Ancora

Мы должны постоянно меняться,

чтобы оставаться собой.

Нет. Он не может всё бросить. Не может уехать. Не снова. Пусть его не ждут, пусть не приглашали, но он разберётся, что происходит, что произошло тогда. И только после этого, если его снова прогонят, он смиренно склонит голову и больше никогда не появится. Тэхён срывается с места, потеряв счёт времени, пленённый ступором, и впервые, пожалуй, он не чувствует обременительного якоря, привязанного к своим ногам. Теперь он решает точно, что должен догнать Джина. Джин забыл купить половину из того, что хотел, и виной тому эта встреча, к чёрту выбившая опору из-под ног. Что это вообще было? Похоже на дурацкий сон, но Тэхён никогда ему не снился, ни разу. Он даже не похож на того Тэхёна, которого помнил Сокджин! Тэхён казался чужим человеком. Джин даже не сразу заметил, как вспылил на него, но душа была не на месте, и понять бы, что её так гложет, но понимание не приходило. Может, не столько чужим он был, сколько казался через призму их последней встречи. Точнее сказать, последнего упоминания о нём одиннадцать лет назад. Действительно ли Джин не хочет его видеть? Настолько сильно? В поток его мыслей врывается ничто иное, как нос чёрной машины, с перепугу показавшейся целым танком. Гелентваген преградил ему дорогу прямо перед порогом дома. И из этой ужасно чёрной машины вышел точно такой же Тэхён, хлопнув дверцей. Серьёзно? — Теперь будешь преследовать меня? – хмуро спрашивает Джин. Если честно, ему сейчас совсем не до этих выкрутасов. Он хочет съесть бутерброд с сыром и увалиться спать до самого вечера. С этими мыслями он обходит Тэхёна дугой, как и его машину. Можно было бы сказать, что он угас к нему, потерял интерес, и волнение ушло, но оборачиваться так и не решился. В спину прилетело: — Мне нужно поговорить. Только поговорить. Я никуда не уеду, Джин. Его напористость удивляла. — Сомневаюсь, что наш разговор что-то решит. За прошедшие годы столько выводов было сделано. Столько решений было принято, – Джин не мог найти ключи в своей сумке-почтальонке и начинал раздражённо дёргать плечом. – А ты свой выбор сделал ещё тогда. — Какой ещё выбор? Да стой ты! Fermare! Che pecora testarda sei! — Смотаться к чёрту в другую страну и не вспоминать о нас больше десятка лет, Тэхён! – Джин не выдержал, вспыхнул, как горсть спичек, и зло ткнул пальцем тэхёнову грудь, упрекая открыто абсолютно во всём. Он соврёт, если скажет, что хотел этого. Злость была лишняя, но уже поздно. Тэхён отбрасывает от себя его руку. — Не вспоминать? Не вспоминать?! Что это значит, с чего ты взял?! Разве я мог так просто уехать и забыть? — Откуда я, мать твою, должен знать это? Одному богу известно, что в твоей голове, Тэхён! Я только вижу результат. Понятия не имею, что заставило тебя уехать тогда, но это уже произошло. И если бы тебя хоть немного заботили чувства, не говорю уже о наших, хотя бы чувства Чонгука, ты бы сделал всё иначе. Я прекрасно помню, что ты сказал «на прощание». И никакие разговоры тут не помогут. Не сейчас. Джин редко давал волю крику. Наружу вырвалась добрая четверть того, что оставалось до сих пор невысказанным. Оказывается, этот клубок хранился внутри даже у него. Проблема совершенно не в том, что Тэхён хочет всё исправить. Проблема в том, что он хочет всё исправить только сейчас. Теперь, не получая ответа, он заходит в дом и хочет захлопнуть дверь, и делает это с такой силой, что, похоже, бьёт по ноге Тэхёна слишком больно. Он подставил ступню между косяком, не давая закрыть, и от удара даже не поморщился. Вместо этого отбросил дверь так, что та с грохотом отлетела в стену. И глаза его больше не были такими тёмными, они горели. Сегодня всё должно было наконец выйти из тьмы. — Что заставило меня уехать? Я скажу тебе. Моя мать болела три с половиной года. Рак лёгких, Джин. Понимаешь? И тогда, одиннадцать лет назад, когда я ехал от аэропорта до больницы, я думал, что всё ещё можно изменить, а оказалось, что я еду прощаться. Но спустя столько лет это уже неважно, так ведь? Сокджин меняется в лице несколько долгих секунд, пока Тэхён делает паузу – выпускает с губ воздух, сдавивший лёгкие, но ком в горле остаётся. Он никогда, никогда и никому не рассказывал об этом. Даже Чонгуку. Он себе то сам не всегда признавался в том, что мама болеет. — Все эти одиннадцать лет я был уверен, что Чонгук не хочет меня видеть. Думал только – почему? Что я сделал не так? Где ошибся? Я был готов исправить любую ошибку, – Тэхён сбился, давясь воздухом, и опустил голову. Дальше он говорил тихо, так, что Джину приходилось прислушиваться. Они близко друг к другу, потому что Тэхён схватил его за грудки и вдавил в стену с силой нечеловеческой, так, что его костяшки продолжали белеть. — Знаешь, прозвучит это глупо. Но я там застрял. В том дне, когда видел его последний раз, потом – когда уезжал. Был такой сильный ливень, но рейс всё же не отменили. Я не просто навсегда запомнил, Джин – я живу в прошлом день ото дня. Снова и снова. Ancora e ancora… – слова стали неразборчивыми, и плечи ослабли. — Не так давно мы встретились… Чонгук сказал мне… Нет, нет, он вёл себя так, будто бы я бросил его. Ты считаешь, что я бросил его. Tutto era sbagliato. Клянусь. Всё это было не так. В тот день я и Чимин… Он ведь говорил что-то? Я хочу понять, что происходит… Просто хочу понять, Джин. Пожалуйста… Пожалуйста, – голос растерял силу, угас, дрожа как крохотный свет пламени свечи. Джин был в ужасе. Он был готов, что ему врежут и быстро взбодрился, столкнувшись с Тэхёном лицом к лицу, и встретив на месте него взрослого мужчину, упрямого, непреклонного, страстного, но теперь… Отчаявшегося и уставшего. Но это был всё тот же Тэхён. Сейчас он должен решить для себя одну вещь. Мог ли этот человек даже тогда бросить того, кем откровенно дорожил, и больше никогда не вернуться? Его фигура дёргается, в который раз прерывая размышления. Тэхён отходит на добрый метр и прикрывает рукой лицо, встав боком. Кажется, наговорил лишнего. Теперь оттаивает и сам Сокджин. С чужой хваткой его отпускает и тревога, и злость, и отторжение. Это говорит о том, что