Ancora

— Ты зачем меня сюда привёл? Тут все слишком разодетые. Видал ту дамочку? Ну и платье, а стразы то, стразы! Я б ослеп! Столик на двоих стал ничем иным, как краем зала, у окна, в одном из самых дорогих и престижных ресторанов в Южной Корее, куда никто не приходил просто побаловаться, слить родительские деньги, надраться или ещё чего. Неудивительно, что Юнги тут едва ли бывал. Высокие потолки, душный бархат занавесок и диванов, вычурность на лице у каждого второго, будто они пришли подписывать договор с президентом. Находясь среди такого выдержанного, официального торжества, сам невольно становишься его частью. По крайней мере, нужно было сделать вид. Иногда Юнги любил думать о том, каким бы он был, если бы воспитан был вот так. Хосок то держался как завсегдатай! Спина вон ровная, как палку проглотил. Сразу видно, что отец спуску ему не давал. — На тебе шляпа, Мин. Они по сравнению с тобой в офисной одежде. — Это винтаж! Что ты в этом понимаешь? Не думал Мин, что снова напрямую пойдёт на встречу с тем, от кого сбежал. Несмотря на то, что Чон где-то умудрился выцепить его личный номер (нужно будет его поменять), вряд ли бы он смог найти Юнги, если бы тот сам не пошёл на контакт. И всё же, после сделки с Грачами, в Мине бушевал адреналин, бешеный прилив сил и вера в будущее. Не то чтобы он и до этого был пессимистом, конечно, впрочем… Да неважно! Чон заказал себе утку в медовом соусе со сливами и какой-то девчачий салат, ко всему этому вино. Юнги усмехнулся, но не удивился такому выбору – ему очень идёт, а еда многое говорит о человеке, который её ест. Поэтому себе он взял водки и какой-то крем-суп, в котором привлекательны были исключительно гренки. Что за забегаловка? Нормальных закусок днём с огнём не сыщешь. Или прикажете заедать сливами под мёдом? Впрочем, Мин не постеснялся попробовать, переваливаясь через небольшой стол, чтобы наколоть на нож половинку запечённого фрукта с чужой тарелки и запустить прямо в рот. Ну и гадость! Подумать только, они познакомились всего несколько недель назад, но напряжение под хосоковым точным, резковатым, будто секундная стрелка, взглядом, никуда не уходило и, более того, росло. Эта искра, способная подпалить дугу его шляпы, пронеслась ещё тогда, в мебельном, но теперь Мин избегал зрительного контакта, и Хосок не мог выискать на его лице причину. Будто он пришёл только ради того, чтобы поесть и вести себя как дурачок. Ну и что с того? К чему вообще была их встреча? Нет, всё бы ничего, но выбор места заставлял Юнги нервничать. Пресловутый «Amadio». Да и было в их искре что-то ещё. Что-то поменялось. — Ну и зачем мы собрались? – пошёл по прямой. – В этот дивный, распрекрасный, тёплый вечер. Если я забыл у тебя бумажник, разрешаю оставить себе. — Я не могу пригласить тебя на свидание? Юнги не сдержался и громко прыснул, разбавляя блаженство вечера и таинственную тишину в зале. — Что-что? Я не ослышался? Ну не неси тут мне пурги! Давай, найди себе лучше девушку, – осекшись, но не придав этому значения, Юнги похрустывал чесночными гренками, морщась от привкуса сливы на языке. – Ну, или парня. Ты моросишь, у тебя спермотоксикоз. — Не будь таким, – Хосока ни единое слово даже не зацепило, он всё рассматривал свой бокал. — Слушай, хороший комплект, да? — Дешевка. Хотя звонкие, но с хрусталём не сравнятся. Что там, стекляшка, я плюну, оно и развалится. А тебе понравились? — Понравились. Особенно форма, раньше таких не видел. Юнги сделал вид, что незаинтересованно фыркнул, а сам засмотрелся на бокалы, пытаясь понять, чем они привлекли чужое внимание. Да ну, безвкусица… Квадратные, как бадья, под прямым углом, как стаканы на тонких ножках. Юнги вообще терпеть не мог прямые углы, ему нравились волны. Может, поэтому он столько пил. — Если был против, зачем пришёл? — А? – Юнги опомнился от раздумий и поменял позу, уже, кажется, 25 раз крутясь на кресле. — Я надеялся, что это будет как минимум засада, но ты не дотумкал. Да как ты это ешь? — Ты ещё более невыносимый, чем обычно. — Я даже не начал стараться. Давай смоемся? Я знаю отличный кабачок в центре! Тебе понравится! Там такая сельдь! И пиво! Мой кент работает там, у него кличка Чили, а знаешь почему? Хосок перестал барабанить пальцами по столу, взгляд его поменялся по неизвестной причине. Странно, но сексуально. Потом он надавил двумя пальцами на ладонь Юнги, лежащую на столе, скользнул к костяшкам и раздвинул его указательный и средний пальцы, втискиваясь в эту щель. Вышло это неспешно, но быстро, отчётливо настолько, что Мин не то, что протрезвел, а почти прозрел и отдёрнул руку. Вот мистика. Понятно стало, Чону про клички каких-то там кентов слушать не интересно. — Это против правил. — Когда ты играл по правилам? – Хосок отнимает руку, облизывая губы, а Юнги снова чувствует этот привкус сливы. — Хорошо, я понял, – Мин поднял руки в сдающемся жесте, – мы тут остаёмся. Да мог бы сразу сказать, я-то неприхотливый, – шмыгнул носом, отвернулся к окну и забарабанил пальцами. Знакомый вид на вечерний Сеул, знакомый, можно сказать, до тошноты. — Ты здесь был раньше? – спрашивает Хосок, не выпуская Юнги из плена взгляда и подмечая, что тот нервничает. Это подкупает, заставляет с азартом придвинуться ближе, едва не купая золотую цепочку в медовом соусе. — Естественно. Да кто ж тут не был? Каждое торжество, любой приём, всё тут. Ты думаешь, почему меня от этого места тошнит? Потому что любая дворовая собака, да наслышана. Никакой загадки, никакого уюта, никакой интимности. — Но девушки, уверен, были в восторге. — Девушки? Девушки были. Я же не чурбан стоеросовый! Им такое нравится, а я могу потерпеть. — И где сейчас все поклонницы? — Я, знаешь, обожествлять женщин не умею, пробовал, но не умею. Вот и бросаю их, а третьего не дано. Они заслуживают лучшего. Ещё несколько минут они говорили о всякой ерунде, точнее, Юнги говорил – убалтывал Хосока как мог, чтобы тот не вздумал говорить по делу, а ещё хуже – о чувствах. Всё его нутро подсказывало ему, что встреча эта непростая, но подвоха он найти так и не мог. Что отличало Мина от большинства людей – он думал не головой, но осязанием, кожей, каждой своей лёгкой костью, будто его вывернули наизнанку и позволили коснуться каждого всемирного вопроса. Им принесли ассорти из морепродуктов, но Юнги заказал себе ещё водки, минералку и десерт, наугад ткнув пальцем в какую-то ягодную картинку. Это оказалась тарталетка с ванильным кремом и голубикой, на редкость вкусно даже. — Слушай, кстати о птичках. Мне тут одна напела, что ты якшаешься с одним итальянским коллекционером, – Юнги наблюдал, как изящно