Ancora

Птица выбирается из гнезда. Яйцо – это мир.

Кто хочет родиться – должен разрушить мир.

Герман Гессе

Если подумать, в сущности, приносят ли воспоминания в ваше настоящее что-то, помимо тоски? Это будет тоска по утраченному времени, тоска по старому дому или же тоска по уже пережитому, но всё же, тому, что оставило на нас свой горький след. Крепче всего мы помним то, что нам близко, а потом неизменно тоскуем. Идеализируем и тоскуем. Изменяемся и тоскуем. Привязываемся, отпускаем, потом тянемся назад. Это дереализация. Когда структура нормального уже имеет патологический оттенок. Это – Ким Тэхён. И это категорически ненормально, скажете вы. И будете правы. Но только не для него. Каждая попытка Тэхёна обратиться к другим людям, обратиться пусть даже не всем собой – хотя бы частью, – и приоткрыть завесу своего круглого забытья, увы, неизбежно была обречена на провал. Стоило ему отступить от своей тоски, уйти во что-то иное – о, он даже пробовал писать стихи, – но в себя самого он возвращался даже быстрее, чем прежде. Каждый чёртов раз он неизменно обращался к себе самому, к своему небольшому миру и старался жить тем, что само рвалось из него наружу. Осточертели, в первую очередь, люди, а потом и всё остальное – так быстро он приходил к этой мысли, что в конце концов перестал выходить из себя вовсе. Говорят, что человек, пришедший в этот мир, уже заведомо готов к любым испытаниям, которые ниспадут на его плечи. Чёрта с два. Первое, к чему не готов оказался Тэхён, это к разлуке. Второе – ко встрече. — Кофе с молоком в такое-то время суток? Tutto ha il suo tempo. — Parli molto, – буркнул Тэхён официанту, болтая остатки джина с лаймом на дне стакана. «Stanza-Sergeta» – единственное итальянское кафе на весь Инчхон. Может показаться, что название у него странное, пока не узнаёшь, где оно расположено. Это небольшое помещение с узкой зелёной дверью почти под самый потолок, которую сложно было увидеть с улицы, так уютно она была припрятана за одной из лестниц и уходила вглубь, в подвал. Упаковки лимонада и коробки с фруктами, выставленные на улице за неимением места, были по какой-то причине окружены кошками. Тэхён не смог удержаться от того, чтобы погладить одну из них, и теперь его чёрные брюки были усеяны серым кошачьим волосом. Чем ему нравились кошки, так это своей обособленностью от людей. Ничего не требовали и так же ничего не обещали взамен. Официант прихватил свой поднос и, выразительно откашливаясь, удалился к кухне. Начиная ещё от стен снаружи, помещение было небрежным, но элегантным, с большими полукруглыми окнами, выходящими на другую сторону улицы, где по тротуару шнырял нескончаемый поток людей. Элегантность его по большей части заключалась не в облезлых от штукатурки серых стенах, не в потёртых синих и бежевых креслах с загнутыми спинками, не в покосившейся ступени порога, о нет. Всё было куда точнее. Первым в глаза бросались лампы с вышитыми абажурами-колокольчиками, с заботливо сделанной вручную тесьмой. Абажуров тут, как раз, было целое количество. Бордовые полукруглые, зелёные, напоминающие женский корсет, а ещё из винтажного стекла и бусин. Лампы стояли по всему залу, иногда и по две на столе, как маленькие люди в причудливых шляпах. Стены – отдельный вид искусства. Буквально в три-четыре сантиметра в промежуток висели картины, любительские, где-то напечатанное полотно, где-то реплики, где-то живое масло, висели пёстро, большие и малые, как лица, как отдельные характеры. Тэхён долго всматривался в них, потому что приехал сильно заранее. От нервов или нет, но он успел вдоволь насмотреться на интерьер. Больше другого его внимание захватила круглая люстра из стеклянных небольших шариков, которые напоминали леденцы. Причудливое светило почти не избавляло от полутьмы, зато обливало комнату разноцветными пятнами – синими, желтыми, красными и белыми. Тэхён сел за деревянной резной ширмой, вдали от других столов, у окна, точно под полками с собранием фарфоровых тарелок любой масти. Ждал, ждал и слушал мерный пристук дождя и неторопливо суетящихся за спиной официантов. Придёт ли он? Пришёл бы Тэхён на его месте? Задумчивость его была несравнимо глубокой, и он всё продолжал пялиться на дождь, как полоумный. Чонгук никогда прежде не видел его таким. Чонгук увидел Тэхёна ещё издалека, странным образом, ещё на подходе к не ярким, тёплым окнам кафе, которые, в то же время, в такую непогоду не заметить было нельзя. Сначала он готов был подумать, что ошибся адресом. Кафе на краю, у самой дороги, с перегоревшей вывеской над окнами и входом со двора. Ничего бы странного, если бы Чонгук не знал о том, кого сейчас представлял из себя Тэхён. Это было даже не похоже на те места, которые выбирал Юнги, а на те рестораны, что выбрал бы Чимин – и подавно. Этот крошечный ресторанчик выглядел, в каком-то смысле, даже смешно, и в большей степени потому, что рушил все ожидания Чонгука. В хорошем смысле рушил. Дождь идёт с тех пор, как Чон вышел из автобуса, он редкий и ненавязчивый, с тихим отстуком, похожий на обязательный фон к какому-нибудь романтическому фильму. Зонта он не взял сегодня, совсем страх потерял, кажется. — С дороги, эй! Чё ты вылупился? – от чужеродного баса, ворвавшегося в его голову со спины, Чонгук дёрнулся и рефлекторно ушёл с дороги, пропуская мужика в белой промокшей безрукавке к автомату с газировкой. — Ни пройти, ни проехать, встал. Чё встал, говорю? Чё вылупился, говорю? Чонгук не любил говорить много, потому что его слова редко казались убедительными для других. Так случилось, что от природы его голос не самый выразительный и тихий. Зато вот, чем уж точно вселенная его не обделила, так это тяжёлым, точно гиря, пристальным взглядом, даже если ничего, кроме растерянности, он не ощущал. Когда мужик молча обошёл его, что-то бубня под нос и выворачивая карманы с мелочью, он уже шёл на другую сторону улицы, стараясь не смотреть на Тэхёна, чтобы снова не встать истуканом. Видеть такого, нового Тэхёна было непривычно. Сказать иначе, Чонгук до конца не разобрался даже с Тэхёном прежним, даже в своей голове, а тут ему будто приходилось сигануть в незнакомый мутный водоём с закрытыми глазами. Почему-то сейчас в его груди особенно отчётливо отдалась тоска по дому, по старой мастерской Виен, пропахшей растворителем, масляными красками и скипидаром, с пятнами воска на занавесках и… Взгляд цепляется за внушительный