? — Не сможешь. Чимин на редкость хитро смеётся и показывает язык. Занятый этой небольшой дракой, оттягивает руку с трофеем вверх, когда его пытаются выхватить снова, и тогда не замечает, как оказывается на самом краю дивана, опасно перевешиваясь спиной назад. При очередном увороте его рука скользит с подлокотника вниз, и он теряет равновесие, а вместе с тем и телефон, напугано вскрикивая. Телефон с грохотом падает на пол, и чёрт бы с ним. Чонгук хватает Чимина, снова слишком крепко, снова слишком сильно тянет на себя, отчего оба падают на диван. Чимин врезается в его грудь, но он всё такой же невесомый. Всё, что он делает – растерянно смотрит круглыми глазами на Чона, и они опять оказываются очень близко. Их носы почти соприкасаются. — Телефон, – мямлит он, кажется, смущённый? Чимин сам от себя этого не ожидал. Просто ему вспомнилось кое-что. Кое-что у моста. — Ничего, – успокаивает Чонгук, заметив лёгкую вину в янтарных глазах. Выражение чужого лица вызывает усмешку. Он осмеливается протянуть руку и поправить серёжку Чимина. Ему просто нужно хоть чем-то занять беспокойные от чувств и близости руки. Про телефон он не думает вообще. Слева доносится мяуканье. Очень многозначительное. Они поворачивают голову на источник звука одновременно. — Не знал, что у тебя есть кот. — Кошка. Её зовут Миледи, и она до ужаса вредная. На столике сидит аккуратная небольшая Миледи, пушистая трёхцветная кошка, аристократично обвернувшая лапы хвостом. — Вся в хозяина. Почему-то никто из них не встаёт. Они так и лежат друг на друге, мысленно отказываясь даже пошевелиться, будто это может нарушить какой-то невидимый барьер. И всё же, это случается. Когда его стук сердца, наконец, утихает, Чонгук слышит за окном другой – судьбоносная поступь дождя. С губ срывается обречённый выдох. — Чимин. Тот приподнимает голову, разомлевший. — Я хочу рисовать. Эта привычка каким-то образом держалась с детства. Дождь как сигнальный огонь, давал старт вдохновению, мыслям, внутри Чонгука зарождалась новая жизнь, вот только спустя время что-то всё же изменилось. Что-то одновременно неуловимое и очень важное. Больше он не рождал новую жизнь, но неумолимо напоминал о прошедшей. Об оставшейся позади. Будто всё, что случилось с Чонгуком за эти одиннадцать лет, просто сон, и дождь каждый раз его будил. Он давно не рисовал во время этого пробуждения, но, возможно, с Чимином всё будет иначе. К моменту, когда они перемещаются в гостевую комнату на втором этаже, впрочем, такую же пустую, как и все, но с большими панорамными окнами, дождь уже усиливается, оставляя на стекле торопливые дорожки своих слёз. Чонгук просит зашторить окна. — Знаешь, может быть, единственные работы, которые я бы повесил в своем доме, это твои, Гу, – мурлычет Чимин, почти растекаясь по длинному дивану в центре комнаты. Стоит заметить, здесь были хотя бы цветы – например, большой напольный фикус. — Ещё никто не рисовал меня так, как рисуешь ты. Он перекатился набок, ложась на спинку дивана и расслабленно улыбаясь. — Много кто тебя рисовал? — Не особо. Сидеть неподвижно очень утомительно. — Ты можешь сесть как тебе удобно. И пока Чимин усаживается, поправляя свитер и складки брюк, Чонгук перелистывает небольшой альбом, покусывая обратную сторону карандаша. Что-то в чужой позе, в фигуре, кажется отличительным. Будто пропала эта невольная непринуждённость, сейчас она