Хосок расправляется с мидией, поддевая вилкой моллюска, поднося к губам и выпивая его вместе с соусом. Цепкие пальцы отложились в памяти покрепче собственного имени. — Что ещё птичка напела? — Да так. То-сё, – Мин облизывал пальцы от крема. – Ким Тэхён, да? — Почему тебя это интересует? — Так дело ясное. Личность то он небезызвестная. Ну, ты и сам знаешь. — Вы разве не были знакомы? — Были когда-то. Ещё до того. Но о тебе я от него не слышал. — Как и я – о тебе. Юнги замер, рассматривая свои немного липкие пальцы, потирая их. — Тэ не особо разговорчивый. Никогда не был. — И ты о нём сейчас мало что знаешь? – Чон не сводил глаз с Мина, старался этого не показывать, но всё же, эта слежка украдкой от внимания не ушла. — Знаю, что срок отмотал. Это везде было, он настоящая звезда. Репутацию знатно подчернил, это да. А с тех пор мы не общаемся, я так и не знаю доподлинно, чем всё закончилось, слухи то слухами. Хосок понял, что Юнги ждёт, пока он начнёт рассказывать, но продолжал выжидать долгую паузу. Попросит напрямую или нет? — Ну не будь таким! Мне же интересно, – в конце концов любопытство одержало верх. — С первых рук. — У него действительно были проблемы. Несмотря на то, что дело было спорное, и часть людей всё-таки оставалась на его стороне, даже большинство, – Чон припоминал детали, откинув на стул свою прямую спину, – несколько серьёзных контрактов было разорвано, и его авторитет упал на рынке. Только дело в том, что гораздо сильнее Тэхёна тронуло не это. По прошествии срока он не имел права покидать страну ещё несколько месяцев, а значит, не мог вернуться в Италию. Юнги молчал, сдерживая в себе усмешку, посчитав её неуместной. Вообще-то, если посудить, не так-то много причин у Тэхёна задерживаться в Корее, неудивительно, что он затух. — Я слышал, его оправдали. — Не совсем так. Скосили срок. — Ты постарался? — Догадливый, – Хосок откинулся на спинку стула и вальяжно махнул рукой, не отрицая профессионализма, но признавая: — Думаю, ты слышал, как звучит официальная версия. Его бы оправдал даже ребёнок. Юнги дерзковато вскинул бровь. Вот как? Да, он слышал официальную версию, новость крутилась на первых заголовках ещё месяца три. Итальянский коллекционер Ким Тэхён хранил у себя краденые предметы искусства из официального реестра, а также отсутствовали документы на третью часть коллекции. О да, Юнги в курсе. Всё пошло по плану, не так ли, Чимин? Невольно перед глазами поплыли образы, белыми китами унося воспоминания наружу. Мигающая жёлтая лампочка безызвестного бара, жилистые от злости руки Чимина. «Посадишь его?». — Такой уж это бред? — Полный бред, Юнги. Разве ты не понимаешь? – Чон выдохнул, поправил воротник рубашки и наклонился снова вперёд. Видно было, как трогает его эта тема: он игнорировал еду и не съел больше ни кусочка. Непонятно было, почему человек, так талантливо укрывающий свои эмоции, вдруг обнажал их перед Юнги. Ответ был незамедлительный: — Не знаю, может, я совершаю ошибку, доверяя тебе хоть немного. Но хочу сказать это хотя бы из того соображения, что Тэхён был твоим другом. Я уверен, что его подставили. При первых словах Юнги инстинктивно отодвигается назад, стараясь уклониться от этого доверия, но тщетно. И в груди ёрзает противная пиявка. Хосок совершает не просто ошибку. Он даже не догадывается, что Юнги напрямую замешан в произошедшем? Если это так, то он глупее, чем кажется. Но если нет, то ему удалось заставить Юнги занервничать. — Подставили. Да ну? С чего у тебя такие дерзкие выводы? — Я отвечал за львиную долю коллекции Тэхёна своей головой, и часть бумаг подписана моей рукой. Я видел эти бумаги, но их не оказалось, всё пропало под чистую. Он с этими документами носился как дятел, всё по стопкам, всё на своём месте. В голове у Юнги щёлкает, и мысли на несколько долгих секунд сыпятся под ноги, а потом рывком взлетают вверх, но промахиваются мимо своих мест, путаются. Да, он прекрасно видел, как был педантичен с паспортами Ким. Видел своими глазами. — Ладно, ладно. Выкрасть доки пол дела, – Мин вскинул палец и направил на Хосока. – А что же по реестру скажешь? В доме у Тэхёна были найдены два полотна, зачисленных как пропавшие. Скажешь, и тут бумажки испарились? Тут Хосок смолк и увёл взгляд в сторону окна. Вдоль дороги шёл пожилой мужчина с двумя шпицами на поводке. — Я знаю Тэхёна. И знаю, что у него есть враги. В тишине прозвучавшее казалось слишком отчётливым, и секунду Юнги думал, что ему это послышалось. Он зажмурил и широко распахнул глаза, а потом неприлично громко усмехнулся. — Враги? И что ты хочешь этим сказать? Они сделали милость и подогнали Киму два недешёвых экземпляра? Сомневаюсь, что им удалось их забрать обратно. Когда закончился обыск. Враги… Тело обдало холодом. О, блять, только сейчас Юнги понял, лишь в эту секунду заметил, как Хосок смотрит на него. Впервые за всю свою жизнь хотелось овладеть собой, но не вышло, и Юнги врезался пальцами в край столешницы. Этот взгляд – Чон читал его, читал не слова, поведение, сканировал точно, обращал каждый поворот головы в единицы и нули. Это был мышечный, подсознательный автопортрет из точек. Ну конечно, Хосок знал о Чимине. Он оправдывал Тэхёна не слепо. Такой человек ничего не станет делать просто так. С этим пришло очередное осознание. Они сидели в ресторане «Amadio», за столиком у окна, ровно на 17:00 вечера. Всё происходящее превратилось в один сплошной анекдот. Всё это обратилось к нему за какую-то половину секунды, одно мгновение взгляда, в мимолётном ощущении, что что-то соприкоснулось. Сомкнулось. Два провода с искрой задели друг друга, и механизм пришёл в движение. Пересечение глаз, реакция, рефлекс, перекрестие света и сплошная линия планет. Всего доля времени. Как много известно Хосоку ещё? Возьми себя, блять, в руки, живо! Посмотри ему в глаза! Ни черта он не знает, лишь ждёт оплошности. Так не выдай себя, Мин, дружище. Не дай ему сложить два и два. — Ты принимал? — М? Что? Пару раз моргнув, повторил: — Что ты? — Я спрашиваю, ты принимал? – взгляд Хосока не изменился. — Принимал? Я? Но вопрос не повторился, и поэтому Юнги потребовалось время, чтобы осознать. Осознать причину его пристального взгляда. Так вот, что его волнует! От души отлегло, груда камней посыпалась с плеч, разжались пальцы. Его волнуют наркотики! Ну надо же! Лишь это! Подумать только, Юнги только что сам себя накрутил. Ещё никогда он не любил свою зависимость так, как сейчас. — Да! Я принимал! — Не ори. — Но знаешь, – послушно перейдя на шёпот, Мин продолжил: — С товаром в Северном Манхеттене всё равно не сравнится. Мне надо срочно отлить, пардон!