чёрный внедорожник почти что под самыми окнами «Stanza-Sergeta», на углу. Грузный, пытливый Гелендваген, который Чонгук уже определенно видел где-то. Откуда – не вспомнить, но точно был ему знаком. Он решил не перебирать варианты, сейчас не время. Отыскать вход было не просто даже с указателями. Когда Чонгук спустился в зал ресторанчика, в нос ударил запах горячего теста, специй, особенно розмарина, и лимонного освежителя воздуха, который в картину уюта не совсем вписывался. Помещение небольшое, но оставаться в нём хочется, людей немного, похоже на семейное заведение, не для выпивки, а, скорее, для вкусной еды. — Salve, signore! – пропел официант, и Чонгук разом обратил на него внимание, из-за чего тот почти отшатнулся. Невысокий, похожий на латиноамериканца, парень, с причёской под футболиста и выразительными глазами, замер с подносом в руках. — Могу предложить вам столик? — Добрый вечер, нет. Меня ждут. Где здесь столик у большого окна? — Столы у окон у нас дальше, signore, seguimi… Чонгук не понял бы последнего слова, но официант помахал ему рукой, мол, за мной иди. В той стороне, где ровным рядом пол освещали полосы окон, было на порядок просторнее и дышалось легче, похоже, зал подальше от кухни. Тэхён сидел спиной ко входу, всё так же смотрел в окно или, по крайней мере, делал вид, что смотрит. Сейчас от внимания не ушло то, как он иногда оглядывается по сторонам, будто бы кого-то ждет. У Чонгука скрутило живот. Официант, который представился как Марко, переглядывался то на Чонгука, то на Тэхёна, перебирая в руках поднос и подгадывая момент, чтобы уйти, но его останавливали правила. Не бросать же клиента посреди зала. В конце концов он бросил торопливое «я принесу вам воды, сегодня душновато, не находите?» и улизнул в сторону стойки. Чонгуку до этого и дела не было. Ким перед ним был таким до боли чужим. И хотя сегодня от его чёрного костюма остались только брюки, а верх – в простой белой футболке, от него… будто бы давным-давно не исходило ни капли света. Чонгук обошёл его, застав врасплох, и это существенно упрощало ситуацию. Он бросил рюкзак на небольшой диван, встроенный в подоконник, и сел сам, несколько неповоротливо, шурша ветровкой и смятым в кармане письмом. Сел прямо напротив оторопевшего, но неуловимо изящного Тэхёна. Представить его таким и даже смириться с тем, что было сейчас, казалось невозможным. Другой человек, но тот же самый. Об этом думали они оба. — Scusa il ritardo, ваша вода, меню, синьоры, – это вернулся Марко, ловко расставляя стаканы и кувшин с холодной водой на небольшую плетёную подставку из рогоза. — Хотите заказать что-то сразу? Бывали у нас раньше? О, если нет, советую попробовать фисташковый эклер. Энтузиазма хоть отбавляй. Ненароком Чонгук вспомнил свою прежнюю работу, но отнюдь ненадолго. — Grazie. Dopo, – сухо ответил Тэхён, проникновенно, чистым отрывистым тоном. И глянул. Чонгук не мог представить себе, что бы кто-то смотрел так по-звериному, как на добычу. Ладно, он не мог представить много чего. И пока Тэхён проводил взглядом Марко, Чонгук мог его рассмотреть, не боясь встретиться глазами. Спина изогнута от немой усталости, но плечи напряжённо подброшены, как у спортсмена, с выступающей над футболкой острой ключицей. Кожа загорелая, почти тёмная, чистая, как пески Египта, не считая родинок на лице и теле. Они стали даже ярче. Когда Тэхён снова вернул на него взгляд, глаза разом упали ниже его подбородка. Хотя, если бы Чонгук посмотрел подольше, то понял бы, что Тэхён тоже смотрит мимо его глаз. На сцепленные перед собой в замок руки, на мокрую ветровку, на знакомый чёрный рюкзак, брошенный рядом, но не выше. Выше не смотрел. Молчание тянулось и становилось почти неуклюжим. Чонгук пытался собрать образ Тэхёна, но чего-то единого у него не выходило, всё смешивалось в неоднородную массу и вскоре разваливалось снова. Как карточная башня. — Дождливо. Чонгук сначала даже не понял, послышалось ли ему, но нет, не могло – он не слушал музыку с самого приезда, и за брошенное Тэхёном слово, которого подсознательно ждал, уцепился как утопающий за соломинку. — Дождливо, – вышло в подтверждение как-то само. Кажется, сегодня их ждёт самый неловкий разговор в жизни. Руки у Тэхёна с коротким маникюром, жилистые и сильные, видно даже в расслабленном состоянии, но ладони и подушечки пальцев нежные, как у художника, не тронутые тяжёлым трудом. И всё-таки в голове сложно сходилась мысль, как он этими самыми руками писал письмо. Как выводил небольшие, торопливые завитки, сильно отстающую от предложения точку и буквы под сильным наклоном, заточенным под латиницу. Как запечатывал бесцветный, безымянный конверт, и как воровато потом подсовывал его в щель под дверью. Хотел ли он вручить его вживую? Или даже не постучал? — Ты голоден? И снова короткое замирание сердца от его дробного, совсем не мальчишеского голоса. По правде сказать, Чонгук не ел со вчера, так его губило ожидание. Но сказал он: — Нет, ни капли, – и правда, аппетита не было. — И не выпьешь даже? Чонгук почему-то задумался над этим вопросом. — Не знаю, – признался. — Тебе идёт Брейгель. Что? — Что? Тэхён глянул куда-то за спину Чонгуку, чуть вбок и вверх. Он обернулся вслед за ним. Там висела небольшая, примерно в полметра, репродукция с фруктами. Всплеск сочного пятна посреди пожухлой умбровой глади: виноград, круглые персики, лопнувший инжир, ветки абрикос и малины, орех, сливы и яркие румяные вишни. Почему? – спросил Чонгук сам себя. А потом понял, куда смотрит Тэхён – на верх полотна, на увядший листок, единственный пожелтевший, умирающий. Тайное послание. Всё временно. Смерть при жизни. Не удивительно, что именно голландцы изобрели микроскоп. Могли они прописывать детали. Вот только… — Это Сорг Хендрик Мартенс. — Правда? Я ошибся. — Легко спутать, – мрачно отвечает Чонгук, так и не оборачиваясь, пока Тэхён не просит: — Посмотри на меня, Чонгук. Per favore. Корейский лучше, гораздо лучше. Но, чёрт, от этого неуловимого акцента Чонгук на секунду прикрывает глаза, то ли в блаженстве таком, будто его души коснулось далёкое, забытое тепло, то ли наоборот, от неприятного осадка. Ti amo. Развернувшись, Чонгук не услышал от Тэхёна ничего ещё ближайшие пару минут. Теперь он смотрел на его лицо, острые, немного животные черты, очень выразительные, от детскости будто не осталось и следа. Ничего от прежнего, несдержанного и пылкого мальчика. Теперь