он ему верит. Или хочет верить. Отец всегда учил его тому, что у каждого человека должен быть второй шанс. Конечно, Джин не вправе его давать, но он может выслушать и помочь. Если даже Чонгук смог переступить через себя и выслушать, то и Джин должен. — Я помню, – начинает вполголоса, закрывает входную дверь, – как Чонгук ждал тебя тогда. Под ливнем, больше часа. Конечно, я знал о встрече, он сам рассказал мне. Но в подробности, как всегда, не вдавался. Я знал только – вмешиваться не стоит. Но ты так и не пришёл в тот вечер. Тэхён не отвечал, попытавшись назло себе представить, как ждал его Чонгук. Наверное, ему было холодно – первая мысль. И страшно. Страшно не от одиночества, а от нарушенного обещания. Страх не теоретический, предрассудительный, а наоборот – очевидный. А что может быть страшнее, чем реальность? Но Джин не ждал и продолжил. — Если тебе интересно, помимо слов Чимина от тебя больше не было никаких вестей. Слов Чимина? Тут Тэхён заметно оживился, поднял голову, прислушался, и от Джина это не ушло. — Он рассказал несколькими днями позже, – неуверенно, – как встречал тебя перед отъездом. Уж конечно, ему было что сказать… — И? – Тэхён не выдерживал. — Ты попрощался. Грубо попрощался с нами. С Чонгуком. Мне не вспомнить, что это были за слова, но по ним понятно было сразу – всё кончено. Так он и сказал… Джин сделал перерыв на долгий выдох, скрестив на груди руки и до сих пор оставаясь в лёгкой куртке, хотя ему становилось жарко – этого он не замечал. — Мы все были там, и все давно смирились с таким расколом. Что ж, я так думаю. Но Чонгук… Только не он. Мне кажется, он до сих пор пытается понять, что сделал не так одиннадцать лет назад. Тэхён замирает. Злость охватывает его тело сокрушительная, но он берёт её в свои руки и душит на корню. Голову немного ведёт, и он опирается о стену, оседает, устало зарываясь пятернёй в свои кудри. На секунду даже забывает, что здесь не один. Для гнева ещё будет повод в другой раз. А сейчас время для правды. — Джин, я… Прости за то, что я скажу это. Но ты должен поверить мне сейчас. Боже мой, сложно себе представить, насколько сильно я боялся быть рядом с ним. Чонгук, он же… Как покинутый маяк посреди бесконечно долгого моря. И я думал: «Одна ошибка, и твоя лодка пойдёт ко дну, как и ты сам, Тэхён». «Будь осторожен, Тэхён». «Не дай ему и малейшего повода тебе не верить». Это была скорее трусость, я знаю. Lo so. Но я… Я люблю его. — Я дорожу Чонгуком. И именно поэтому эта трусость толкала меня к нему, но никогда, никогда не «против». Я сторонился лишь из желания быть ближе. У меня никогда не было предрассудков насчёт пола. Уже в свои пятнадцать я, может, и не чётко, но понимал, что делаю. И что чувствую. И я бы отдал всё, чтобы вернуть время назад и поступить иначе. Джин слушал терпеливо и тихо, ничем не выдавая своё присутствие, лишь под конец осторожно опустился на корточки. — Значит, всё то, о чём сказал Чимин… это? — Далеко от правды. — Но о чём же вы, в таком случае, говорили в тот день? Тэхён не ответил, а Джин и не настаивал. Вместо этого поднялся с пола, вспомнив, что они всё ещё в тёмном коридоре. — Идём в дом. — Джин… – Тэхёна почти не было слышно. — Ты всё это время не приезжал, потому что… Потому что ты боялся? – догадаться было несложно. — Боялся, что тебя будет слишком. Тэхён молчит. Значит, он попал в самую точку, а это не может не радовать. Потому что Джин хочет понять, это необходимо. Раз уж вышло так, что действительность встала с ног на голову. На секунду даже было чувство, что он вернулся в прошлое, вот только вместо Чонгука перед ним теперь Тэхён. И схожесть между ними не заметить невозможно. — Ты никогда не пытался узнать, что сделал не так? Здесь он вскинулся, поднял курчавую голову, но смотрел вовсе не на Джина, а куда-то в межпространство, останавливая взгляд на границе материальных предметов. Нырнул в воспоминания. — Я хотел. Тогда. Но это ни к чему не привело. Знаешь, его номер был недоступен, и все письма, что я написал, остались без ответа. Даже… В общем, все. Джин остановился, так и не закрыв витрину до конца – сегодня он уж точно не собирался работать. Что-то в словах Тэхёна его смутило, и он очень быстро понял, что именно. — Ты писал ему на домашний номер? То есть… Та квартира? — Да. Твой адрес я не вспомнил, а других не знал. — И звонил туда же? — Конечно. Что-то не так? — Тэхён, но Чонгук с того дня больше не появлялся в отцовской квартире. То есть, кажется, он ездил туда пару раз, со своей тёткой, но в основном разбором вещей и продажей занималась она одна, как единственный живой родственник и опекун. Сейчас сказанное Джином звучало как-то несвязно. О чём он вообще? Тэхён характерно свёл брови. Единственный живой родственник? Опекун? Что значит, больше не появлялся в той квартире? Всё встаёт с ног на голову, но теперь для Тэхёна. А Джин, понимая, что уже наговорил слишком много, только больше всё спутав, теперь осторожно замолчал, замер с ключами в руках, что-то обдумывая и в очередной раз приходя к выбору. В конце концов он обернулся и продолжительно посмотрел на Тэхёна. — Ты не знаешь, что тогда случилось? — О чём ты? И чужое лицо было таким, что тянуть с выбором было просто нельзя. Тэхён имеет право знать. На улице давно рассвело, и было принято распахнуть шторы, пропуская белый, чистый безлучный свет внутрь, дабы тот облил всю кухню, оживил каждую тень. Слова, произнесённые во тьме, разве могут быть правдой? Золотился витраж, оставленный на окне, багрянились бока гранатов в блюдце с золотой каймой. Посмотреть на эти переливы, и рождается вопрос – а есть ли им дело до того, какой ливень настиг вчерашний вечер? Будет ли война? А о тех, что были, есть дело? Сколько человек умерло, а сколько родилось? Тэхён завидовал этой беспечности. Безвременности существования. Ему ничего не хотелось, но Джин налил ему чай, и теперь оставил постукивать пальцами по ободку хорошенькой чашки. Наверное, винтаж. Приятный зелёный, пыльно-мятный цвет, прекрасная чайная пара. Кажется, в Китае популярен этот цвет… — Тэхён? Джину пришлось повторить его имя трижды. — Да? Тэхён