***

некоторое время назад

Хосок помнит тот вечер. Сколько лет это было назад? Был сезон муссонных дождей, ветер поднялся такой, что вода хлестала по окнам и заливала крыльцо. Конечно, это не проблема. Когда у тебя есть машина. Проблема была в другом. В Тэхёне, который вообще не воспринимал никакие заведения и в девяти случаев из десяти он предпочёл бы остаться дома. Почему так? Ответ всегда был один: — Там мне придётся вести себя прилично, а я хочу просто отдохнуть. — Не надоел тебе ещё такой пассивный отдых? – Хосок был мнения прямо противоположного, он любил находиться среди людей. — Не жалуюсь. А тебе не надоело трепать языком со всеми подряд каждый день недели? — Не жалуюсь. На том они и сошлись, и это был первый тост за вечер. Тэхён не всегда был таким смурным, а если был, значит, ему срочно требовался отдых, иначе могла произойти катастрофа. Буря появлялась неожиданно так же, как и стихала, тропический катаклизм, после которого ещё несколько часов волнуется неспокойное море. Этим морем был Тэхён. — Ремарк, неужели? Я думал, ты не фанат военной литературы, – Хосок крутил в руках книгу, истасканную и изъеденную заметками как червями. «Триумфальная арка». — Не фанат. Тэхён смотрел, как перелистывают, шуршат страницами его ещё недочитанной, можно сказать, новой книги, хотя так она и не выглядела, постепенно приобретала характер хозяина, становилась индивидуальной, не магазинной, а ручной. — Но Ремарк пишет не только о войне оружий. Он о войне людей, о войне человека с самим собой. Подобное хоть и угнетает, но заставляет задуматься. — А ты то в своей жизни очень мало думаешь, Тэ, – протянул иронию Чон, откладывая книгу и подливая им обоим просекко. — Думать – это моё хобби. — А как по мне, это твоя работа. Ко всему прочему, неоплачиваемый, рабский труд. Будем. — Будем. Они выпили. — Ты говоришь как мой очень хороший друг, – Тэхён облизнул горьковатые, пересохшие губы, но задумчивость неторопливо размывалась алкоголем. — Это который из? — Вряд-ли вы когда-нибудь познакомитесь. Слишком уж он ветреный. Вечер катился к ночи, и быстро опустился слепой от туч закат, опустело сизое тёмное небо, стягиваясь ещё сильнее, и в одну секунду покрываясь бесшумной белой сеткой молний, за которой следовал раскат, заполняя комнату грохотом поднебесной кавалькады, она брала небо штурмом этой ночью. Тэхён запретил закрывать окна, и занавески лоснились под тусклым светом настенных ламп, вздымая в воздух от очередного броска ветра. Душу хлестало неясное волнение, казавшееся ещё сильнее от того, что ему не было объяснений. Хосок тоже почувствовал это, отдавшись лёгкому, самому коварному опьянению, глядя в окно. В такие моменты голову его друга заполняли мысли о том человеке? Как его звали? Минутное очарование разорвал призрачный шорох, движение за спиной, невидимое, но Хосок почувствовал его лопатками и обернулся. Чёрная арка коридора была пуста, почти осязаемо пуста. Потому что свет туда не проникал. Будь на то воля Тэхёна, он бы выключил этот единственный светильник, который позволял видеть им бокалы. А будь воля Хосока, он бы зажёг свет абсолютно везде. Уж как-то тьму он не переваривал. И когда по плечам пробежал лёгкий озноб, он отвернулся к Тэхёну. Бутылка вина скоро закончилась, и они перешли к ликёру, а дождь всё не стихал, наплывами заглушая их диалог, заставляя смолчать и прислушаться к погоде, и ночь не двигалась с места. — Слышал когда-нибудь звучание глюкофона? – Тэхён взял в одну руку стеклянную трубочку и начал настукивать по краю бокала. – Такое что-то, только ещё под дождём играет… Uno, due, tre… Uno, due, tre… Хосок даже название такое не слышал никогда, но улыбнулся. Стоит выпить больше положенного, и Тэхён превращался в ребёнка, а выпили они уже достаточно, поскольку всё, что было в зале, закончилось. — Расскажи мне об этом, когда я протрезвею, compagno. Они переместились на большой диван, Тэхён развалился, опасно наклонив полупустой бокал, и сложил ноги на Хосока. Его выражение лица приняло очень хмурый, сосредоточенный вид, будто в руках был священный грааль и полная за него ответственность, а не остатки ликёра. — А я не хочу трезветь, – пробубнил Тэхён и обмяк так, что его кудри смялись. Тогда Хосок похлопал его по ноге. — Отлично. Я тоже. Принесу ещё что-нибудь. Стоило встать, и одолело лёгкое головокружение, вынуждая притормозить, прежде чем пойти в коридор. Так, ладно, главное не разбить очки об дверной косяк. Чон поправил их, прочнее усаживая на переносицу, но по итогу просто сбросил на диван, к Тэхёну. Чёрт с ними. Он оставил друга в его мыслях, на опасном единении с образами о том, «кого нельзя называть». Очень уж резво переплывал Тэхён с одной мысли на другую, подолгу задерживаясь на каждой, всё что-то путая, перебирая, и никогда нельзя угадать, что будет следующим в этом потоке. Хосок был уже слишком пьян, чтобы пытаться понять. Коридор встречает густым мраком, беспроглядным полотном, съедением любого, даже выдуманного образа, брал глаза в плен на несколько долгих минут, пока Чон пытался нашарить выключатель рукой. Может, это плохая идея, но он откинул идею возить по стене и решил двигаться на тёмную. Как повезёт. Этот дом он знал почти так же хорошо, как и свой, судя по схеме, криво-косо сложенной в голове, нужно было пройти дверь санузла, поворот к кабинету, а потом выйти в холл и, наконец, к большой арке, ведущей в кухню, к холодильнику, где скорее всего есть пара бутылок красного сухого. Хосок на секунду проклял чужие хоромы, врезаясь едва ли не с разгона, как Титаник, в высокую этажерку с телефонным аппаратом, лавируя мимо, к туалетам, минуя поворот, подчёркнутый темнотой… Уже выходя в холл, в желудке свернулась неприятная тошнота, подступающая к горлу, будто укачало его от собственной походки. И Хосок инстинктивно развернулся назад, почти по-армейски, к двери туалета, назад. Он даже свет включить не успел… Постойте. Это что? Это…кто? На секунду показалось, что силуэт сжат в стенах коридора, что он огромный, может даже мохнатый, неповоротливый и раздутый. Но казалось так до тех пор, пока взгляд не сфокусировался, сходясь на одной прямой и обозначая в темноте вполне различимый человеческий силуэт. Прогонистый, мальчишеский даже, но это всё, что можно было рассмотреть. Хосок не мог заставить себя присмотреться, потому что уверен был – ему это чудится. И лишь одно чутьё заставило наклонить голову в попытке разобраться. Замерли они оба, Хосок и кто-то ещё, кто-то граничивший с реальностью и ночным бредом, вспыхнувшим за границами сферы сознания. Прошло несколько секунд, а может, часов кромешного бездвижия, тишины и ряда догадок – тень от лампы? дверной проём? пальто, оставленное висеть на углу? Но мираж оказался живым, когда внезапно дёрнулся, и скрипнула за ним приоткрытая дверь. Иллюзия обрела форму человека, вернула Хосока в реальность. Взгляд на мгновение отводит, бьёт по стене в надежде, что попадёт по выключателю, и слепнет – лампа загорается прямо над головой и ещё несколько коротких секунд не даёт опомниться. Но никого нет и в помине. — Тэхён! Да что это было? Сердце колотится как ошпаренное, но Хосок берёт себя в руки, убирает с лица не уложенные пряди. Тошнота отступила почти сразу, но теперь лоб мучил непонятный всплеск жара. В коридор выходит нерасторопный, недовольный Тэхён, потревоженный криком. — Не хочу показаться сумасшедшим… То есть. Я видел тут кого-то, – Чон не отводит взгляд от двери в кабинет Тэхёна. А тут действительно кто-то был, но куда делся? В порыве чисто профессиональной догадки Хосок срывается с места, но коридор по-прежнему пуст, даже за поворотом, где был тёмный гардероб. — Эй? – судя по голосу, Тэхён всё-таки подозревает тут паранойю. – Кого ты видел? Ты пугаешь меня. Тэхён и сам был параноиком, но алкоголь делал эту особенность невнятной и слабой. — Я не знаю. Было темно, и я оставил очки в комнате. — Ладно, но… Там ведь никого нет? — Нет, – небольшая заминка. – Тут никого. Вроде бы. — Не хочу даже думать об этом, – Тэхён обнял себя руками. Потом Хосок услышал, как он уходит обратно в зал. Хосок и сам был бы рад не думать, но не мог. В гардеробной было пусто, в коридоре тоже, заглянув в кабинет Тэхёна, он не обнаружил никого и там. Никаких изменений. Неужели у него теперь есть повод сомневаться в собственных глазах? Или он действительно порядком перебрал. Уже сейчас, по мере того как образ силуэта расплывался в голове, размывался под скептицизмом и отсутствием прямых доказательств присутствия, начинало казаться, что в момент он и впрямь выглядел слишком реально, но только в момент. И Хосок думал бы так ещё несколько дней, а потом и вовсе забыл бы. Если бы не одно «но». Она лежала на полу, в тени напольного цветка, которые в доме Тэхёна были повсюду, спряталась, её сложно было увидеть. Маленькая чужеродная коробочка, тёмная, обрамлённая золотым глянцем. «Treasurer». Название ни о чём не сказало, и Хосок открыл её. Что это? Позолоченная бумага напоминала упаковку для шоколада, и сначала показалось, было, что здесь пусто, но, когда дорогой, даже на вид, футляр наклонили в сторону, из обёртки выкатилась чёрная с золотой полоской трубка. Это сигареты? Точнее, похоже, всего одна, последняя. На осмысление уходит несколько секунд. Тэхён ведь не курит. И он сам тоже. Хосока дёргает и он захлопывает сигарету обратно в коробочку, а потом прячет её в карман. Он мысленно назвал её «уликой» и пообещал себе разобраться. Нет, Хосок, ты ещё не выжил из ума.