лицо застилала напряжённость, недосказанность и даже сварливость. Глаз он не поднимал, всё бегал по столу, от салфетницы к меню, по барному списку, будто и впрямь собрался что-то выбирать. В какой-то момент Чонгука это почему-то так разозлило. — Зачем ты позвал меня сюда? Почему сидишь так, будто не имеешь к встрече никакого отношения? Почему молчишь? Тэхён вздрогнул, опомнился и отодвинул глянцевый лист меню, взял недопитый джин, но пить не стал, тупо глядя на мутноватое от лайма содержимое. — Зачем позвал? – переспросил как маленький ребёнок, не понявший смысла слов. — Да. Зачем позвал меня? — Я не… – сглотнул и поставил стакан, слишком громко стукнув донышком. – Я не смог придумать повод. Не смог решить, что сказать. Только хотел тебя увидеть. Всё это звучало до жути топорно, будто ему стоило усилий каждое слово, и от этого сказанное было до звона искренним. Как мысли, крутившиеся в голове много лет, и только сейчас обретшие перворожденную, ещё неуклюжую форму. Чонгук замер со спёртым дыханием, но потом из своего недра, столетнего кокона, выползла жгучая детская обида. Увидеть захотел? Как тогда? Очень благородно, Тэхён. — Увидел? Теперь я могу идти? Он чувствовал себя малолетним дураком. Сам же себе говорил, что всё это в прошлом, а сейчас из-за проснувшихся детских, устаревших чувств, готов вернуться в свой коробок. О, это было ощущение такое, будто прошедших в разлуке лет и не существовало. Грань времени была стёрта, никто из них не покидал мыслями события того дня, и вот сейчас они вели себя так, как вели бы спустя сутки после той ночи. Это было и странно, если осознать. Если хоть на секунду задуматься, сколько времени прошло на самом деле. Но иногда случившееся бессмертно, исторически бесповоротно. Теперь это часть их обоих. Открытая дверь. Пусть пройдёт хоть сорок лет. — Нет, – твёрдо звучит, просяще, прежде чем Чонгук вообще успевает встать (он не собирался). — Нет. И теперь в глаза смотрит, да так, что пошевелиться – значило бы разорвать эту тонкую, таинственную связующую, что образовалась на периферии их взглядов. Чонгук смотрел в его глаза и видел только толщею воды, тёмную настолько, что никакая рябь, никакое колебание не затронут её. Было там что-то далёкое, что-то потухшее, щелчками восходящее к жизни. Искра, раз – и всё, снова тьма и забвение. Стоило Тэхёну разорвать связь, опустив взгляд, и Чонгук выдохнул. Оставалось чувство, будто от него укрыли что-то важное. Будто недоговорили. Снова. Ну же, посмотри ещё раз. Но этого не случилось. — Почему ты всё ещё их носишь? – тихо спросил Тэхён, бесцветно и так же продолжительно, самозабвенно глядя на маленькие песочные часы. Небольшая колба с маленькими царапинами, внутри белый крошечный, как пыль, песок. Серебряная окантовка с небольшим сколом, тонкая, почти хрупкая цепочка. А причин было много. Даже если бы Чонгук хотел, он не смог бы охватить всё за раз, всегда бы всплывало что-то новое. Потому что ты подарил мне это. Потому что мне нужна эта минута. Потому что я впадаю в панику, когда снимаю их. Потому что я часто смотрю на них и считаю в уме. Потому что ты подарил мне это. Потому что я перебираю их в пальцах и не могу остановиться. Потому что это самое дорогое, что у меня есть. Потому что я пытался разбить их, когда ты не пришёл, но не смог. Потому что единственные, кто знает о них, это мы вдвоём. Потому что ты подарил мне это. Потому что так я чувствую себя в безопасности. Потому что я не отпустил. Потому что я просто игнорирую всё то, что рвётся из меня. Потому что я до сих пор виню тебя. Потому что это мой яд. Потому что это моё противоядие. — Скажи хоть что-нибудь, – просит Тэхён едва слышно, слышно только для Чонгука. Но он молчит. Потому что чувствует себя под прицелом. Потому что ему в самом деле нечего сказать. Хочется только поскорее уйти. — Чонгук. Ты скучал по мне? Хоть немного, скучал? Скучал ли Чонгук? Нет, он не скучал, не скучает и никогда не стал бы. Только потому, что это слишком скудные и одноклеточные слова для тех чувств, которые испытывал Чонгук тем летом. Скучал он по Юнги, скучал по Чимину, по Джину, по дяде Виен, а Тэхёна ему не хватало. Не хватало как части тела, как обеих рук, которые за секунду отрубили по локти, обездвижили. Он слышал его запах возле себя ещё несколько месяцев, и просыпался от любого шороха в квартире. Тётка, возвращаясь утром с ночной смены, потом рассказывала ему, как во сне он зовёт кого-то по имени. Зовёт Тэхёна. Она сказала, что это «край как жутко, парень», и Чонгук с ней согласен. Ещё пару лет он собирал вокруг себя всё интересное, запоминал глупые слова и интересные факты, чтобы рассказать их Тэхёну, а рассказывать было некому. Когда пришлось забирать вещи из отцовской квартиры, всё, что Чонгук забрал, поместилось в один чёрный рюкзак, и половина тех вещей были вещами Тэхёна. То, что он забыл у Чонгука: монеты, резинка для волос, маленькая деталь от фотоаппарата, названия которой Чонгук не знал, засохшие полевые сорняки, которые Тэхён использовал как закладки для книг, пластмассовый Псайдак, отвалившийся от брелока. И то, что дарил сам: письма, в основном, маленькие рисунки на тетрадных листах и фотографии. Ещё подарок на одно из дней рождений – длинная кисть с беличьим волосом. Но всё это не могло заменить Тэхёна. Ни одна мысль за все одиннадцать лет, ни один сон. Чонгук не скучал, не скучает и никогда не стал бы. Он нуждается в Тэхёне даже сейчас, и поэтому хочет уйти. — Lo so, Чонгук… Ты не хочешь меня видеть. Ничего ты не знаешь, Тэхён. — Но, прошу, дай мне объяснить. Тот поцелуй… — Заткнись, – грубо. Но пока держится. — Не смей оправдываться. Не смей даже заикаться о том дне. Чонгук сухо сглотнул и напряжённо закрыл глаза, но образа Тэхёна из прошлого больше не существовало, он смазался, как старая плёнка, исказился. Теперь перед ним был этот Тэхён. Смог бы этот Тэхён поцеловать его в дождливую погоду, затащив в подъезд после школы? Это в голове не вяжется. Равно как и руки с письмом. У Тэхёна замирает всё тело, только мысли беспорядочно роятся, оползнем забивая голову. У него тоже кое-что не вяжется с этим Чонгуком. Где вся робость? Этот Чонгук стал бы разговаривать с маленькими золотыми рыбками в пруду? Стал бы терпеливо слушать, сидя на краю дивана, о Фоксе Талботе, изобретшем первую фотосъёмку в далёких 1800-х? Разрешил бы его поцеловать? Ни черта подобного. Он впервые всерьёз заткнул