была, казалось, заранее отрепетирована. Но это не мешает начать. Наушник возвращается на своё привычное место, затыкая мысли. На чистый лист ложатся первые штрихи, очертания форм и силуэта, легко вскинутой на спинку руки, листьев цветка, которые выстреливают из-за спины, придавая живости. К лицу приступить хочется раньше положенного, проработать устремлённый взгляд к окну, полный напускной задумчивости. Чимин знал, как себя подать, а Чонгук лишь рисовал то, что видит. Движения выходили механическими, отработанными, слишком правильными. Пятно общей тени, залёгшее по всей левой стороне фигуры, обозначала объём, и вместе с тем призрачную загадочность. Это та часть силуэта, которая смешается с тёмным фоном, ей не требуется проработка. Это лишь иллюзия небытия. Тёмная сторона луны. Чонгуку гораздо больше нравилась та, на которую падал свет. Чимин ему улыбнулся, и рука сама поспешила запечатлеть эту улыбку на нарисованном лице, как отражение повторяя и своими собственными губами. У ног с любопытством крутилась Миледи, задирая хвост, и Чонгук иногда прерывался, чтобы её погладить. Постепенно наваждение от дождя стихало, по мере того как в глубине музыки терялся и его стук. Может, это всё из-за плотных штор, которые создавали мираж нерушимого барьера? Отвлекая их обоих, с обратной стороны в стекло что-то с силой врезается. Чимин лишь немного приподнял брови, а Чонгук едва не захлебнулся собственным участившимся дыханием, крупно вздрогнув. Чимин подходит первым, бесстрашно отодвигая тяжёлые шторы, и за эти несколько секунд Чон успевает сжаться до атома. Он был уверен, что ему этот стук просто кажется. Просто очередная иллюзия из прошлого, но нет. В этот раз всё реально. Чимин выглядывает в окно. Там всё ещё льёт как из ведра. — Всего лишь птица. Не разделяя равнодушия, Чонгук встаёт и как заворожённый подходит ближе. На внешнем подоконнике лежит маленькая ласточка, бездыханно застывшая. Всё, что приходит на ум, это открыть окно. На автомате, не думая. Потому, что всё повторяется. — Ты что делаешь? — Вдруг она ещё жива, – как заведённый, говорит он не своим голосом. — Была бы жива, улетела бы. Ещё какую-нибудь болячку подхватишь, не глупи. Он обнимает ладонями лицо Чонгука, заставляя смотреть на себя, но взгляд устремляется сквозь. — Это не к добру, – мямлит Чон, подавляя пятно скверного ощущения внутри. На что слышит лишь шутливый смех, и Чимин в ту же секунду прижимает его к себе. — Я не верю в приметы. И тебе не советую, – несмотря на всё, звучит это так, будто подобного поведения здесь больше не потерпят. — Мишель! По первому зову в комнате появляется горничная, и Чонгуку всерьёз кажется, что она на батарейках. — Убери труп с подоконника. И теперь, как будто ничего не произошло, Чимин возвращается на своё место, принимает точно ту же позу, и подзывает Чонгука к себе. Когда он смотрит в альбом, то понимает, что никаких отличий от рисунка в новом положении друга нет. Дождь продолжает свою симфонию, Чонгук слышит её слишком отчётливо, когда горничная открывает окно. Рисовать больше не хочется. Кажется, он потерял связь с реальностью, всё вокруг казалось ненастоящим. Как неудачная копия прошлого. Как попытка, как шанс на то, что всё может быть иначе, который только что безжалостно разбился о стекло. Всё, что он может сейчас, это делать вид, что всё в порядке. И рисовать. Лучше вообще больше не отрываться от листа бумаги.