***

наше время

Чёрная коробочка всегда хранилась у него в кармане. Не придумав зачем, он всегда брал её с собой, как будто кусочек пазла, и доведётся случай сопоставить его с подходящим. И тогда сложилась бы картинка. Но нет, этого не произошло ни через год, ни через два. И внезапная улика так ей и осталась. Хосок показывал её сначала только Тэхёну, но не сказал, откуда у него она. Тот значения не придал, впрочем, его не заботили мелочи, которые касались других людей. Намджун сказал только то, что это штучка дорогущая и редкая, есть, может, всего у десяти человек в стране. Но это Хосок, допустим, узнал и сам, если ему не врал интернет. С уголовным делом Тэхёна он связал находку только спустя пару месяцев после окончательного приговора, и теперь это даже уликой не назвать. Так, пережиток. Но ведь кому-то она принадлежала. Кому-то… Кому-то, кто тогда оказался в коридоре дома Тэхёна. Хосок так и не вспомнил лица, да даже телосложения, одежды – всё это вспомнить никогда не удавалось. Только брезжило смутное, блеклое впечатление о двойственной реальности произошедшего. Может, это даже не улика. Просто чутьё. А ему всегда очень хочется доверять. И оно не ограничивалось сигаретами сегодня. Та листовка, которую они нашли в кабинете Чэнь, и которую Юнги проигнорировал, так и осталась лежать на заднем сидении машины. Тогда Хосок снова решил сыграть в рулетку и позвонил в этот отель, чтобы забронировать стол. Как он и ожидал, один столик у окна вдруг освободился. Сделка то сорвалась. Он отвалил кругленькую сумму, чтобы отбить себе очередь брони, но сам не до конца понимал, что хочет здесь увидеть. Его смутила только реакция Юнги. Что связывает его с «Amadio»? Что он может знать? Хосок просто должен быть внимательнее, чем был с ним раньше. — E vola vola si sa, sempre più in alto si va,* – это возвращался Юнги с очень ломаным акцентом, и тогда Хосок спрятал коробочку сигарет во внутренний карман, невольно прислушался. — Ну не будь такой! Эй! Это официантка, с которой, судя по звукам, Юнги хотел позаигрывать уже по пьяни, совершенно невозмутимо обошла его стороной. И тот, волей-неволей, был вынужден вернуться к столику. Вот только судя по тому, как он отряхивал руки от воды после туалета, и с каким простодушным видом продолжил напевать итальянскую старомодную музычку, ясно стало, что об официантке он забыл через две с половиной секунды. — Великое горе! В этом захолустном, откровенно затрапезном местечке нельзя выкурить и пол сигаретки. Закусив кусочком хосоковой креветки, он наконец вскинул на него взгляд и даже было отшатнулся, скривив лицо в улыбке. — Твоя межбровная морщинка прибавляет тебе лет десять. Я не шучу. И Чон понимает, что действительно хмурится, но после слов Юнги мрачнеет ещё больше. — Начинаю привыкать к твоим неумелым подкатам. — Неумелым?! – возмущение вышло не откровенным, с язвительной усмешкой. — Признай, ты гей просто потому, что у тебя нет вкуса. — Поэтому мне и нравишься ты. — Везде должны быть исключения, – Юнги совсем не растерялся, честно сказать, он старался и не воспринимать чужие слова всерьёз. Но лишь старался. — Выходит, и я твоё исключение. Вот здесь Мин поперхнулся, но не подал виду, проглатывая несчастную креветку. Ладно, он выпил слишком мало. — До тебя я был натуралом, – Юнги взглядом подзывает официанта и показывает ему пальцами двойку, то бишь, ещё две стопки. — Боюсь, это в прошлом. Неудивительно, что эта танковая уверенность Хосока вызывала в Юнги тревогу. — Посмотрим. На редкость щедрые чаевые превышают стоимость всего счёта и ещё долго лежат на столе – гости ушли внезапно и очень торопились. Даже выдержанные официанты некоторое время, замерев, позволили себе пялиться им вслед. Хосок не выдержал первым, кажется, из-за присутствия Юнги сбоило даже его титановое терпение, и он увёл его из зала, затолкав в лифт. Признаться, это решительное желание, даже требование поцелуя присутствовало в нём ещё тем утром, когда он не обнаружил рядом с собой Мина, как и любые следы его прибывания, кроме яблочного огрызка на столе. — Откуда ты знаешь итальянский? Эти слова вклинились в перерыв между исцелованными губами как клин, и потому Юнги недовольно, но усмехнулся, толкая язык за щеку и манёвренно наклоняя голову. Его жали к стенке внутри лифта, прямо к дорогой отделке спиной, и тот наконец неторопливо тронулся вниз. — Я знаю много языков. Par experience, – с придыханием промурлыкал Мин. Хосок не хотел знать, что это значит, но Юнги не избавил его от пояснения: — «По опыту». Когда лифт приехал на первый этаж, их путь к машине сокращался в геометрической прогрессии. Хосок даже думать не хотел, где тут машина Юнги, он открыл дверь своей и с размаху толкнул Мина на задние сидения, да так что у того только сверкнули в воздухе широкие каблуки. А следом закинул его пиджак, который позаботился забрать со стула. Юнги не сопротивлялся, хотя обещал себе, что будет по-другому. Хосок завёл машину и вёз его невесть куда, хотя, впрочем, догадаться несложно. Всё было как в ту их общую ночь, несколько дней назад. Всё как-то снова само происходило, как катаклизм, как неизменность смены сезонов. Когда происходит какое-то событие, катастрофа, затрагивающая напрямую тебя самого, японцы имеют привычку говорить о ней сезонными словами, как о какой-нибудь буре, разразившейся помимо человеческой воли, само собой. Это вроде как мираж, не имеющий никакой ценности, который сам собой нагрянет и сам собой иссякнет снова. Поэтому Юнги лежал неподвижно на заднем сидении машины, повинуясь очередной «грозе», которой обещал противостоять. Это было наивно и по-детски безответственно. Больше и добавить нечего. Как они доехали до дома не заметил даже Хосок, он всю дорогу до скрипа сжимал кожаную обшивку руля и затормозил у крыльца с раздражительным визгом шин. Когда он вышел, его со всех сторон обнял прохладный воздух, успокаивая кровь, но когда он открыл заднюю дверь машины и ещё раз встретился взглядом с Юнги, этот же воздух вокруг вскипел. Тот лежал даже немного вальяжно, с наглой расслабленностью, будто это была его машина, его дом, его город и его личный водитель Чон Хосок. Без шляпы в очередной раз куда лучше, серая, в крупной россыпи красных бутонов рубашка расстёгнута почти до пупка, одна рука закинута за голову, а кудри, отчётливые завитки, от неаккуратного обращения падали на лицо и прикрывали уши больше обычного, и его взгляд – под постоянным впечатлением и в то же время будто впечатлить его уже ничем не удастся, эмоция, утонувшая в себе самой. Хосок огладил его голую щиколотку, потом схватил её и подтащил Юнги к себе за ногу. Тот без слов рассмеялся и смеялся долго. А потом вдруг из ниоткуда, как чёртов фокусник, достал бокал у Хосока перед глазами. Всего несколько секунд спустя Хосоку удалось распознать этот сосуд. Квадратный бокал из ресторана, тот самый, из которого он пил меньше часа назад. Догадаться было не сложно. — Как ты?.. — О, не спрашивай. Но он же тебе понравился? Дарю. Это подарок. Юнги и смеяться перестал, хотя настолько неполный сервиз должен был бы выглядеть смешно, вот только он был до глупого серьёзен. Разве мог не принять Хосок этот своеобразный подарок? Он взял стеклянную ножку с непривычной себе осторожностью, на которую был способен только в исключительные моменты, и то трезвым, а потом поставил бокал на крышу машины. Тогда Юнги, довольный принятием дара, мягко склонил голову и запел. — E vola vola si sa, sempre più in alto si va, – шелково сошло с губ, в отличие от оригинала, медленно и протяжно. – E vola vola con me, il mondo è matto perché… Хосок подумать не мог, что Юнги красиво поёт, а если учесть его вкус к музыке, выходило соблазнительное джазовое комбо. Однако в голове у Хосока были далеко не песни, чего не скажешь о Мине. E se l'amore non c'è Basta una sola canzone Per far confusione fuori e dentro di te Он больше не пел, но позволял мелодии стремительно заполнить голову, пока его целовали и тащили в дом, и быстрее, чем мог бы заметить, он оказался снова у стены. Дверь захлопнулась, он снова угодил в ту же ловушку, и обрывки ночи легли на его лицо сквозь опущенные рейки жалюзи. Ему было холодно и в то же время так жарко, что тело брало ознобом. Пусть это всё поскорее пройдет и закончится. Нет, пусть растянется на всю ночь. А лучше, чтобы… В кармане брюк навязчиво завибрировал телефон, но вырвал Юнги на поверхность рык Чона, прямо в плечо. Мин сжал руку в его волосах слишком сильно и пришлось отпустить, чтобы взять трубку. Тут же снова послышалось недовольство, и ещё какое-то время его губы не давали ни сантиметра свободы, а он в том же заразительном порыве отвечал на все поцелуи, хоть ему хотелось Хосока за это придушить. — …босс? Неловкость повисла в телефонной трубке, и Юнги с придыханием оторвался, припечатывая свободную ладонь к чужому лицу. Над его головой ударил кулак, но звонок был важный. — Говори быстрее, – он сам не узнал свой трогательный голос, но быстро разозлился. — Ну! Только тогда на том конце спохватились. — Есть информация. Хорошие новости. Не телефонный разговор. Юнги смеётся, запрокинув голову, и в черепной коробке снова льются слова песни. А потом он стонет – Хосок до побеления кожи сжимает его бок очень собственническим, полным нетерпения жестом, и Юнги сдаётся. Ладно, всего ещё одна ночь. — Я буду. Сегодня. Он бросает трубку, а вместе с тем и телефон, прямо на пол, отпихивая его ногой, и податливо откидывается на белую стену, впитывая в себя чужой запах и пробудившиеся ароматы ночи.