Тэхёна, и Тэхён впервые заткнулся после подобного. Теперь он не знал, что делать. Перед ним была бесконечная чёрная стена. — Да я просто хочу сделать хоть что-то! – повысил он голос впервые, обращая на себя внимание других посетителей, а Чонгука заставив сесть поглубже в просвет окна. — Ты не даёшь мне и шанса. Неужели правдой было то, что сказали мне тогда? Я не верю никому, Чонгук, не верю никому кроме тебя, но я писал тебе письма, а ты не ответил ни на одно! Ты думаешь, мне нравится это? – он сделал выразительный жест пальцами, будто смахнул пыль, и начинал злиться. — Нравится вот так бегать за тобой? Но я не могу иначе. Мне не удалось связаться с тобой тогда, и что я думал? Что тебе больше не нужно это, та connessione, что была между нами. Смирился ли я после это? Diavolo, no! Говорил Тэхён так быстро и так сумбурно, что Чонгук от неожиданности пропустил несколько важных деталей, помимо одной. Писал письма? Какие, к чёрту, письма? Помимо несчастной кассеты с признанием он ничего не получил, и мимо ушей пропустил всё прочее, что сказал Тэхён, пытаясь вспомнить. — Я прошу тебя, ну не молчи. А иначе не получалось. Ещё какое-то время Чонгук пытался расставить по полкам хотя бы треть того, что услышал. Но одна коробка оставалась перевернутой, вскинутой в воздух и выпотрошенной до сих пор. Он не понимал одного, ровно одного: — Почему ты не пришёл в ту ночь? К чему было всё прочее, если самого главного Тэхён так и не сделал? Почему? По какой причине? Была ли она? Эти вопросы оставались открытыми на протяжении нескольких лет, и всё по простому, так знакомому Тэхёну – Чонгук тоже не смирился. Наступает тяжёлая тишина, давящая камнем на желудок и вызывающая тошноту. Он хочет сказать что-то, просто чтобы разорвать её, но не успевает. — Письма, Тэхён. Снова письма. Общаешься через письма, через кассеты, через других людей, а самого тебя рядом нет, – с неясным, призрачным трудом выталкивает из себя слова Чонгук. Головой понимает, если даст волю слезам – всё простит. Но плакать не хочется. Прощать не хочется. — Обо всём важном узнаю только на расстоянии. И чего это стоит? Чего всё это, скажи, стоит без тебя? Чонгук встаёт, и Тэхён за ним следом. Но остановить не выйдет. Как только он смотрит в глаза Чонгука, пугается чего-то неясного в них, мутного и жёсткого, что проскальзывает бешеной рысью и скрывается от света. Он с детства помнил, как Чонгук так смотрел на других, на мальчишек из шайки, и те переставали болтать, переходя на шёпот. И теперь, получив этот взгляд в свой адрес, Ким понял, какая между ними на самом деле громадная разверзлась пропасть. — И сейчас что я вижу? Что я должен увидеть помимо твоей трусости? – чиркнуло по Тэхёну как спичкой. Тон пошёл на спад, Чон быстро вымотался всего за пару предложений и теперь потерял всякое желание находиться здесь и дальше. Проще было осознавать то, что ничего иного – да и вообще, в общем то, ничего – он не представлял. — Не вороти это болото, если сам же в нём тонешь, – было последним, сказанным вполголоса. Чонгуку становилось некомфортно, неуютно, он будто был под прицелами сотни ружей. В какой-то мере это действительно было так – на них смотрели почти все присутствующие. — Чонгу… — Нет. Больше нет. Тэхён провожает его тёмную, ссутулившуюся спину взглядом, и теряет его. Снова. Нет, нет, нет, нет. Он не хотел этого. Только не этого. Собственные руки кажутся чужими, когда опускаются и ничего не могут сделать. Когда приходит недоверие, уходит любовь.

***

Чтобы полюбить ранее утро, его нужно было встречать без сна. Дорожный простор пустого, ещё покрытого холодным утренним полумраком города, кружил голову не хуже экстази. Перемежались высотки, одна за другой, сотни, нет, тысячи окон, проносившиеся очередью за тонированными окнами. Преграды в виде светофоров казались ничтожными, детский сад. Сплошную линию был соблазн пересечь, разорвать. Юнги никогда не любил соблюдать правила, и бояться, что его поймают, не приходилось. Это было ради удовольствия, ради влитого в кровь азарта, подогревающего тело. Но сейчас он был вынужден попридержать свой соблазн. Если за себя переживать никогда не приходилось, то сейчас он был не один. Прозвучит до тошноты глупо, но знаете что? Юнги скучал. Какое-то незнакомое, покалывающее чувство проснулось в нём, когда он сел в чёрную, как зола, машину, вылизанную до блеска, и когда вслед за ним тронулся конвой точно таких же. Живым потоком. Проснулось что-то бунтарское, растущее по мере того, как его сдерживали, и каждый резкий поворот, каждую остановку под красным, оно накапливалось, как накапливается вода в сосуде, прежде чем хлынуть наружу. Он даже был не прочь быть таким, себе непривычным, покорно поджидающим момента, действующим по плану, чётко, как швейцарские часы, быть не на вечном плаву, а чувствовать ступнями твердыню. Но лишь до тех пор, пока с разбегу не вбежит в ураган. Пока всё это временно, это возбуждало. Единственное, пожалуй, к чему Юнги не может привыкнуть и, уверен, не привыкнет – это чёрные перчатки. Он быстро смирился со своим новым-старым, строгим прикидом, который совершенно не отличал его от других: чёрные водолазка, футболка поверх, брюки карго, боты без шнурков и бандана на нижнюю часть лица, которая мешала нормально дышать. Никаких опознавательных знаков, все украшения, даже серьги, пришлось снять, теперь он был лишь одним из сотни перелётных птиц. Но перчатки. Он не мог из-за них чувствовать руль, не мог соприкасаться с ним, как делал это со своей Астон Мартин – она была продолжением его тела, его души, если та ещё присутствовала. Сейчас он чувствовал себя скорее окостенелым манекеном, которого посадили в машину для тест-драйва. Грачи соблюдали все правила дорожного движения, будь то знаки, полосы, светофоры или регулировщик, даже сраная зебра и забытые на дороге конусы – каждая мелочь. Всё это – чтобы остаться в тени, среди законопослушных граждан, среди обычных машин, в их тени, позади. Тихим сапом. Поскольку слитно, группой, Грачи тоже не ездили, а прочих чёрных тачек в Сеуле было жопой жуй, вычислить их было в прямом смысле невозможно. Никак. Всё чисто: номера, спущенные с лиц банданы, поворотники, всё как у всех, никого ни подрезать, ни обогнать, вперёд не лезут, сигналят, когда это необходимо, уступают проезд. Иным словом, они чужие среди своих. А потом, за секунду какую-то – бабах, полный переворот на дороге, трёхэтажная