только что попытался спрятаться в мысли о своей чашке. Предстоящий разговор заставлял его руки дрожать. Джин сел напротив него, и стол был настолько круглым и небольшим, отставленным к самой стене, под маленькими картинами и фото в рамках, что создавалось ощущение, будто они одни в этом мире. И этот столик – последнее пристанище. Как люлька с младенцем и котом на полотне Лауренса Альма-Тадема. — На самом деле, началось это задолго до того дня. Взаимоотношения Чонгука с отцом. Но, думаю, об этом ты знаешь? — Совсем немного. Чонгук не говорил со мной об этом, я мог лишь догадываться. — Я никогда не мог представить, какого это, жить так, когда твоя жизнь тебе не принадлежит. Чон Дживон, отец Чонгука, если угодно, был человеком железного порядка. Не знаю, по этой ли причине или по какой-то ещё, но общение Чонгука с кем-либо ему никогда не нравилось. Как, впрочем, и то, чем он любил заниматься. Тэхён помнит не хуже. Все эти мимолётные, но очень весомые, как опасно брошенный перед носом камень, моменты. Вечные догадки. Лишь со временем получилось собрать понятную картинку. — Чонгук однажды оборвал с нами общение… Незадолго до того дня. Тогда я звонил ему… И будучи подростком, думал, что понимаю его решение. Ну конечно, разве может остаться желание быть друзьями после того, что случилось? Хотя это была даже не моя вина, но я всё равно не могу до конца в это поверить. Чонгук, он ведь многое скрывал от своего отца, можно сказать, вёл двойную жизнь, и не раз попадался на этом. В тот день, похоже, была последняя капля. — Последняя? — Когда его отец стал чаще находиться дома, он оставлял у меня все те вещи, что были ему запрещены. Понимаешь? Это были всего лишь краски и кисточки, рулоны бумаги, цветные карандаши, тушь… Но мой папа, Виен, он ведь ничего этого не знал. И пока я был в школе, господин Чон приходил к нам домой. — Дядя Виен… Он всё рассказал? — Я не знаю наверняка. Но он отдал все вещи Чонгука. Что было дальше я, увы, не знаю, но догадаться не сложно. Я звонил, чтобы извиниться, но Чонгук бросил трубку. Теперь я понимаю, что не по своей воле. Он никогда бы не держал на меня зла. Джин делает длинный выдох – вспоминать оказывается нелегко. Перебирать давно оставленный в порядке вещи, покрытые пылью. Когда не думаешь об этом, кажется, что всё наладилось, что всё забыто и давно потухло, но стоит вернуться… — Мне не хочется говорить этого, но именно господин Дживон был инициатором затворничества Чонгука. Повисает болезненная тишина. Джин абсолютно прав. Дети всегда будут заложниками своих родителей, к сожалению или к счастью. Что это? Родительская ревность? Или навязчивая необходимость быть значимым в принятии решений ребёнка? О доверии не может быть и речи, а если нет доверия, остаётся принуждение. Ты сделаешь, как я сказал, не потому что это хорошо для тебя, а потому, что я так сказал. Но случайно Тэхён замечает, что озаботила его несколько другая вещь, парящая на периферии беспокойств и терзаний. Чон Дживон. Где он уже слышал это имя? Однако, он обещает себе подумать об этом потом. Сейчас нужно зацепить самое сложное. — Чонгук ждал меня тогда… И что было потом? Джин, казалось, тоже глубоко задумавшись, встряхнул головой, потом убрал волосы с лица, устало подпирая этой же рукой голову, будто бы та начала весить не меньше тонны. — Его забрал отец. Но они не вернулись в дом, вместо этого… Он посадил его в машину и увёз. Тогда я впервые увидел, как он поднимает на Чонгука руку. Но что-то мне подсказывает, это было не единожды. Тэхён дёргается – даже приглушённый, по-утреннему хрипловатый голос Джина звучит громко в его голове, заставляя выпрямиться и поднять голову. Вспомнить. Синяки на теле и лице Чонгука. — Я не успел ничего предпринять. Может, больше даже от испуга. Тэхён никогда не умел поддерживать кого-то, он скорее был из тех, кто умеет молча слушать и хорошо воспринимать. Знал он одно точно – от Джина в тот момент ничего не зависело и не должно было. Но сказал лишь: — Не думай об этом. Руки продолжали сжимать чашку слишком крепко, а глаза всё безуспешно искали покоя в плавающих на поверхности лепестках заварки. Это ощущение мотыльковой куколки. Что же будет дальше? Что он услышит, и готов ли он? Пожалуй, это неправильно, и скорее даже дико, но каждое маленькое, даже незначительное изменение в жизни Чонгука необъяснимым образом трогало и его, тэхёнову жизнь. Ничто не уходило бесследно. И лишь сейчас Тэхён почувствовал это. Движение с мёртвой точки. Отсюда и новый страх. Страх? — Легко сказать, Тэхён. Тебе ли не знать. Отчего-то оба они улыбнулись, почувствовав необъяснимое родство, пусть и длительностью в пару секунд. Но разговор должен был продолжаться. — Долго его не было. Я позвонил Юнги, а тот – Чимину. Дождя, наверное, уже не было, и мы, отчего-то взволнованные, поехали Чонгука искать. Как в каком-то сериале, честное слово. Зачем мы вообще решились на это? Ведь его не украли, он не сбежал и не потерялся, но что-то, что никто из нас тогда не мог объяснить, всё-таки тревожило. Поздно уже было, почти полночь, когда мимо нас пронеслась линейка машин – полиция, скорая помощь, и все в одну сторону. Мы, уж конечно, за ними. И прямо к фабрике. Знаешь, раньше их тут больше было, всё за складскими территориями, а на тот момент больше половины уже не функционировала. И та где-то на отшибе Инчхона… Сколько полиции там было. Оцепили всё, полностью, будто какая-то кровавая резня прошла. Я только и помню, как сирена била по ушам. Сначала мы издалека смотрели, и видно было, как из той фабрики выносят тела. Тело Тэхёна мёрзнет и замирает, он вскидывает взгляд и впивается им в Джина, но тот, погрузившись в воспоминания, этого не замечает. Странно, что Тэхён так переживает, ведь уже видел Чонгука живым. Но даже вскользь отколовшаяся мысль о том, что он мог быть под одной из белых простыней, вгоняет его в бесповоротный ужас. — Да не передать словами даже, что мы чувствовали в тот момент. Пока оттуда не вывели Чонгука. Господи, он был живым. Но… Он казался меньше, чем был на самом деле. Он… Я до сих пор не знаю, что произошло там, но когда я смотрел