***

11 лет назад

— Аккуратнее. — Не волнуйся, я просто не хочу, чтобы они убежали. По крыше дома, который находился под окнами комнаты Чонгука, гуляла пара, кот и кошка. Точнее, он не был уверен, что это именно так. Во всяком случае, кажется, это было неважно, потому что они тёрлись друг о друга, сплетаясь хвостами, и никого вокруг не замечали. Чтобы нарисовать их, Чон сел на подоконник, высунув ноги из окна, и сильно перевесился вперед, скорее даже опасно, учитывая высоту в несколько этажей. Но ему было совсем не страшно, потому что сзади, не отпуская ни на секунду, его держал он. Прямо за футболку. — Тебе вообще так удобно? – спрашивал кто-то за спиной. Кто-то с заметным акцентом. — Да, кажется, да, – увлечённо отвечает Чонгук, иногда убирая тёмные пряди с лица, стараясь не смотреть себе под ноги. — Часто рисуешь кошек? Вопрос заставляет немного задуматься и отстраниться от альбома, и в это время кто-то заглядывает ему через плечо, чтобы рассмотреть рисунок, и щекочет непослушной сиреневой копной волос шею. — Я рисую почти всё, что кажется мне красивым. — Поэтому всегда ходишь с альбомом? — Да. А ты поэтому всегда ходишь с фотоаппаратом. Сзади раздаётся смех, макушка исчезает. — Но зачем рисовать, если можно просто сфотографировать? — Фотографировать можно только то, что видишь, а рисовать то, что чувствуешь. Он задумывается на несколько минут, за которые Чонгук успевает дорисовать кошек, любуясь их довольными мордами в альбоме. — Знаешь. Я не могу согласиться с тобой до конца, – вдруг доносится из-за спины, вынуждая Чона обернуться. Он крутит свой старенький плёночный фотоаппарат в руках. — Потому, что фото тоже может запечатлеть чувства. И моменты, которые никогда не повторятся. Я думаю, то, что ты видишь и как ты это видишь, в действительности тоже важно. Всё, что отражает наш внутренний мир – рождает и чувства. Фотография – тоже язык. Когда это говорит он, так уверенно, со знанием дела, то начинаешь невольно верить. — Когда я фотографирую тебя, будь уверен, я вижу не только мальчика в белой футболке, выпачканной в краске. Чонгук быстро проверяет футболку, куда указывает палец, и видит там несколько зеленых и синих пятен. — Тэхён. Он тушуется, неловко потирая шею, а Чонгук только сейчас понимает, что именно тот ему сказал секунду назад. Нужно время, чтобы это как-то усвоить, но вместо этого щеки наливаются пунцовым. В груди бьётся что-то незнакомое, но очень тёплое. — Ты совсем дурак? – бубнит себе под нос он, спрыгивая с подоконника и не глядя пихая Тэхёну свой альбом. — Я закончил. Их передёргивает, то ли от витающей в воздухе накалки, то ли от необычной для лета прохлады. В небе угрожающе заходятся тучи. Это не пугает, так что перед тем, как закрыть окно, Чонгук подставляет нос влажному ветру, вдыхая последний раз. — Они получились очень живыми, – делится Тэхён впечатлениями, когда несколько минут рассматривает влюблённых котов. Или кота и кошку. — Можно я нарисую тебя? Тэхён не понимает, почему, но Чонгук всегда спрашивал об этом очень тихо, сокровенно, будто даже осторожно. Он каждый раз немного поджимал плечи, каждый раз как в первый. Это, пожалуй, не единственное, что вызывало недопонимание, и не единственное, что очень нравилось подмечать Тэ. — Можно, – всегда отвечал он. Альбом приходится вернуть, а потом устроиться прямо на кровати, позируя. На самом деле, не так уж и позируя – Тэхён взял одну из книг с полки. Она была одной из любимых у Чонгука. Коричневая потёртая обложка гласила «Джорджо де Кирико, Джованни Браголин, Джино Северини и другие гении двадцатого века». На самом деле, это был просто сборник картин итальянских художников, с краткой информацией о каждой. Тэхён вырисовывался на листе неторопливо, с