авария, огонь, пострадавшие, а их и след простыл. Созревают долго, выжидают, а потом выклёвывают глаза и разлетаются. — Почему не вороны то? – спросил однажды Юнги из чистого любопытства. Вороны то звучит посолиднее. Тогда Дон перебирал страницы неизвестной книги с названием на немецком, потирая уголки страниц, прежде чем перевернуть. — Грачи это и есть вороны. Просто мало кто знает об этом, мальчик, вот и всё. Грачи – птицы стайные, в отличие от ворон-одиночек. Тогда Юнги не понял смысл этих слов, но сейчас, пролетая через автостраду, до него наконец дошло. Если хочешь быть опасен – не заявляй о своей опасности. Вот оно как. Дон стал стар, поэтому на длительные вылазки не выезжал, и без его присутствия Юнги делалось как-то полегче. Так он чувствовал себя здесь ведущим. Большая часть, если не все, в группировке осталась прежней, Мин узнавал их по глазам, хотя заговорить ни с кем так и не удалось. Он был здесь не свой, лишь играл по их правилам. Это и удручало (немного), и развязывало руки. Неважно, как относятся к нему здесь, если посадили в машину – значит, он может немного расслабиться и дать волю своей маленькой доле доверия к ним. Эти отвратительные педанты не были способны на предательство, но он всё же смотрел в оба. Единственным его условием было, чтобы он в автомобиле был один. У Грачей было принято ездить по двое, для подстраховки – чтобы один человек всегда был готов дать по газам, всегда был готов управлять машиной, не отвлекаясь на посторонние задания. У каждого была своя роль в плане, и в случае с Юнги исключений не было. И сегодня его роль – вести строй грузовиков с ласточкой вплоть до кольцевой, а там разделить. Скажите, странно, что ему вообще доверили участие в сие мероприятии, и будете правы. Только это не доверие, это – хороший способ держать Мина постоянно на мушке, пока он отрабатывает свои помилованные колени. К тому же, он явился с предложением, а потом так долго вымаливал сотрудничество не для того, чтобы остаться в стороне. Да и, в конце концов, его авантюрной натуре это нравилось. Даже несмотря на то, что вести приходилось в трезвом состоянии, в котором он давно не был. — Вытащи его с правой полосы в задницу, – это чиркнула рация, о которой Юнги, даже регулярно делая проверку связи, уже забыл. Метнулся взглядом к грузовику, белому и тяжёлому, неповоротливому, как откормленный мерин, с чёрной птицей на боку, которая порядком стёрлась. Дождавшись светофора, Юнги остановился нос к носу с гигантом, небольшой чёрной точкой, и сразу после зелёного света влез ему под бампер, делая вид, что уходит от скопления машин на своей полосе. Дорога тут была узкая, всего две полосы, что тоже было выбрано не случайно. Теперь Мин плёлся медленнее основного потока, вынуждая водителя грузовика, после трёх гудков, нервно свернуть на левую полосу, уперевшись прямо «в задницу» первого в колонне грузовика. Сейчас Юнги заметил, что не весь ряд машин был с этой эмблемой, кузова отличались, но несколько кварталов, от самого ж\д вокзала и пункта полиции, они ехали ровной стрункой. Значит, нельзя допустить того, чтобы ласточку вообще убрали с грузовиков, это единственный опознавательный знак на сегодня, который может легко исчезнуть, если о нём догадаются. Теперь грузовики были разорваны два на два – первая пара через одну улицу поедет по кольцу, вторая догонит её не раньше, чем через 6 минут, в лучшем случае. Если удастся держать этот плановый строй. Всё могло пойти не так в любой момент, потому что никогда нельзя предугадать, насколько благоразумный человек сидит за рулём. Вообще всё, что касалось людей, было непредсказуемо. И поэтому Юнги не понимал надёжность таких планов, будь их даже тридцать запасных. Что дальше? С самого начала в наличии был настолько скудный запас информации, что не хватит даже на то, чтобы пукнуть не в ту сторону. Самая надёжная и первостепенная мысль была такой – узнать, что транспортируют через Сеул. Куда транспортируют. Как часто, кто и сколько раз в неделю. Раздеть эту колонну было бы большим преимуществом. Если не информативным, то потеря товара стала бы серьёзным ударом сама по себе. Но не тормозить же грузовик посреди дороги, угрожая бедному водителю пневматикой и выпотрашивая содержимое на трассе. О нет. Юнги следил за компактной чёрной газелью, притаившейся за автомобилями на несколько рядов назад. Её время ещё не пришло, но она даст о себе знать, когда первая пара грузовиков застрянет в скоплении машин перед кольцевой. Тот, кто умеет ждать, дождётся большего. Однако, Юнги уже нервно постукивал пальцами по рулю, всё время трогал крылья носа и ёрзал, поправлял зеркало заднего вида, выкидывал руку в открытое окно и засовывал обратно, обязательно ударившись локтем, начиная потирать колено и болтать во рту слюну, которую хотелось сплюнуть, но приходилось глотать. Почему-то сейчас он подумал о Чонгуке. Их первая и последняя операция, не лучший повод для знакомства, и тем не менее, они оба показали себя с отпадной стороны. Чонгук никогда бы не подумал, что Мин может быть таким, и Юнги бы не подумал о нём того же. В ту поездку он был таким тихим, напружиненным и забитым, почти током бился, что ожидать от него чего-то путного или хотя бы осознанного было сложно. Честно сказать, тогда Юнги в нём сомневался. Не в плохом смысле. Такая уж у него натура – «задавай вопросы, во всём сомневайся». Если быть во всём уверенным, кто тебя подстрахует в случае неудачи? Юнги тоже хотел подстраховать Чонгука в случае чего, и его безукоризненная уверенность в нём никому бы не помогла ни капли. Идеальный план заведомо обречён на провал. Сейчас всей душой хотелось той беспечности, вольности, бесценного мира, когда кроме оторванного кольца на банке с пивом проблем особо то и не было. Вот чёрт, ну и вляпались же они по уши. Все они. — Мин, на замену. — Есть замена, – после короткой паузы и возвращения в «наши дни». Крутанул руль, неторопливо уходя вперёд, на левую полосу, на пять машин вперед первой ласточки, совсем уже нос к носу перед поворотом на большой круг. Горел зелёный, и он плёлся так медленно, как только мог, наблюдая перед собой, через один жёлтый Matiz с семейной парой, ещё такого же нарочно медлительного Грача. И вот он легко, как лодка, вошёл в дорожный поток кольца, за ним следом поспел, слишком шустро, Матиз, из-за этого Юнги пришлось простоять ещё пару секунд и получить в спину два яростных