издалека, как его выносят на руках, я понял сразу, как сильно его изменила эта ночь. С тех пор он даже не менялся, знаешь… Но поправочка. Для Тэхёна, который знал другого Чонгука, изменения были на лицо. И при первой и второй их встрече это не укладывалось в голове, но сейчас всё становилось яснее. — Мы туда сразу подлетели, но не вышло подойти и на десять метров. Нас, всех троих, перехватили и посадили в машину, а оттуда развезли по домам. Что ж, удивляться нечему… Трое подростков одни, поздно ночью, рядом с местом преступления. Следующим утром нас даже допросили, и допрашивали ещё пару раз после. Но по их вопросам было невозможно что-то понять, а Чонгук… Чонгук ничего не помнит, – Джин замолчал, но потом едва слышным, померкшим голосом добавил: — Серьёзное сотрясение. Ну вот. Все раны вскрыты. Почти все. Старые корки отошли, оживляя плоть воспоминаний, но ни одно больше не кровоточило. Лишь отдавалось неприятным, беспокойным зудом и болью обнимало затылок. Нижняя челюсть Тэхёна была так напряжена, что её начинало сводить, пока не появилась дрожь, и он непроизвольно накрыл её ладонью, но и руки его трясло. Спокойно, Тэхён. Всё позади. Значение имеет лишь действительность, нынешняя временная точка на бесконечной линии времени. Прошлого нет. Лишь его громкое эхо. — А его отец? Он был там? Снова пауза. — Был. Погиб там же. Что? Тэхён на несколько секунд тупо пялится в стол, давая себе время осознать этот факт. Погиб? Что там было? Это же он и спрашивает вслух, но Джин лишь качает головой. Выглядит он как человек, который прямым образом в этом участвовал, и уже тогда смертельно замотался. — Сложно сказать. Всё, что я знаю, было в газетах, и писали там крайне скудно. Не хотели поднимать на уши тихий район? Пожалуй, что так. Там накрыли подпольный бизнес. Двое погибли при перестрелке ещё до участия полиции, кто-то оказал сопротивление и тоже попал под пулю. Остальных под арест. И чем они промышляли, как думаешь? У Тэхёна не было никаких догадок. В голове было пусто. Одна лишь просьба: «Говори уже». Джин печально улыбнулся. — Столько краденных картин в одном месте, Тэхён… От совсем безымянных пейзажей и росчерков до Лентулова, Моне… Ты понимаешь? Моне! Весь перечень опубликовали едва ли не в заголовках. Вот такая была находка. Куш. — А Чонгук? Поразительно. Это судьбоносное событие. Буквально чудо. Чтобы ворованное искусство держали в одном месте, это большая редкость, и вот так просто, как на золотом блюдце. Те люди вряд ли понимали ценность своего нажитого. Но Тэхён, честное слово, понимал, и информация о Чонгуке его волновала по-прежнему сильнее. — Чонгук, он… – у Джина тон голоса становится такой, что каждое его слово можно подвергнуть сомнению. — Как я уже сказал, он ничего не помнит. Я не знаю, Тэхён… Не знаю. Его увезли в больницу, он приходил в себя несколько раз, но полностью оклемался где-то неделю спустя… Мы… Нет никакого желания говорить это вслух, но Тэхён быстро догадывается. — Вы никогда не разговаривали с ним о произошедшем? Они оба понимают, насколько это неправильно. Даже Джин. Но всё равно стоит на своём: — Это слишком сильный стресс для подростка его возраста. И чем меньше мы касались событий того дня, тем быстрее он шёл на поправку. — С каких пор избегать проблемы – это идти на поправку, Джин? — Нам было по пятнадцать лет, Тэхён, Господи. Мы просто не знали, как помочь, если вдруг… Тэхён накрывает лоб рукой и поражается тому, какой тот горячий. Лучше заткнись, Тэхён. Кто ты такой, чтобы осуждать Джина? Он хотя бы был рядом. И всё равно в груди ритмично гремит подлая ревность. Она рвётся из желания быть тогда рядом с ним, вместе со всеми. Это то безвременное, бесполезное чувство обиды, которое не утекает вместе с уже прошедшим, а остаётся в тебе и напоминает в самый неподходящий момент. Но что случилось, то случилось, Тэхён, ничего уже не попишешь. Джин рассказывал ещё и ещё, по ходу припоминая всё новые детали, а Тэхён впитывал как губка. То, как они прятали от Чонгука все газеты, которые находили, чтобы он не думал о случившемся. Зачем? Ведь действительность от этого не поменяется. Чонгук никогда не говорит про отца. Никогда. И Джин даже не уверен, помнит ли он, что его даже уже нет в живых. И о том дне избегает любого разговора. И так несколько лет подряд. А что на самом деле? В его голове? В голове Тэхёна всё ещё крутился вопрос, где же жил Чонгук после, ведь он был еще несовершеннолетним – ему исполнилось всего шестнадцать. Из рассказа он понял – некая тётя Сора, у которой Чонгук прожил два года. И судя по лицу Джина, не очень радостных. — Почему? – резонный вопрос. Только два года, а что потом? — Понимаешь ли, у этой женщины были серьёзные проблемы с алкоголем. И с любовниками. Одному из них, похоже, Чонгук здорово не нравился, и он всё порывался ему влепить. И однажды всё-таки не выдержал, и тогда Гу дал ему отпор, за что получил ещё больше. В общем… Только ему восемнадцать стукнуло, он ушёл, не думая даже. Тётя особо и не беспокоилась. Зато Юнги она всегда нравилась, – на последних словах Джин вяло рассмеялся. — Хоть и уехал он той же осенью. Вместе с отцом. Тэхён тоже улыбнулся, вспомнив того Юнги. Вот уж кто не потерял себя во всей этой истории. — Чонгук пришёл в этот дом и больше никогда не уходил… Помню, это был ещё один дождливый день. Он с порога заявил, что хочет работать здесь, а с его волос капала вода на пол. В руках – один только рюкзак, Бог знает где побывавший. Он был готов работать без зарплаты, лишь бы ему разрешили остаться. – Джин при каждом новом слове тепло, и в то же время грустно улыбался, даже не стараясь вспоминать – всё шло само собой. – Будто бы кто-то был против. Мой папа его обожал. Вдруг Джин что-то вспомнил и вскочил, попросив подождать. Оставил Тэхёна наедине со своими мыслями. А вернулся уже с рамкой в руках, где небольшое фото содержало в себе восемнадцатилетнего Чонгука, который учится держать рубанок. Стрижка армейская (наверняка дядя Виен настоял, чтобы волосы не мешались в работе), руки, не привыкшие к силе, очки в чёрной оправе, большие и квадратные, спадающие на кончик носа, и