***

Это было больно. Чонгук мычит в плечо Чимина, когда его короткие ногти с чувством царапают спину, а потом впиваются в кожу в места краснеющих полос, заставляя лопатки напрячься, дёрнуться, но не остановиться – Пак продолжал, в каком-то одержимом желании снять с него кожу. — Ещё. Чимин мычит под ним, выворачивает спину, откинувшись на подушки и рассыпав по ткани взмокшие волосы, содрогнулся от жара, из-за чего проступили под влажной кожей ключицы. — Ещё, ещё, ещё, ну же. Всё это звучит так безоружно, малосильно и даже слёзно, на грани спонтанного, самовытекающего наружу всхлипа, что Чонгук на секунду теряется, замирает над ним. Что-то в Чимине кажется ему неестественным, обезнеженным, а может даже отталкивающим. Он тянет руку, хочет убрать волосы с чужих глаз и заглянуть в них, понять, в чём причина, пока Чимин отвлекается на отдышку. — Что такое? – собственный голос в полумраке спальни звучит безжизненно и тревожно, под стать ситуации. Их секс похож на что-то вынужденное, и Чонгук хмурится от своих мыслей. В ответ прилетает бесцветный вопрос: — Почему ты остановился? Кажется, Чон даже не сразу его услышал, но Чимин поднялся на локтях и их взгляды пересеклись. Собственная протянутая рука повисла в воздухе. Чонгук тонул в неясности и холодном огне чужих глаз, ему так и не нашлось, что ответить. Отрезвил его лёгкий, слабострастный хлопок по лицу, ладонь Пака была почти ледяная. Это стало заметно, когда он схватил его за подбородок. Несколько секунд они изучали друг друга. Чонгук – со скрытой тревогой, непониманием и немым вопросом, но Чимин смотрел мимо него. Он думал о своём, и взгляд его растекался, расфокусировался, охватывая всю комнату разом, и та плыла перед глазами смытым образом в отражении лужи. Но понадобилась всего секунда, чтобы этот взгляд свести к Чонгуку, протыкая его глазницы насквозь. Его разом перевернули и оседлали. Излюбленный приём, к которому Чонгук никогда не привыкнет и продолжит сковываться, прямо как сейчас. Его грудь царапают до резкой пронизывающей боли, несомненно, это было сделано специально, и он на вдохе глотает вскрик. На его шее смыкаются ледяные пальцы, тонкие и крепкие, цепкие, как стальные кандалы, свойственные только ему, Чимину. Он берёт всю инициативу на себя. Почему сейчас задыхающийся Чонгук не вызывает у него никакого сочувствия? Словно утопающий в бочке щенок. Воспоминание об отце пришло само. Одной весной их домашняя сука, немецкий дог по кличке Лил, понесла. Когда она родила четверых щенков, один из них был совсем мелким, с нарушением позвоночника. Он не мог ходить, то есть, совсем не мог, только двигал передней лапой. Пожалуй, Чимину ещё никогда не было кого-то так жаль. Тогда его отец взял щенка за холку и вынес во двор, а там бросил в бочку для полива, закрыв её крышкой. Чимин слышал, как ворочается в воде маленькое тело, новорождённых лёгких не хватало ещё даже для разборчивого скулежа, звуки быстро стихли. А Чимин запомнил урок на всю жизнь. Слабые умирают первыми. Его планы нарушили, кто-то перешёл ему дорогу, и только вчера с ним разорвала контракт большая шишка. Нет товара – нет доверия. Нет доверия – нет связей. И это не последнее, чего его лишила одна пропажа ресурсов. И чего ещё лишит. Положение у него весьма напряжённое. Что же, он потерял одну лапу? Вот так легко? Только вот Чимин уже давно не щенок, и когда кто-то хватает его за лапу, он способен отхватить голову одним укусом. Всё или ничего. Под пальцами выпирал кадык Чонгука, и Чимин придушил крепче, вдавливая косточку внутрь, вжимая извивающееся под ним тело глубоко в матрас. Его силы хватало, чтобы удержать не маленького Чона, бёдрами крепко схватить его торс. Это было больно. Горло горело, резало так, будто в него воткнули лезвие бритвы и заставили сглотнуть. В глазах решительно темнело, но Чонгук отказывался сопротивляться, всё ещё рассчитывая на чужое благоразумие. — Тише, малыш. Не дёргайся. Видеть, как Чонгук хрипло стонет, опасаясь ему перечить, было выше всех желаний Чимина. Рассвет был ещё не близко, стояла примерно середина ночи, Луна горела в эпицентре неба. Её свет щедро обливал и без того светлую спальню, так что стены едва ли не светились изнутри, совершенно голые, просторные, в их окружении хотелось обнять себя за плечи. Открытые окна впускали в спальню далёкий шум автотрассы, но стоило прислушаться, и он становился ближе, прояснялся, пока помимо него ничего больше не отзывалось. Лишь по паркету незаметно шуршал тюль, тронутый ветром, а он всё наплывал и наплывал, выгоняя тепло наружу. Чонгук не спал и сна не чувствовал, во всём теле дрожала тревожная бодрость, не давала векам опуститься. И в то же время, он не мог заставить себя подняться, чтобы просто налить воды и заполнить ей пересохшее горло. Покой, который приходил к нему рядом с Чимином, вдруг покинул душу. Чем дольше они вместе, тем сильнее хочется обратно, домой, и ещё сильнее беспокоит то, что Чонгук ничем не может объяснить это чувство. Рука тянется к шее, он не может видеть, но знает – там, скорее всего, остались синяки, что расцветут к утру. Перемены в настроении Чимина были отчётливее, но им не было явных причин. Явных для Чонгука. С ним на эту тему даже не разговаривали, и от этого появилось убеждение – «тебе просто кажется». Всё это из-за Тэхёна. Зачем он решился на эту встречу? Что им двигало вообще? Точно не здравый смысл. Многолетняя разлука накладывает на людей отпечаток гораздо более яркий, чем кажется им до встречи. Только тет-а-тет видишь те изменения, только тогда стираются представления. И если раньше Чонгук позволял себе задуматься, то сейчас мысли не уходили дальше чужого имени. Он не хотел больше думать. Не хотел представлять. Но что, если он поторопился? Что, если стоило Тэхёну дать высказаться? Может, расскажи он Чимину про эту встречу, сделалось бы легче, но Чонгук продолжал молчать. Это ещё одна необъяснимая вещь внутри него. И таких накопилось уже с десяток. Одни вопросы и никаких ответов. Одни противоречия, от которых хотелось только укрыться и больше никогда не столкнуться с ними. Он сам не замечал того, что всё глубже закрывается в себе. Очередной нахлёст тревоги вынудил его подняться, бесцельно обойти комнату кругами. Будить Чимина он хотел меньше всего и ушёл на кухню. Лоснилась под луной глянцевая столешница, но на этом всё. Остальные предметы замерли. Бездыханные, чучельные тени. На мгновение мебель показалась картонной, набитой плюшем, совершенно ненадёжные макеты. В ушах что-то зазвенело отголосками давних лет, и по телу прокатился страх. Только бы не разбудить Чимина, иначе он будет зол. Чонгук отвернулся и ушёл в ванную, закрывшись там. Что ты ходишь? Просто вернись в спальню и закрой глаза. Притворись спящим, не зли его. По привычке он сел прямо на пол, не чувствуя холода плитки в сравнении со своим ледяным телом. Он был в одних домашних брюках. Всё не смыкая глаз, нырнул лицом в горсть из своих ладоней. Не нужно было носить письмо с собой, чтобы его помнить. Последнее письмо Тэхёна. «Нам нужно поговорить. Прошу тебя.» Больше у Чонгука не будет ни единого шанса, он последний упустил. И всё почему? Потому что сам себя обмануть пытался, а истина, как всегда, открылась в тишине, в отсутствии всякой театральщины.