гудка. Он тронулся лишь когда, по подсчётам, зелёный сменился на жёлтый, потом – красный, и Юнги вдавил педаль в пол, останавливаясь намертво. Теперь время пошло. Ровно девяносто секунд, девяносто две, если считать и жёлтый. Стоит затормозить паре грузовиков, рядом, на правую полосу кошкой выходит чёрная газель, ровно так, чтобы поравняться с задним кузовом на три четверти, перекрывая водителю видимость через правое зеркало. Всё, что он мог видеть теперь, это нос и чёрную крышу, но не то, что происходит позади или хотя бы по обок. Не видел и Юнги, он лишь мысленно отсчитывал секунды. Выигрывать правильное время – лучшее преимущество, пожалуй, даже если идти на смерть. Он знал, что происходит там, за грузовиком, но лишь в теории, если верить плану. Грачи вылетают из легковушки под дверцами кузова, за 12 секунд нужно вырвать замок, для этого поддеть его киркой и здорово нажать, но не слишком сильно, чтобы дверь не скакнула в сторону. — Замок есть, – шипела рация, скудный отчёт. Потом длинный, затяжной молчок. Следующий шаг был самый простой и долгий – изъять содержимое и перегрузить в газель, которая уже услужливо отворила дверцы. В этот раз Грачи были вынуждены действовать самым скучным, размеренным и безопасным способом. О, конечно, это была идея Мина, отчасти, но и они понимали сами, чем чревата такая погоня за огромными фурами. Загнать то у них вышло бы, вот только что потом? Не ровен час, как будет ясно, кто вор. А там недалеко и последствия. 25…28…34… Планового отчёта так и не следует, и когда Юнги начинает крепче хватать руль, разбрасываясь взглядом по сторонам, из рации шипит совсем тихое: — Да это какое-то безумие. Что там? Что? Мин держал себя в руках каким-то чудом, хотя уже чувствовал, как сходит с ума, и как спазмами бьёт всё тело. Отсутствие его маленького «успокоительного» в таблетках больно било по нервам, и 45 секунд превращались в часы. Что может вызвать такую реакцию у профессиональных подпольных воров предметов искусства, которые повидали на своём счету не одного Рембрандта за чистые сорок миллионов долларов? В голове вдруг закрутилась «Watch That Man» Дэвида Боуи, сыгранная на плохо настроенной гитаре его одногруппником, ещё когда они были на третьем семестре. Юнги тогда ещё знать не знал английский, но этот парень – как его звали то? – был из Дерби, и обладал приятным, глухим, сиплым, но ровным баритоном, как поют обычно музыканты в подземках. Он был с факультета современной музыки, ходил с отросшими до плеч волосами и серебряным католическим крестиком на шее, от него пахло обычно, типа, какой-то сыростью и мальборо, хотя деньги у него были. Тогда Юнги думал, что завидует ему, а сам впечатался взглядом в утреннюю газету. Он вообще единственный раз взял газету с уличного стенда, и всё только потому, что он увидел на первой странице заголовок «ОНИ БЫЛИ НАЙДЕНЫ И ВОЗВРАЩЕНЫ». Речь шла о трёх картинах, среди которых был один Рембрандт. А всё до глупого просто – главный подозреваемый работал охранником на складе музея, и, толком не осознавая ценности, взял первое, что попалось под руку, и вывез со склада под сложенными картонными ящиками. Потом, похоже, попытался продать, и был пойман буквально через несколько недель. Проблема таких картин в том, что их нельзя просто продать, это слишком крупная рыба, которую не возьмут даже Грачи. Это такие вещи, которые лучше не держать в руках, если не знаешь, что с ними делать. Это вещи, которые могут оказаться для кого-то подороже твоей головы. Англичанин громко жевал жвачку. — Слышь, а этот твой Рембран на гитаре то хоть играть умеет? Юнги оторопело застыл, когда сигнал из рации заставил его вернуться в реальность. — Уходим. Уходим. Он что, всё пропустил? Сколько времени прошло? Над головой горел уже жёлтый, две секунды маяча Юнги ярким до треска кругом, пока не погас, и не загорелся зелёный. Педаль он вдавил по инерции, глянув в боковое зеркало. Газель тронулась следом, и на секунду-другую показалось, что грузовики застыли. Они не едут. Что-то заподозрили. Каким был их ход на этот случай? Бросить вторую пару и разъехаться как можно скорее, каждый в свою сторону, и тогда на дороге останется только один Грач – отвлекающий манёвр, как руки фокусника, за которыми следит зритель, уверенный, что разгадает секрет. Устроит аварию, наведёт шум, а потом в слезах бросится оправдываться и предлагать вызвать полицию. Но ничего не произошло. В следующую секунду оба грузовика, как большие черепахи, размеренно вошли в кольцевую.

***

Незаметно удалось опустошить всего два из четырёх кузовов, ровно половина. Считается ли краденое украденным или просто меняет хозяина? Юнги бы никогда не хотел стать новым обладателем того, что увидел перед собой в штабе Грачей. Чёрная газель, набитая товаром, и небольшой внедорожник, тоже под завязку, вогнали в голый зал через подземную парковку, и вывернули наизнанку на сдвинутые столы, что-то поставили рядом, а что-то ещё даже не достали из картонных продолговатых коробков. Юнги прибыл позже остальных, виляя по городу в сопровождении «ласточек», выслеживая, куда они направляются, пока не доехал с ними до складских контейнеров на отшибе Сеула. Въезд в хранилище был по удостоверениям, поэтому дальше проехать не удалось, и пришлось вернуться. Мин вошёл в двойные тяжёлые двери, раскинув их как картонки, и это всего на секунду напомнило ему его давнюю нетерпеливость, привычку наводить шум, сохранившуюся с годами. По дороге сюда он уже принял 80 мг оксикотина, и почти сразу его голова встала на место. Но по продвижении через длинный зал, по приближении к сдвинутым столам и распахнутым дверцам полупустой газели за ними, крышу снова рвало неумолимой тревогой, почти паникой, будто там, на этих столах, заживо его родню режут. И, Юнги, веровал бы, поклялся бы богом – он слышал крики. И когда прорвался сквозь спины, он увидел лица. Десятки, а может, и сотни лиц. Это дамы, дамы в шляпках, дамы с болонками и пекинесами, дамы анфас, дамы в профиль, в полный рост, по плечи, со спины, с мужьями, дамы со своими детьми и голые в постели. Лица были и румяные, и восковые, белые как бумага, старались улыбаться мужички с перьями в шляпах и стаканами в руках, майор в камзоле держал осанку, потирая ус, девочки с босыми ногами, у речки с рыхлым песком, смеялись, господа в приличных жилетах строго и удивлённо смотрели Юнги в глаза. Все лица хотели жить, но были покрыты