очень сосредоточенный, сияющий взгляд. Будто бы в этот момент Чонгук понял, что в его жизни постоянна лишь любовь к искусству. Глядя на эту фотографию, Тэхён кое-что вспомнил. То, о чём Джин сказал ему в самом начале. И выпалил: — Эта фабрика. Что, говоришь, там нашли? Джин, ушедший в свои мысли, дёрнулся и ударил локтем столешницу, с негодованием её потирая. А потом взглянул на Тэхёна, на его кудрявую прядь, упавшую на лицо, и понял, что за весь разговор даже ни разу не поднял на него взгляд. А сейчас снова вспомнил, с кем говорит. — Полотна… Подлинники. Около двадцати штук. Кажется, ещё была мозаика. — Накрыли преступную группировку? Джин вдруг понял, к чему клонит Тэхён, и обезоруживающе выдохнул. — Да. И Чон Дживон был прямым соучастником. Не думаю, что играл главную роль, нет… Но и далеко не просто «ночной администратор Сеульской галереи искусств». Ещё одна часть пазла становится на своё место, и мысли замирают. Он помнит всё. Всё до каждого слова. Я не всё рассказал тебе про отца. Мне кажется, будет что-то плохое. Это то, о чём говорил Чонгук. Он был прав. Это длинная история, Тэхён, прости. Я всё расскажу, но не сегодня. Что он хотел сделать, когда встретится с Тэхёном? Возможно, пойти в полицию и всё рассказать. Ты придёшь? Обещаю. — Что? Джин не понимает, послышалось ли ему, а Тэхён вскидывает голову. Он говорил вслух? Лишь мотает головой. — Нет. Ничего. Секунду Тэхён думал, что его тело лишилось последних сил, но мгновение, и он вскочил, едва не опрокинув стол к чёртовой матери. И задавил своим взглядом Джина, что вжался в спинку своего стула. — Мне нужно поговорить с Чонгуком. Джин его понимает и не понимает одновременно. Он лишь хочет найти компромисс. — Тэхён, остынь. Тебе нужно понять, что для него эта тема очень болезненная. Он ни с кем не будет об этом говорить. Тем более – с тобой. Тэхён понимает и это тоже. С удивительной ясностью в своей голове. — Я придумаю что-нибудь, – как всегда, абсолютно честно. Потому что он не знает, что делать. Пока что. — Зачем тебе это? — Не могу видеть его таким. Не хочу, чтобы… Страшнее перемен может быть лишь то, что ничего никогда не изменится. Джин понимает одно – переубеждать Тэхёна дело гиблое. Только заметив во взгляде Джина сомнение, желание отговорить, он начинает ожесточаться, ощетинивается. Остаётся лишь поднять руки и сдаться. — Не торопись. Ты можешь всё испортить. Для начала, тебе нужно расскащатл Чонгуку о причине своего исчезновения. А потом… — Заново сблизиться с ним, – догадывается Тэхён. Тэхён хотел уйти, посчитав, что забрал и так слишком много времени, но Джин попросил его остаться. Это были самые незаметные несколько часов в жизни обоих. Попытка расслабиться и снова побыть друзьями. Кстати, о том, что Джин не пьёт, Тэхён узнаёт лишь когда достаёт из машины бутылку вина. Ему сложно было самого себя узнать. Его никогда не хватало на долгое общение, но сейчас тяжёлое чувство времени в какой-то момент просто оставило его. Тэхён сел у дивана, вытянув ноги на ковре перед собой, снял пиджак, который его уже успел достать, и остался в одном лёгком свитере, закатав рукава и тем самым оголяя сильные руки, совсем не как у обычного фотографа. Джин дал ему резинку для волос, а на себя надел головную повязку, начиная походить на тётушку лет пятидесяти пяти. В тот день всплыло много подводных камней. Оказалось, что Тэхён единожды возвращался в Инчхон. Почти четыре года спустя их последнего совместного лета. Но по несчастливой случайности оказалось так, что никого в городе и не осталось. Всё до печального просто – дядя Виен уже тогда лежал в больнице, в Сеуле, а Джин и Чонгук там же получали академическое образование. Несколько лет они не появлялись в Инчхоне, реставрационная пустовала, и вернулись они из Сеула только вдвоём. Больше Тэхён здесь не появлялся. Говорить об этом было нелегко, произошедшее казалось несправедливым стечением обстоятельств, но и это прошло. Потом темы менялись одна за другой. — Как вы познакомились? — Намджун тогда работал в Гонконге, – начинает вспоминать Тэхён – Я планировал участвовать в весенней фото-выставке, но арт-пространство что-то напутало с датами… В общем, я опоздал, и Намджун был тем, с кем мы ругались почти до закрытия. Но как только выяснилось, что вины моей нет, он пожал мне руку, похвалил за настойчивость и пригласил выпить. Мне понравился его профессионализм. Думаю, в тот момент он не хотел разбрасываться связями, но привело это к нашей дружбе. Когда Джин рассказал ему, что Намджун помог с работой, Тэхёна очень удивил тот факт, что его в известность никто не поставил. Но, вспомнив, как он орал на Намджуна, все вопросы отпали. В такие моменты он будто сам на себя со стороны смотрит. Как его вообще терпят? — Поэтому в последнее время дома я почти не бываю. Иногда снимаю в Сеуле комнату посуточно, это проще, чем добираться сюда два часа и столько же обратно. На этом моменте Тэхён вдруг вспомнил, что сегодня ему очень повезло, что здесь не оказалось Чонгука. Вряд-ли бы у них вышел разговор, скорее, что это бы сделало только хуже. — А что Чонгук? Его не было здесь сегодня утром. — Думаю, сегодня он вообще не приедет. Знаешь, он с недавних пор тоже…не ночует дома, – фраза вышла зажатая и полная сомнений, будто вместо этого Джин хотел сказать другое, но в последний момент передумал. Тэхён был способен понять и сам. Только если бы своими глазами не увидел, никогда бы не решился поверить, что Чонгук и Чимин… — А Чимин не заезжает? Джин на секунду удивляется, но потом его губы трогает немного тоскливая улыбка. Тэхён знает, ну конечно. Отчего-то грустно, ведь никто из них не вправе решать. — Нет. Похоже, у него много работы. Сейчас ведь весенний сезон выставок. Вот оно как. Весенний сезон. — Ах да, я хотел спросить. Откуда у Намджуна фотография Чонгука? Это заставило выпасть из мыслей и сфокусировать взгляд. Джин потягивался, его спина явно затекла от такой позы. — Он там был такой юный, нигде нет такой фотографии. Она могла быть только у тебя. На несколько секунд он даже не понимает, о какой фотографии речь, но вспоминать начинает быстрее, чем