***

Если Чонгук, впадающий в задумчивость, превращается в самого безобидного, даже пугливого человека на земле, то о Чимине можно сказать с точностью обратное. Каждое своё врождённое и приобретённое качество он мог превратить в абсолютное оружие. Именно поэтому он уехал из дома среди ночи, оставив Чонгука совсем одного. А может, и потому, что его поведение выводило Пака из себя ещё больше. Сильнее всего остального он презирал в людях только полное отсутствие контроля над своими эмоциями. Но это же заставляло его искать причинно-следственные связи – привычка доводить всё до логики. Ведь не могла так повлиять на его Чонгука всего одна встреча с Ким Тэхёном? Пак самозабвенно натирал кий мелом дольше положенного, и взгляд его застыл в пустоте. Две ночи подряд были бессонными, и вот, третью он и то проводит в баре Юнги. Как ни крути, а бильярд он делал под себя – а значит, лучше всех. Одиночная партия помогала Чимину расставить мысли по полкам и рассортировать по алфавиту. Было тихо, пусто на удивление, в этот весенний день Чимин был предоставлен самому себе – с его приходом последние люди из бара ушли. Удар. Ну и сколько же у него шансов проиграть в борьбе с самим собой? Помни, Чимин, ты не можешь проиграть, если контролируешь обе из сторон. По столу гремит тяжёлая россыпь, бьётся о бортики, один шар падает в лунку и исчезает в пропасти. Говоришь сам с собой? В самом деле? Нет, не настолько ты отчаялся. Курить хотелось страшно, но Чимин держал себя, пока желание не пропадёт само. Иначе он даст себе волю. Прицел. Новый удар. Два шарика в лунке. Виски на вкус был почти острым, и горло резало. Напиток не ложился так мягко, как всегда, а пронизывал грудь разрядом тока, заставляя к себе привыкать. Пак смотрит в пустой стакан и слушает тишину, долгую, бесцветную. Когда он в последний раз позволял себе остановиться? Не вспомнить. Что ж, и здесь он ненадолго. Потому что движение сильнее любой твердыни. Вода камень точит. Чимин усмехается своим мыслям и ставит пустой стакан с остатками льда на бортик стола. И вдруг что-то покалывает в затылке, это предчувствие чего-то, осязание, и мгновение растягивается почти до целой секунды, а потом он одним рывком оборачивается. Рука отточенным движением хватает пистолет и вскидывает перед собой на стальном прицеле в темноту. Чимин почуял его каждой клеточкой своей спины. Взгляды едва ли не звенят на пересечении, словно две взведённые шпаги. Удар, перекрестие, искра. Он, не изменяя себе, пришёл в чёрном, и здесь был ещё темнее на контрасте с Чимином, что всегда носит светлое. Ким Тэхён ни капли не испугался щелчка предохранителя, более того – он не обратил на него внимание, отдавая предпочтение самому Паку. Они… давно не виделись. Настолько давно, что курок вряд ли будет спущен хотя бы сразу. — Не будь уверен, что я не выстрелю, – читает мысли. — Я не уверен, – абсолютная правда. Тэхён выглядит угрожающе, когда стоит с полуопущенной головой, при этом вскинув взгляд. Но если знать его достаточно хорошо, то можно распознать только осторожность и очевидное к Чимину недоверие. Он выше его на голову и всегда прямо держит спину, как вытянутая на ветке ворона. Голова немного набок, беспорядок в волосах. Чимин бегло окидывает его взглядом, но Тэхён смотрит неотрывно, будто проявляет искренний интерес. Это и не исключено. Человеком он был всегда предельно прямым. Даже с теми, кого вообще не хотел видеть. Это забавно. Чимин снова притягивает взгляд к его бесконечным глазам и вдыхает проникший в зал чужой запах горькой одинокой лилии и цедры с непонятным осадком пыли на губах. Морщит нос. Какой бы запах ни носил Тэхён, всё это было до тошноты знакомым и неприязненным. Тут он рискует подойти и останавливается в нескольких сантиметрах от вытянутой руки с чёрным оружием. Похоже, его уверенность только крепчает. Или же ему просто нечего терять? Глупости. Каждому человеку на самом деле есть, что терять. Чимин роняет смешок и весьма сардонически поднимает дуло к потолку, убирая, и с этим же поворачиваясь к Тэхёну спиной. Так он делал, когда искренне считал, что вреда от оппонента не больше, чем от пыли на ботинке. Щёлкает оружие в кобуре, а игра на бильярдном столе продолжается, будто бы и не останавливалась. — Я знаю, что ты ехал за моей машиной. Ким отвечать не спешит, и тишина с его присутствием сгущается. Он казался здесь совсем чужеродным, как выросший среди поля для гольфа серый сталагмит. Когда зрительный контакт прервался, Тэхён начал осматриваться, припоминая, как давно не был в этом месте. В последний раз, когда он заходил, «Джексон» имел другое название и более пустой, небрежный интерьер с белыми кирпичными стенами и росписью как у одного казино в Мадриде. Авторства Поля Дельво, помнится? Не суть. Юнги даже в копию вкладывал часть себя самого. Тэхён с самого детства удивлялся, насколько Юнги близко искусство, и насколько тот хочет с головой в него окунуться. Теперь на месте прежних узоров были новые, по мотивам покойного Мишеля Баскии. Скорее всего, написанные в юбилей его смерти. Изменился и запах – чувствительный нос Тэхёна слышал устоявшийся шлейф крепкого алкоголя и табака, помимо этого выделялся еще образовавшийся на ровном месте аромат амбры и масла макадамии. Но вот источник сладко-цитрусового запаха-приманки он нашёл сразу – Чимин. В тёплом полумраке зала сделалось уютно, спокойно, и Ким подтащил к себе ближайший стул, но не сел. На столе ещё лежала кем-то оставленная колода карт и несколько салфеток. Странно, что совсем не было людей – оставаться наедине с Паком, хорошая ли это идея? Но любая мысль становилась ничтожной на фоне их первой и последней встречи с Чонгуком. Если честно, Тэхён до сих пор не мог переварить, не мог нормально воспринять тот факт, что они виделись. Что это был тот самый, и что он не хочет его принимать. Признаться, Тэхён даже мысленно боялся повторить произошедшее, поэтому такая реакция его сознания не удивительна. Не столько головой, сколько рефлекторно, по велению сердца, если так возможно, он пришёл сюда, чтобы что-то сделать. Что? Да что угодно. О, если бы он хотя бы на секунду