задумчиво приоткрытыми губами, в тайне смущённый, потому что на нём до сих пор была кофта Чонгука, из-за того, что его собственная промокла под дождём. Сегодня он первый раз надел его вещь, и хоть та оказалась ему немного мала, что выглядело забавно, всё равно хотелось, чтобы не снимал. Может, он бы даже мог уехать в ней домой, Чонгук бы не был против. Ему, вообще-то, очень шел чёрный. Этот цвет был даже на ногтях. Хотя сам Тэхён предпочитал яркую одежду. А ещё ненавидел промокать. Поэтому пришлось ждать, пока он перестанет злиться на всё подряд и высохнет. Потом он извинялся перед Чонгуком за своё ворчание, низко опустив голову, так что под влажными волосами не было видно даже глаз. Таким Тэхён и нарисовался. Точно таким, каким был для Чонгука – немного несдержанный, но отходчивый, искренний во всём, из-за чего потом смущённо тёр шею. А ещё, непонятно почему, но он редко касался Чонгука, предпочитая перехватывать вещь так, чтобы их руки не задели друг друга. И когда они гуляли, он не подходил слишком близко. Похоже, он не любит прикосновения так же, как и сам Чон. И это можно понять, вот только… Почему-то внутри селилась небольшая обида, и за её появление всегда было стыдно. Чонгук никогда не желал чьих-то прикосновений, в чём тогда дело? Ниже, под развалившимся на листе Тэхёном, Чонгук рисует руки. Мимолётная фантазия, как он держит друга за руку, как сплетаются их пальцы… Вырисовывается само собой. Какая глупость. Лучше это стереть. В окно мерно стучали дождевые капли, но эту идиллию нарушил громкий удар по стеклу. Они оба вскочили, каждый со своего места, и уставились в окно. На внешнем подоконнике, под дождём лежало маленькое тельце птицы. Ласточка. Тэхён опережает Чонгука, торопливо открывает окно, не боясь намокнуть, и подбирает бездыханную гостью в ладони. — Она живая? Чонгук опускается прямо на пол вместе с ним, шторы взлетают из-за открытого окна, на их волосы сыпется дождь, но они смотрят только на ласточку. — Я не знаю. В этом погодном буйстве им кажется, что они уменьшились до размеров этой птички. Они всё смотрят на неё, будто это может чем-то помочь. И в то же время молчат, боясь потревожить. Небо пронзает громкий раскат грома, и птица вздрагивает, напугано взлетая в воздух, мечется по комнате беспокойным вихрем, пока Тэхён и Чонгук, задрав головы, как заворожённые смотрят на неё. Птица находит окно и исчезает в мгновение ока, будто её никогда здесь и не было. Будто пытаясь убедиться, что всё взаправду, они оба тянутся следом и смотрят в окно, но птицы и след простыл. — Это не к добру, – лицо Тэхёна снова влажное. — Но ведь она осталась жива, – тихо отзывается Гук рядом с ним. — Это хорошо. Но птицы просто так в окна не врезаются. Они замолкают. По комнате разносится лишь гул прохладного воздуха и их мысли. Присутствие необъяснимой опасности распространяется по комнате незаметно и так же стремительно. Ощущение неминуемого чего-то, что теперь ждёт их обоих. В коридоре щёлкает замочная скважина, и Чонгук дёргается, задыхаясь на несколько секунд. Ведь дверь открыта, он сам её открыл, чтобы впустить Тэхёна. Отец должен был приехать позже. Он должен был вернуться ночью. — Тэхён. Тот тоже смотрел в сторону коридора. Но резко сорвавшийся с места Чон забрал внимание на себя. Он избавлялся от всех улик в комнате – от карандашей, от альбома, от чужих вещей и от своих, будто те были чужими. Тэхён только смотрел, и ему ужасно хотелось, чтобы его друг перестал всё прятать. — Тэхён, быстрее, тебе нужно уходить. Тэхён, ты меня слышишь? – срывается Чон на шепот. Входная дверь распахивается, и по коридору эхом разбиваются шаги чужих каблуков. Они уже знают – что-то не так, – и беспрепятственно приближаются к комнате.