осознавать это. В тот день он впервые рассказал им о Чонгуке. Это было жаркое лето, у бассейна. И тогда он понятия не имел, что Намджун действительно захочет найти этого человека. Тэхён ведь даже никогда не говорил, что ищет его. Потому что на самом деле всегда знал, где искать. — Мой друг всегда был очень инициативным. Джин почему-то дёргает плечами. Он тоже это заметил. Когда небо медленно затягивается белыми, рваными, как перья старой птицы, облаками, а ветер усиливается, будто перед дождём, и уже катит по дорогам брошенный людьми мусор, тогда Тэхён решает, что пора уезжать. Он и так пробыл здесь довольно долго, и сейчас всё его нутро желало побыть наедине с собой и хорошо задуматься обо всём. Небо остаётся светлым, белёсым, но всё равно нагнетает, куда-то подгоняет, и волны шумят наперерез порывам ветра, разбиваясь о берег. Спокойной такую погоду не назовёшь, но и буйства здесь тоже нет. Просто уже пора. Тэхён выходит на крыльцо и подставляется быстрому воздуху, что проносится мимо, хватая копну его волос и приводя в беспорядок. Пиджак он так и не надел, и тело пронизал приятный весенний холод. К потеплению ещё не близилось. А значит, и лето обещало быть холодным. Голова оставалась лёгкой, будто только что всё копившееся годами ушло под ноль, не рассыпалось, а обратилось облаком тумана и вышло через длинный, спокойный выдох Тэхёна. Эта свобода нужна лишь для того, чтобы снова её заполнить. В этой короткой эйфории Тэхён не сразу заметил, как Джин останавливает его. — Могу только догадываться, что у Чонгука на душе творится. Но я знаю, что он до сих пор хранит малейшее о тебе воспоминание. Может, иногда и сам не подозревает об этом. Но, возможно, тебе поможет это подступиться к нему с правильной стороны. Джин видел перед собой человека. Всего лишь человека, кусочек от мира, которому тоже пророчили выбор. И у этого человека были свои тараканы в голове. Он больше не может осуждать его за страх. Своим сегодняшним визитом он многое показал. Тэхён так и не обернулся, чтобы поблагодарить Джина взглядом, потому что в его до сих пор пустой голове возникла первая мысль и плотно закрепилась в самом центре. Чонгук помнит обо мне, но не знает всей правды. — Спасибо, Джин. Он садится в машину и отчего-то устало откидывается на спинку сидения. Фиксируется мысль номер два. Джин понятия не имеет, кто такой Чимин. Он думает, что доверяет Чонгука старому другу. Руки привычными короткими движениями заводят автомобиль и ложатся на руль. Мысль номер три. Ты сглупил, когда на эмоциях явился к Чимину, он больше не спустит с Чонгука глаз. До этого Тэхён был уверен – в груди сидит всё тот же, знакомый до тошноты страх. Но всё оказалось куда хуже. Проснулось что-то пугающе большое, бесповоротно устремлённое вперёд. Животное чувство, дикое. Тэхён покрепче сжимает руль в руках. Нет, это не страх. Это лишь полное его отсутствие. Чёрный занавес пал, и пути назад отрезаны. Отступать некуда. Это значит, ему придётся быть настойчивее, чем одиннадцать лет назад.

***

Сначала приходит покой. А за ним – тоска. И говорить становится не о чем. Чонгук слушал внутреннюю тишину, и ещё никогда она так сильно не была ему безразлична. Но разве не этого ты хотел? Не об этом мечтал перед сном, каждую чёртову ночь, пока снедали мысли? Долгожданное затишье, в голове – абсолютная пустота, будто весь мир свело под ноль. Это называется отпустить проблему? Пожалуй что. Но Чонгук ненароком сравнил произошедшее с воздушным шаром, который вырвался из разжатой ладони и исчез в небе. Всё дальше и дальше… Никогда ещё эта тишина не была ему так чужда. Желанное в один день стало необратимым. Он высказал Тэхёну всё, что думает о нём. Он его прогнал. Этого ему хотелось все одиннадцать лет? Правда? Несколько дней назад Чонгук сказал бы неоспоримое «да». А что насчёт Чимина? Они неразлучны. Скажи ему за пару недель до этого, что так будет, он был бы самым счастливым человеком на этом Круглом Шаре. А сейчас он не может выдавить из себя даже улыбку. А сколько он уже не рисовал? — Это свидание? Случайный вопрос, который создавал иллюзию того, что у него хорошее настроение. У Чимина настроение было, пожалуй, по-настоящему превосходным, и оттого никаких тонкостей очередных внутренних терзаний Чонгука он не замечал, и пусть так будет дальше. — Если пожелаешь, – рассмеялся Пак. Чонгук поймал себя на мысли, что будь это свидание, он пожелал бы провести его не так и не здесь, но вряд ли его мнение что-то решит. Если Чимин считает, что так лучше – хорошо. Пускай. Ресторан был большим, почти киношным, не слишком вычурным, в холодном свете и яркими белыми пятнами столов по всему залу. Высокие потолки, две пышные люстры (скорее для антуража) и ряды светильников-капель, лаконично подсвечивающие каждый столик. Чистая белая посуда, прозрачные бокалы и подсвечники, тонкие столовые приборы и по небольшой красной розе на каждом столике – цветок придавливал меню. Чимин был от него без ума – с самого появления не отводил бутон от лица, пропитываясь его запахом. Он выбрал этот ресторан, потому что очень хотел, чтобы Чонгук попробовал одно блюдо, которое хорошо, по его мнению, готовят только здесь. И хотя морепродукты Чонгук любил не особенно, отказа его бы никто не принял. Хорошо, морепродукты так морепродукты. Их столик был в самом центре, и отсюда хорошо была видна просторная стена, от пола до потолка, за рядом таких же столов. Совершенно пустая. Нагая, сказал бы Чонгук. Он всё смотрел и смотрел на неё, подперев ладонью щёку, и думал, чего же ей не хватает. Стена казалась целым полотном возможностей, чистым полем, готовым для любых совершенств и экспериментов. Панно. Керамическое панно, возможно, мозаика, а может, даже литое. Или бронза? Бронзовый цветочный круг. Ресторан ведь французский, а Франция могла похвастаться своим литьём. Почему они решили оставить стену пустовать? Чонгук осмотрелся и нашел ответ весьма быстро. Похоже, хозяин ресторана ценил дорогой минимализм. Но не всем удавалось выдержать его, и по итогу всё сливалось к неуместному аскетизму. — Гу. — Да? – моментальный ответ. Он уронил взгляд на чиминовы