задумался о том, что делает, то никогда бы даже не вышел из дома. — Ради чего ты рискуешь? – пауза была недолгой. – Дай угадаю. Этот протяжный, как патока, вопрос, застрял у Тэхёна в горле, и он не хотел, чтобы Чимин гадал. Не хотел, чтобы он произнёс это, но не успел ничего сказать. — Чонгук? Отчётливо скрипит спинка стула, сжатая сильными пальцами Тэхёна, но в унисон звучит удар шаров, заставляя дёрнуться. Чонгук рассказал ему про их недавнюю встречу? Насколько они стали близки с Чимином? И насколько далеко теперь друг от друга. Чимин на него не смотрит, но в воздухе всё равно держится эта улыбчивая издёвка. Беспокоишься, что он тебя отверг? Интересно, чего же ты ждал? Но вместо вопроса прозвучал лишь очередной толчок кия. — Скажи мне, что произошло… Произошло тогда? – неожиданный в своём тихом, уравновешенном спокойствии вопрос, так непохожий на Тэхёна нынешнего. Не ссорься с Чимином хотя бы сейчас. Он – единственное твоё связующее с Чонгуком. Он бесшумно выдохнул. — Произошло когда? — Ты понимаешь, о чём я говорю. — А что-то произошло? Разве? Тэхён почти дёрнулся, но остался неподвижен. Чтобы его задеть, не нужно было прикладывать особых усилий. — Какой сейчас год, Тэхён? Он нахмурился. — Две тысячи пятнадцатый. Я не понимаю, к чему ты клонишь. — Две тысячи пятнадцатый год. И ты одиннадцать лет не задавался вопросом, что произошло. О чём ты спрашиваешь, Тэхён? Что произошло до или после того, как ты сбежал в Италию? – этот неосуждающий, истомный, даже утомлённый голос низводил присутствие Тэхёна до самой незначительной вещи в этом мире. — Что произошло в течение двух лет после этого, когда я был с Чонгуком? Или что произошло многим позже? Что произошло за последние два месяца или что происходит прямо сейчас? Если я расскажу, Тэхён. Решит ли это хоть что-нибудь? Чимин снисходительно обернулся, смеряя Тэхёна взглядом, наполненным безупречного наслаждения, стоило наткнуться на потемневшие от злости глаза. Ты сделал всё, что мог, Тэхён, мне жаль, но твоё время ушло. От одного вида этих глаз что-то в горле перехватило. А потом понадобилось сделать всего два шага, чтобы оказаться к Паку впритык. Развернуть его к себе лицом получается с неожиданной лёгкостью, и уже на этом моменте руки сковало неясное напряжение, но Тэхёну не нужно привыкать с таким бороться. — Прекращай свой никудышный цирк, – цедит сжатым от злости голосом. – Я хочу знать, что произошло. И я догадываюсь, что ты имеешь прямое к этому отношение. Их резкая близость Чимина отнюдь не тревожит – ни сжатые по обе стороны от него чужие руки, ни горячее дыхание, которое он чувствует, от которого повышается соблазн спустить чёртов курок. Но он может убить Тэхёна и иначе, при этом даже не придётся останавливать игру. Удобнее перехватывая кий поперёк, Пак толкает им чужую грудь, отпихивая от себя, и быстро меняет их позиции местами. Теперь Тэхён в ловушке, прижат к бильярдному столу, вынужденно изогнув спину, пока в один из позвонков больно врезается борт стола. Но сколько бы он не ждал ответа, Чимин на него и не взглянет, выстраивая кий поверх его лица, так что можно было ощутить резкий росчерк воздуха, наклоняясь совсем близко, выдерживая дистанцию в несколько сантиметров от него. Лицом к лицу. Слишком тесно. Он давит на Тэхёна собой, чтобы тот не мешал ему делать ход, и тот невольно чувствует на своей груди холодное касание украшения с чужой шеи, вскоре до его щёк дотрагиваются и волосы, прожжённые блондом, красиво отросшие, так, что Чимин мог бы собрать их в хвост. — Я имею прямое к этому отношение, Тэхён. В отличие от тебя, – его лицо аккуратно опускается, едва не расчерчивая носом на щеке Кима осязаемую линию, но останавливается ровно в половине миллиметра. В этом промежутке кипит воздух, Тэхён поднимает взгляд к чужому, но поймать его не удаётся. — Что ты ему наговорил, Чимин? Что ты сказал ему обо мне? Я ведь просил… — «Наговорил», – певче перебивает Чимин. – Какое вульгарное слово, не находишь? Наговорил, например, о том, что «никогда не брошу тебя»? Тэхён сжимается, и тогда он напирает сильнее. — Или о том, что «я вернусь следующим летом»? «Обещаю, что приду». «Обещаю». Что из этого, Тэхён? Чимин бьёт по белому шару громче обычного, забивает, не глядя, и Тэхёна берёт короткая дрожь от этого удара. А может, вовсе не от него. Тело становится слабым, а голос звучит ещё тише, загробно: — Что ты сказал ему одиннадцать лет назад? — Правду. Чимин хочет выпрямиться, потому что шаров на столе больше не осталось, но гнев Тэхёна успевает быстрее. Партия не окончена. Он толкает Пака в грудь бесцеремонно и грубо, волчьим взглядом изъедая ему глазные яблоки. — Сдаётся мне, правдой это не было и подавно. — Не приближайся к Чонгуку, Тэхён, – прямой приказ. Тэхён понял, что это значит. Чимин тоже зол, и здорово зол, несмотря на напускную беззаботность. Стал бы он скрывать гнев, не будь в нём страха? — Иначе? Снова отправишь меня за решётку? — В облачное хранилище. Взгляд Чимина ожесточился, вот-вот, и он откроет своё истинное лицо. Но до этого доводить не стоило. Не сейчас. Тэхён стынет как под веком слеза, тухнет по щелчку. Лучше уйти. Сейчас лучше уйти. Есть иной путь. И он принимает любой ответ на себя, даже ожидая, что ему кинут в спину осколки слов, когда обходит Чимина и стремительно удаляется из бара, отбивая прощальный марш высоким каблуком. И Чимин в этот закрытый со всех сторон гроб, которым стал Тэхён, больше не бьёт, знает, что может и пораниться, а всё чего ради? Это не то, что интересует его сейчас. Что он ещё знает? Откуда знает? Неужели понял всё лишь по этому полувзгляду в Вашингтоне? Или там произошло что-то ещё, прежде чем Чонгук вылетел в зал, бледный, как восковая свеча? Или они… виделись? Чимин стиснул кий до побеления костяшек. Они виделись. Ну конечно. Ким не дурак, чтобы идти сразу к нему, к Чимину. Губы трогает лёгкая улыбка. А может, всё-таки дурак, что вообще решил сюда прийти. Но навеянное торжество быстро уходит, за ним и улыбка – он кривится от неминуемой ярости. Они виделись. Они виделись снова. С треском гремит об стену и бьётся на полу отыгравший партию кий.