прозрачной, белой, зыбкой пеленой смерти. Берёзовые леса, лунные заливы и ночные небеса над Днепром, жухлые скалы и потрёпанные моря под пылью, под толстым слоем забытья. Юнги не помнит, что сказал в тот момент и, пожалуй, даже не узнал свой собственный голос. Сейчас он не знал, что будет вспоминать увиденное ещё очень долго. Подобное он уже видел, года четыре назад, и помнит до сих пор, так крепко это въелось в память. Но сейчас масштабы были внушительнее, и это пробивало до мурашек. Десятки картин, не последних шедевров, и все в одном месте, на одном столе, где никогда не должны были оказаться. Только не при таких обстоятельствах. Это два грузовика из четырёх. Два, мать его, грузовика, а сколько их уже прокатило через Сеул? Двадцать? Пятьдесят? Сто пятьдесят?! Юнги нервно тряханул пачку сигарет и зажал фильтр в пальцах, прикуривая сразу резко и щедро, чтобы горло обожгло, а голову забило дымом. — Как тебе зрелище? Этого ты ожидал, – Дон серой тенью, как всегда тихо, пошёркивая одной ногой и сложив руки за спину, стоял рядом. — Об этом ты предупреждал, но, похоже, недооценил размах, – может, он и не подавал виду, но подобная парадоксально непозволительная жестокость вызывала в нём едва заметное, мрачное смятение. Почему парадоксально? Жестокость над людьми неотвратима. Люди не вечны. Но жестокость над тем, что принадлежит вечности? Какое он имеет право? — Об этом. К сожалению, это не всё, не начало, но и не конец. Далеко не конец, – выпускает дым. – Как далеко это может зайти теперь, если такое уже – предел? Это губительные масштабы, боюсь, губительные для всех. Да, Юнги оказался прав и доказал это. Нервозность висела в воздухе электрическими надрывами. Перед глазами стояли неровно срезанные края вековых полотен, безобразно свёрнутые в рулоны, потерявшие форму, покрывшиеся жирными трещинами и безобразно ослабшие от влажности. Как щенки. Дворовые брошенные бедняжки. Юнги даже думать о подобном боялся, когда слушал рассказ коллег о том, как кто-то по незнанию сминал картины вдвое, и те с изломами начинали шелушиться на сгибах, как прятали дощечки под раковину и те вздувались от влаги. Может, некоторые и считали таких воров искусства как он – бездушными вандалами, но от увиденного спирало горло. Мин, если и относился к искусству как к дорогой ценности, он, будьте добры, и обращался с ним как с ценностью. Уж кому как ни ему знать, что картины нужно хранить в строго вымеренной температуре, в сухом месте без прямого солнечного света. Будь тут заказчики хоть на толику коллекционерами, они бы в ужасе разрыдались. И ведь их не продают. Вон те пейзажики – может, гобелены для столовых – легко. Может даже, некоторые портреты подмастерий, та дамочка в белых перчатках, безликая кисть, не отличишь от других. Как и пейзажи без точных описаний, на которые не обратят внимания, эти уйдут быстро и по дешевке, хоть бы какому-нибудь министру или адвокату. Что до прочих… О, не выхвати они эти отличительные, харизматичные работы, как знать, через сколько бы рук они прошли? Фабрициус, Кирхнер, кажется, Гойен, Швиттерс, Делакруа и даже один Климт. Наркотики, деньги, женщины, оружие – что угодно, сколько угодно. Уж Юнги то знает. Сам не раз пользовался, чего уж, это и его работа. Но никогда, никогда он не позволял себе подобного обращения с предметами искусства. Даже когда был мал и слеп, даже когда попадал на бабки так, что хоть вешайся – да непозволительно это. Эти картины не принадлежали ему. Теперь они принадлежали только сами себе. Вольные пташки, у него с ними много общего. Испорчена была лишь малая часть картин, и Юнги не был уверен, что все они подлежат реставрации. Чего тогда стоит эта человеческая жизнь, даже остатки от которой стирают в порошок? Вот так просто. Пара движений, четыре росчерка ножа – и всё вдребезги, в щепки. Прах жизни безответственно, вздорно и наплевательски втаптывают в землю, пускают под колесами машины, вкладывают в банк, а то и приправляют им еду или втягивают через ноздри. Всё до крошки – розничное потребительство. Вот она, цена вечности. — Скажите своим, чтоб не совали нос, даже близко чтоб не подходили. И эти работы, – язык не повернулся назвать их товаром, – есть место в Южной Корее, о котором я не знаю? Чтобы с собаками не найти, Дон. Тут они не останутся. Из страны их… Юнги поймал взгляд Дона на себе и это на удивление разом дало по нервам, успокаивая несчастные связки. Он сейчас поучает человека, который когда-то учил его самого. — Помнишь, как ты сбыл наркоторговцу из Индии ту подделку на Гогена? – спустя вялую паузу, Дон подал голос. — Такое забудешь. Это ж была моя первая продажа под вашим крылом. Честно, херня была, а не подделка, я бы в сто раз лучше сделал, дайте мне два месяца. Этот барыга в шароварах, таких придурков поискать надо, а шуму то было. Он то навряд-ли спустя столько лет вообще заметил разницу. — Не в подделке дело, мальчик. Ты воды утопающему продашь. Один из всех моих стервятников всегда точно, на глаз соображал, что сколько стоит, и только благодаря этому мог обесценить антиквариат до гроша, а разбитую бутылку поднять по стоимости новенького лайнера. И речь не только о цене. Но и о ценности. Юнги поднял голову, редко удавалось услышать столько слов от главы в свой адрес. Сейчас он видел, как тот на самом деле постарел. — В очередной раз я должен довериться твоей интуиции. Не подведи меня. «Не подведу» хотел сказать Юнги, но ложных обещаний давать не любил. Кто он такой, чтобы скрывать риски? И с этой минуты первой под пули будут ставить его голову. — Начало положено. Дон одобрительно поднял подбородок, – его старый, сдержанный адвокатский жест, – и в это же время телефон в кармане Юнги тихо брякнул. Это было и странно, и нет. Телефон то личный, кнопочный, симка в котором периодически меняется, и использует его Мин больше как камеру, чем как средство связи. Номер его знают только в самом ближнем кругу, но никто, кроме Чонгука, ему не пишет. Он ожидал увидеть что-то вроде «Ты ок? Давно не видно» или «Заезжай сегодня, Джин приглашает» от него, как было зачастую. Но в этот раз это был не Чонгук. Номер не определён. Но по содержанию Юнги разгадал незнакомца сразу. — Мать моя женщина, – вырвалось само, пока бессовестно чёрные глаза бегали по экрану мобильнику и была докурена первая сигарета за этот день. «Сегодня вечером, столик на двоих, я настаиваю. Больше не убегай.» Чон, мать его, Хосок.