глаза, которые из-за освещения приобрели цвет застывшей, прозрачной карамели. Он молчал, молчал до тех пор, пока Чонгук не выпрямился и не обратил всё подвластное себе внимание на него. Чимин был одет на удивление не строго – шёлковая жемчужная рубашка, льющаяся по телу и расстёгнутая на несколько пуговиц сверху, с разбросанными по сторонам лацканами, и чёрные брюки со стрелками, прихваченные дорогим ремнём с золотой бляшкой. Рукава были не классические, длиннее, и закрывали ладонь полностью. Поразительно, как Чимин до сих пор оставлял их абсолютно чистыми и гладкими. На нём одежда будто не мялась и вовсе. Чего не скажешь о Чонгуке. Он распустил галстук, как только вошёл в зал, а осточертел он ему ещё на выходе из дома, так что долго терпел. Рукава белой, как грёбаная известь, рубашки бесцеремонно засучил, а ворот расстегнул. Только вот, в отличие от Чимина, у его образа так задумано не было, поэтому вид у него был скорее неряшливый, даже несмотря на аристократично подвязанные волосы. Сколько бы Чимин не старался обозначить схожесть между ними, они выглядели только ещё более разными. Даже сравнивать было бы глупо. — О чём ты думаешь? — О той стене. Чимин даже не обернулся. — Они оставили её пустой. Наверное, чтобы не забивать пространство. С такой-то заявкой на чистый простор, – Чонгук обвёл взглядом потолки и панорамные окна, а потом снова уткнулся носом в тарелку с нелюбимой, так и не тронутой паэлья. – Но они выиграли бы куда больше, если бы разместили на этой стене что-нибудь большое и монументальное. — Какая разница? — Разница в гармонии… Или в её отсутствии. — А конкретно для тебя? Что для тебя изменится, если на этой стене что-то вдруг появится? — Уйдёт чувство, будто что-то здесь не так. Знаешь, если это чувство появляется – чувство дисбаланса, – это значит, что что-то требует перемен. Чонгук замер с вилкой в руках, глядя на блюдо так, будто бы моллюски ожили и принялись уползать с тарелки. Если это чувство появляется – что-то требует перемен. — Не перекладывай ответственность за возникшее у тебя чувство на обстоятельства вокруг, – спокойно заключил Чимин, уже доедая свою порцию. И тогда Чонгук вскинул на него взгляд – лишь взгляд – и замер. Как же он не замечал этого раньше? Слова Пака укололи его в самое чувствительное место, но важно то, что укололи не впервые. Лишь сейчас, когда его душевные метания прекратились, и лишних мыслей в голове больше не осталось, он увидел кое-что очень важное. Чимин действительно не изменился. Раньше было не так… То есть, нет. Господи. Раньше Чонгуку отчётливо казалось, что в нём осталось прежним всё хорошее. Разве способно что-то затмить такой яркий свет? Но чем ярче свет, тем гуще сворачиваются тени. В нём осталось и его абсолютное непонимание искусства такого, каким оно всю сознательную жизнь являлось для самого Чонгука. Это было не только непонимание. Хуже – отрицание. Хотелось встать. Крикнуть. Ты неправ. Дело не только в этой чёртовой стене, таких стен тысяча, и все они отзываются в человеке, каждая влияет на него, каждая оставляет отпечаток и строит, строит, как молоток в руках скульптора, который придаёт форму голому куску мрамора. Всё это – бесконечная призма чувств, творение, где каждый штрих уникален и вечен. Долго, долго он мог бы говорить об этом, но одна шальная мысль остановила его от большой ошибки выпустить всё наружу. Это всё равно что пытаться закинуть удочку в озеро, застывшее до самого дна. Чонгук так ничего и не ответил. Его совсем покинул аппетит, и еда в тарелке ещё больше отталкивала своим видом. — Почему ты выбрал именно это место? — Приучаю тебя к социуму, – цинично ответил Чимин, но улыбка, полная святости, с его лица не упала, и от этого Чонгука передёрнуло. — Хотя ты и так отлично справляешься с общением на стороне. И он поднял взгляд, будто сказал что-то незначительное, спонтанное. Но Чонгук за этим ненаглядным лицом чувствовал на деле неприкрытую, сорвавшуюся за грань злость. Обстановка накалилась за секунду. Что ты опять сделал не так, Чонгук? Он беспорядочно метался в поисках ответа, но игра была проиграна, не успел он даже вступить в неё. — Скажи, мы ведь доверяем друг другу? Почему-то отвечает он не сразу, хотя это хороший шанс себя оправдать, но Чонгук лишь смотрит на Чимина в ответ. Неотрывно, не стараясь изучить, а вопреки – защищаясь. — Конечно. — Отлично, – казалось, Пак его отпускает. – Я тоже так думаю, – он невозмутимо возвращается к ужину, оставляя Чонгука раздетым до костей всего за пару долей минуты. До этого он чувствовал себя хотя бы голодным, но аппетит уходит вслед за былым спокойствием, и тревога смолистым потоком заполняет неподготовленную голову. Что ты сделал не так? Что? Он не мог понять, сколько бы ни смотрел на Чимина, но тот оставался спокойным, как чёртов штиль. Наше тело никогда не врёт. Оно очень глубоко соединено с внутренними искренними переменами, переживаниями, оно за доли секунды способно нас выдать. Но Чимин был абсолютно бесстрастен. Чего не скажешь о Чонгуке. На него снова устремляется взгляд карамельной радужки. — Что-то не так? Я сказал что-то не то? – с искренним интересом спрашивает Чимин. После этого Чон напрочь забыл, о чём они говорили вообще. — Прости, Гу. Я лишь хотел сказать, что ты единственный, кому я могу доверять. Единственный, с кем могу просто поужинать в любимом ресторане, не думая ни о чём другом, – так спокойно, так безоружно. Тревога обратилась тёмным чувством вины, которое уже пустило корни и заставило Чонгука уронить взгляд. — Я тоже хочу быть для тебя тем, кому ты можешь доверять. Вокруг тебя ведь почти и нет людей, кто годился бы на эту роль. — Я доверяю тебе, Чимин, – он хотел просто это прекратить, разговор по какой-то неясной причине его душил. — Тогда почему же ты держишь в тайне так много важных вещей? Чонгук выдыхает, закрывая глаза, пока необъяснимая тяжесть опускает его плечи. — Прости меня, – сдаётся. – Я не… Я не сказал, потому что знал, как ты отреагируешь. Но мне нужна была эта встреча. — Знал, как я отреагирую, и всё равно пошёл к нему? – Чимин выпрямился как ястреб, завидевший мышь в сухой