***

Ночь близилась к своему завершению, на небе замер серый холодный свет без намёка на солнечный круг. Дождя не было, хотя Тэхён его ждал. Как никогда не ждал. Но воздух оставался сухим вот уже пару дней, а это значило, что сезон дождей тоже подходит к концу. И, возможно, его не будет до самого лета. Пришлось уехать от «Джексона» довольно далеко, в призрачной паранойе петляя по дворам, чтобы укрыться от возможной слежки. Но уехал Тэхён не от страха. — Твою мать! Упираясь лбом в руль, он барабанил по нему ладонью, стараясь унять злость. Ругательства выходили в долгое, измученное раздраженностью мычание. Пальцы сжали кожаную обшивку, грозя раздавить, и тут же разжали, чтобы этого не сделать. Эмоции горячим потоком струились по всему телу, отдавая спазмами в разных точках. Так нельзя. Он буквально ничего не добился этим диалогом. В очередной раз, Тэхён. На что ты всё время надеешься? Времена давно другие. — Перестань ходить вокруг да около, чёрт тебя… Тут он распахнул глаза. Разве можно всё оставить так? Ни в коем случае. Он должен узнать. А значит, поедет туда сам, к самому близкому для Чонгука человеку. Заканчивая церемонии и вытирая лицо, Тэхён берёт себя в руки и заводит машину. Не дожидается разгона и срывается с места. Он едет в Инчхон. И уже на выезде из Сеула Тэхён понимает, что это даётся ему с трудом. Он тормозит, сбавляет скорость почти до минимума, и благо, в это время почти нет машин, никто его не подгоняет. И он медленно ползёт по трассе, небольшими перебежками от знака к знаку, ссылаясь на то, что тянет время на самом деле специально. Сейчас ведь ещё и семи нет. Кто ждёт гостей в такую рань? Тэхён не был в Инчхоне несколько долгих лет. Ни разу. И по этой дороге не ездил с тех пор. Но даже сейчас, повернув голову к туманному окну, он вспоминает. У него никогда не было своего велосипеда, но кататься Тэхён умел и любил – научил его Чонгук. И тогда он изредка занимал велосипед Юнги, только если приключение планировалось действительно длинное, на какое расстояние не увезёт его даже Чонгук. Тогда тоже было утро, и почти такое же, как сейчас – туманный, блеклый, сонный час. И их первая совместная поездка в Сеул. Совсем одни, вооружённые рюкзаками, с крепкой надеждой на то, что никто из них не пробьёт сегодня колесо. Забавно, но так и произошло. Мысли материальны. И забирать их ездил, конечно, дядя Виен, сразу как услышал их перепуганные голоса. Звонить пришлось из телефонного аппарата на какой-то очень многолюдной улице. Но даже несмотря на всё это, день остался в памяти одним из лучших. Они тогда видели Сеульскую телебашню (хоть и очень издалека) и несколько больших фонтанов, названия которых было не запомнить, уличных художников, реставрацию старой церквушки и потерянного пекинеса. Едва было не принято решение забрать его с собой, но хозяин нашёлся. Тэхён не сразу опомнился – ему почти показалось, что всё это было всего неделю назад. А на самом деле, это было так давно, что уже почти и не кажется правдой. Во всяком случае, сейчас Тэхён здесь абсолютно один. Всю оставшуюся дорогу он старался не смотреть в окно. Так, думалось, время потечёт быстрее, но на нём по-прежнему висело это проклятие. Солнце неторопливо поднимается из-за своей посмертной черты и заполняет небо. Становится будто бы не так одиноко. Даже начинают петь птицы. Хотя Тэхён слышит лишь кряканье уток, потому что проезжает через мост, рядом с озером. Два селезня и одна пшенично-рыжая самка. Он делает остановку, чтобы их покормить. Потом проезжает долгую пустующую территорию фабрики, с некогда полными рядами контейнеров. Тэхён взял с себя обещание, что следующая его остановка будет последней – у дома дяди Виен. Но его ждало ещё одно непреодолимое препятствие. То, о чём не вспоминалось уже несколько дней. Обсидиановая стена, сказал бы Тэхён метафорично, но на деле – всего лишь набережная. Он проезжал узкую дорогу, ограждённую перилами от спуска на холодный песок. А там прибой. Спокойный, тихий прибой. Вот и встретились. Прости, я опоздал. Неслышно покалывать начало сердце. Я приду. Обещаешь? Обещаю. Тэхён бьёт по газам, но не вписывается в короткий поворот перед домом, и машину, слишком громоздкую для здешних улочек, заносит. Какая-то женщина машет ему рукой, взывая к разуму, но Ким ожидаемо не повёл и бровью. Вместо этого он испуганно таращится на входную дверь, в ровно одном доме от него. Она выкрашена в благородный синий, но вывеска всё та же, и оконная рама ничуть не изменилась. Тэхён сразу узнал эту дверь. Реставрационная. Даже не попадая внутрь, он точно может сказать, что внутри всё будет так же. Длинный коридор, а за ним большой зал, где творится волшебство. Оттуда выход в мастерскую, а с другой стороны кухня, которую всегда держали за двумя дверьми, чтобы лишние запахи не перемещались из комнаты в комнату. Казалось, он помнит даже эти запахи. Тэхён сам не замечает, как вдавливает педаль в пол, и машина с визгом срывается с места, но он выворачивает руль и уезжает прочь от дома. Наверное, лучше начать с магазина. Он не может приехать с пустыми руками, так ведь? И совсем неважно, что на заднем сидении уже лежала бутылка хорошего итальянского вина и несколько закусок. Лучше он просто купит что-нибудь ещё. Продуктовый, о котором он думал, находится на том же месте. Это хорошо, иначе был бы риск заблудиться. Припарковавшись в рядах небольших разноцветных автомобилей, Тэхён зашёл в магазин и его обдало приятной, хоть и искусственной прохладой. Только сейчас он заметил, как было душно, но руки его оставались ледяными до самых косточек. Первые несколько минут он ходит между стеллажей с опустевшей до свиста головой. Когда проходит мимо клубники, автоматически берёт небольшой лоток. Когда-то, помнится, они с Чонгуком и Джином на этот лоток три недели копили. Тэхён больше не думает и берёт три. Помимо прочего, решает взять и что-то сладкое. Ну конечно, разве можно обойтись? Эту хозяйственность и гостеприимность привила ему родная страна. Но лёгкость его духа и зацикленные попытки освободить уставшую голову трещат по швам. Он останавливается, и из рук чуть было не сыпется три лотка с ровной клубникой и пирожные, которые он взял по дороге. Сокджина он узнаёт сразу. Лицо и осанка у него уставшие, немного припухшие от раннего утра и, возможно, бессонной ночи, но глаза всё те же. Он вырастает из ниоткуда (Тэхён готов поклясться) и останавливается в метре, перехватив корзинку с продуктами в две руки. Ему требуется почти половина минуты, чтобы распознать незнакомца. Поначалу человек перед ним кажется притягательным, вызывающим вежливую улыбку и удивление, но вплоть до того момента, пока Сокджин не узнаёт Ким Тэхёна. Добродушное изумление меняется поражением, глубоким чувством ностальгии и сопровождается долгим, оторопелым выдохом. — Не может этого быть. Тэхён? Тэхён не сразу приходит в себя. — Привет, Джин. Но у Джина уже первое впечатление от встречи быстро смазывается. Он резче, чем хотелось бы, вспоминает, с кем говорит. И грудь заполняет неясное, подсознательное отторжение. Например, как когда глава твоей жизни перевалила за десять, но в ней появляется персонаж из второй. Смиренно забытый человек, за которым были закрыты двери. Во всяком случае, Сокджин может говорить только за себя. Ещё несколько секунд они изучают друг друга взглядами, привыкая к изменениям, а потом настроение Джина быстро меняется. И Тэхён с сожалением всё понимает. И принимает, кажется, даже преждевременно. — Зачем ты здесь? Зачем я здесь? — Почему в Инчхон? Я не ожидал, что ты когда-нибудь вернёшься. Хотя… много воды утекло. Джин так и не дожидается ответа. Он тихо выдыхает и отводит взгляд, будто Тэхёна здесь и не было, обходит его и продолжает свой путь в другой отдел. Логично подумать – никто из них не хотел пересекаться. Но в спину он слышит: — Я хотел с тобой поговорить. Много произошло за последние дни. Что-то возгорается внутри Джина, но он сдерживает порыв. Что за абсурд? — Поговорить? Со мной? Столько лет прошло, Тэхён, боюсь, что нам не о чем говорить. Тебя здесь давно никто не ждёт. Последние слова, которые с трудом вились на языке, Тэхён и те проглотил, глухо врезавшись горлом в напряжённый, болезненный комок обиды. Это то немногое, что могло глубоко ковырнуть его открытую рану. Ответить было нечего. Джин и не ждал. — Уезжай. Тэхён понимает каждое слово. Потому что он никогда не был противником правды, насколько бы горькой она ни была. То, что сказал Джин, пожалуй, самая чистая правда из всех. Тэхён приехал, думая, что возвращается в прошлое, но это совсем не так. Это было будущее. Будущее, в котором его нет. В котором его действительно уже никто не ждёт.