***

С первыми певчими птицами Чимин уже был в офисе в Сеуле, отослав своего водителя в Шанхай за бумажками. Работы после приезда из Америки навалилось много, поэтому Пак пропадал на рабочем месте едва ли не двадцать часов в сутки, привыкший всегда держать контроль в своих руках. Сроки поджимали, проблем быть не должно. — Встречу с Батлерами перенесла на четыре, – тонкий голосок секретарши из динамика телефона. — Звонила миссис Флорес, по поводу векселя. Направить её к вам? — Нет, дорогая, не сегодня. Я сам позвоню ей вечером. — Уже вызвала «Хоксвилла», с одиннадцати до двенадцати, пока Вас не будет в офисе, – «Хоксвилл» – клининг для «особо важных случаев», у которых Пак был постоянным клиентом. — Химчистка? — Да, дорогая. — Кофе? — Со льдом. И вызови Говарда в приёмную. — Вызвала, сэр. Марго – не настоящее имя секретарши – была на вес золота, седьмая по счёту здесь, всего то. Организованная, абсолютно посредственная и стойкая особа, в белой рубашке с волнистым круглым воротничком, на неудобной шпильке и с туго завязанным конским хвостом, со статичным голосом из навигатора, такая же быстрая и точная речь. Чтобы принести кофе со льдом до пятого этажа офиса, ей понадобилась минута и двенадцать секунд. Пока Чимин перебирал клавиши в ноутбуке, она с небольшим напором толкнула дверь, перешагивая через тела в форменной одежде, через руки и тяжёлые ботинки, брошенное, чернеющее на светлом паркете, оружие, поставила высокий стакан с кофе на стол по правую руку, и так же торопливо удалилась по делам. В конце концов, нужно ещё составить план на следующий месяц. Через приоткрытое окно тянулся холодный воздух, проветривая комнату от запахов, от которых Чимин иногда морщил нос. Его выглаженный белый пиджак висел на спинке стула, был снят сразу же, как в области кармана начала расползаться россыпь красных пятен. Спокойный день, торопливый, но размеренный, если бы не одна маленькая неурядица. Впрочем, уже решённая – Пак не откладывал на потом. Иной раз он поднимал взгляд от бумаг, описывая им помещение. Куда ни глянь – одни трупы. В общей сложности семь человек, каждый, кто был в охране на складе этим утром. Ещё двадцать минут назад все они были живёхоньки, они бы, может, пожили ещё долго, но какое теперь дело? Вон тот, ирландец, кажется. Имени Чимин не помнил, но именно этого парня он первым окликнул. — Подойди сюда. Давай, – сказал он в поддёрнуто вычурном спокойствии, дёргано подзывая двумя пальцами. Охранники, в чём были, стояли армейским строем в его кабинете. — Ну, сюда, сука, живо. А потом схватил его за хребет и ткнул лицом в стол, как собаку опускают носом, если нагадила не в том месте. Ткнул прямо туда, где небольшой стопкой были сложены конверты утренней почты и газета. — Что ты видишь? Что это? Ну. Сначала он молчал, молчал, пока не почувствовал хруст сжатых пальцев на его шее. — Это… Ваша утренняя почта, сэр. И вчерашняя газета, полагаю. — Отлично, умница. Вот видишь, – Чимин поднял своего солдата к себе лицом, демонстрируя ему свою святую доброжелательность, – со зрением у тебя всё в порядке. Потом удар. Один, чёткий, быстрый и сильный. Из сломанного носа ирландца в момент брызнула кровь. После второго удара об стол он уже наполовину потерял сознание, взгляд его смешался. — Так что случилось? Где мой товар, м? Расскажешь мне? Нет, расскажи мне, я внимательно слушаю, – Чимин сделал вид, что слушает, но со стороны ирландца доносилось невнятное бульканье, и после третьего хрусткого удара он обмяк, грузно свалившись на пол. По истечении двадцати минут на столе, на утренней почте разлилась уже подсыхающая, цвета шоколада, кровь, всё было залито напрочь и вызывало у Пака приступ отвращения. Чёртов клининг, эта сука не могла вызвать его раньше? Он вышвырнул ручку, и та щелчком отбилась от стены, но взгляд его был сосредоточен на автомобильной пробке за окном. Ему позвонили час назад и сообщили это. Очень важная поставка из Амстердама, чертовски важная, и ровно половина испарилась прямо со склада. Чимина прорывало на нервный смех, короткие контуженые смешки и зло сжатая в руке ручка. Он прижал колпачок большим пальцем, и тот треснул. Не достанет пропажу до четверга – будет большая проблема. Чимин водил рукой в волосах, тёрся лбом о свою руку и думал. За два сраных дня он должен перевернуть Сеул, перевернуть Южную Корею. Как бы стабильно он не уселся в своём бизнесе, но одна подобная трещина была способна пустить всё к чертям. Тут всё на доверии, всё на расположении, на авторитете. Стоит допустить одну ошибку, и вернуть всё в эту точку будет трудно. Похоже, ты начинаешь забывать, Пак, сколько у тебя врагов. Ты не бессмертный. Это и к лучшему, правда? В ином случае, разве бы ты вынес поражение? Всё или ничего. Такова твоя жестокая действительность. Не раз он думал о том, как далеко может зайти ради своей цели, многим ли готов пожертвовать, и единственная конечная точка, до которой он добирался, это смерть. Тот, кто готов добровольно упустить что-то из рук, остаётся в конце концов ни с чем. Наручные часы запищали, это напоминание о встрече. Там нужно держать лицо. Так часто он его держал. Выдрессировал себя на чёткую улыбку, улыбку в любой момент, изящно приподнятые брови и спокойный, доброжелательный взгляд, что все к нему тянулись, даже враги. Это иногда подбивало его моральное состояние, и в то время, когда он мог быть наедине с собой, происходил бум. Впрочем, это естественно – эмоции не исчезают бесследно. Чимин поднялся, поправил рубашку, расстёгивая на три верхние пуговицы и вышел из кабинета, обходя омертвевших за один его бум семерых солдат. Что естественно, то не безобразно. Он накинул на лицо лёгкую, блаженную улыбку, и в это время его телефон завибрировал в сжатой от скрываемой злости руке. На экране входящий вызов. От Чонгука. Очень невовремя, Чонгук. Но он снимает трубку, сжимая челюсть так, что на лице проступают ямочки, и долгая, такая свойственная Чону тишина перед ответом, выводит из себя. Чимин горит, как помятая осенняя листва, быстро и беспорядочно. Он не слышит, что по ту сторону трубки тихо шелестит дождь, это значит, Чонгук на улице. Наконец, звучит его могильный, с трудом различимый голос. Хочет приехать. — Почему не брал трубку? К своему же удивлению Чимин замечает, что не срывается на крик, хотя ещё с секунду назад был натянут как струна. Но под конец разговора с Чонгуком всё тело медленно, по ниточке, наполняет тишина. Он успокаивается. Хотя разговор их выходит коротким, настолько, что ему срочно нужно ещё. Прямо сейчас. Чонгук не сразу стал вызывать у него те крышесносные чувства, которые Чимин замечал за собой сейчас. В пометках на день начали теснить такие пункты как «позвонить Чонгуку» и «Чонгук сегодня едет в город» или «Чонгук до шести в парикмахерской». В телефонных разговорах при нём Пак старался не распаляться, а после той перестрелки в пригороде боялся оставить Чона хоть где-то без присмотра, как не у себя дома. Злился и думал, как бы не пересечься с Чонгуком, выбирал новый атласный домашний костюм и думал, понравится ли он Чонгуку, и исключил из ужина его нелюбимый сыр с голубой плесенью. Чонгук стоял где-то наравне с колонкой «важное», и это вызывало у Чимина осторожность. В самом деле, действительно ли теперь смерть – конечная точка его жертв? Мимо проносится пять этажей в лифте, коридор и высокий фикус с опавшим листком у окна. Когда спускается на первый этаж, Чимин встречает Марго на своём месте. — Передай Говарду, меня не будет. И Марго, на секунду даже обескураженная внезапной сменой планов, что резко противоречила её боссу, сначала хотела возразить, но Чимин уходит, уходит не оборачиваясь.