траве. — И всё равно пошёл, – глухо заключает Чонгук. – Мне было это нужно. Это не объяснить словами, Чимин, прости. Какую-то долю секунды Чонгук сомневался, стоит ли пытаться объяснить Чимину свои чувства, стоит ли попытаться поговорить с ним об этом, но стойкое ощущение парализовало его тело. Ощущение, что это сделает только хуже. — Ты знаешь, что Тэхён сделал, не так ли? Или уже забыл? – Пак берёт его руку в свою, сплетает пальцы, держит. Крепко. — Не только с тобой. Он предал и меня. — Прости, – обрывает его Чонгук и под чужим пристальным, застывшим взглядом осторожно отнимает свою руку. – Это касается только меня и Тэхёна. Только нас двоих. Чимин какое-то время сидел неподвижно, глядя на свою пустующую руку, а потом сжал её в кулак. На долю секунды показалось, что он хочет раскрошить столешницу в щепки, но его голос оставался спокойным, а улыбка – ласковой. Лишь несколько упавших на лоб светлых прядей мешали рассмотреть характер взгляда. — Меня не должны касаться и твои проблемы? Не должно волновать то, что ты доверяешь не тому человеку? — Я не сказал, что доверяю ему. — Хочешь сказать, что нет? Секундная запинка, и после неё отвечать уже не имело бы смысла. Чонгук сомневается, и Чимин заметил это, ему хватило этого ничтожного отрезка времени. Ещё несколько дней назад он бы ответил незамедлительным отказом, и они оба это знают. Но что-то изменилось, и от этого у Чимина плавились рёбра, снедаемые гневом. — Так я и думал. — Чимин, послушай... — Ты разочаровал меня. Слова бьют по Чонгуку хлыстом, и все оправдания, даже невысказанные, кажутся ему жалкими, поэтому он сглатывает их, вместе со вставшим в горле комом. Становится тяжело находиться с Чимином в одном помещении. Чонгук, очнись, ты же не сделал ничего плохого. Но он не слышит собственных убеждений. Теряется. Паникует. Будто бы на кону стоит его жизнь, но ведь это не так. — Я правда надеялся, что мы доверяем друг другу, – разочарованно заключает Чимин, оставляя на своём лице холодную, погасшую улыбку, и от этого ещё хуже. — Доверяем. Ну вот, опять. Возьми себя уже в руки. — Мы и часа вместе не провели. Даже четверти. Чимин, я клянусь тебе. Перестань. Заткнись. Не оправдывайся. — Это правда. Ничего не было. — Как много ещё ты скрываешь от меня? – Чимин не смотрит на него, но ощущения свободы это не приносит. Чонгук в плену, и это нельзя объяснить. — Ничего больше. Это всё. — Хорошо, – ну вот, невидимая хватка в мгновение ослабла. – Я верю тебе. Всё произошедшее пугало его, немыслимыми силами разрывало его спокойствие и заполняло пустоту ослепительным чувством тревоги. Без шуток, у Чонгука побелело в глаза, и отпустило далеко не сразу. Он схватил рубашку на своей груди в кулак, надеясь, что внешне ничем не выдаёт своего состояния. Хуже всего было осознавать то, что когда-то он уже испытывал подобное. Это ни с чем не спутать. Это было очень давно. Так давно, будто было в другой его жизни и настолько отчётливо, что, наверное, заполняло её всю. Ты очень расстроил меня, сын. Чонгук дёргается и сам не понимает, от чего именно – Чимин снова накрывает его руку своей и на сей раз держит не так крепко, поэтому отнять он и не пытается. Потом звонит телефон. Телефон Чимина. Чонгук поднимает взгляд и встречается с его до боли знакомой, ласковой и лёгкой, как крыло мёртвой бабочки, улыбкой. Это последнее, что он видит, прежде чем Чимин встаёт и уходит, чтобы ответить на звонок. Песчинки в маленьких стеклянных часах не меняют своего ритма, Чонгук всё переворачивает их, туда-сюда, туда-сюда, и ещё раз, ещё. Пока мысли не утекают вместе с песком, теряются в сотнях крошечных крупинок, гаснут, ускальзывая от внимания. Чонгук каждый раз отсчитывает минуту, та заканчивается, и он считает заново, и поэтому не знает, сколько прошло времени к тому моменту, как Чимин возвращается. Что-то незримо меняется. Чимин одёргивает ткань рубашки на груди, чтобы запах только что выкуренной сигареты от него отстал, не мешая терпкому, сладковатому и яркому, как весенний закат, парфюму. Он чувствовал, как пульсирует венка у его виска, каждый раз как он двигает челюстью, но на этот раз ничего не может с этим сделать. Ему бы прямо сейчас уехать отсюда к чёртовой матери, и он бы так и сделал, если бы не вспомнил про Чонгука. Пришлось вернуться. — Проблемы… – запинается Чонгук, когда Пак берёт со стола бокал и осушает одним залпом, – с работой? — Нет, – слишком быстрый ответ, для того чтобы быть правдой. – Вставай, нам пора. Чонгук знает одно – лучше больше вообще не задавать никаких вопросов. Он поднимает на Чимина взгляд, и его заражают странные мысли. Когда он успел привыкнуть к такому Чимину? Он ни разу не вёл себя с Чонгуком по-настоящему грубо, и всё же, отчего-то всё тело хватает осторожность, вынуждает лишний раз не совершать ошибку. Чимин оплачивает счёт, до машины они идут в кромешной тишине. Улица кажется синей от холодных, безоблачных сумерек, сгустившимися над бесцветными кронами тополей. Час красоты – закат солнца – давно минул, оставляя небо нагим и беззащитным. Чонгуку без всякой причины хотелось остаться на улице, под большим небом, но Чимин уже сел в машину, и пришлось последовать за ним. «Что за спешка?» – хотел спросить, но не успел. — Знаешь, Гу, я задумался кое о чём. Наш с тобой разговор в ресторане напомнил мне о Юнги. Ситуации похожи, как считаешь? И вот оно, опять. Не скажи лишнего, Чонгук. — Может быть. — Вы ведь общаетесь до сих пор? Я давно не знаю, как у него дела. А он мне, в конце концов, ближе, чем Тэхён, – заводит машину, и та плавно двигается с места. Но разве Чимин не выпил? — Мы редко общаемся сейчас. Когда я видел его в последний раз, он был изнурённым. — Последний раз? Когда? — Незадолго до встречи с Тэхёном. Чимин кивает, но не ему, а своим мыслям, и крепче сжимает руль. Но всего секунда – и он снова расслабляет руки, оглаживая его. — И больше не созванивались даже? Нет? Странно, Юнги ведь любитель трепать языком. Не хочешь ему позвонить? — А ты хочешь этого, Чимин? Чонгук, мягко говоря, с трудом выдерживает подобные перемены в Чимине, он не думает, что тот притворяется, но, всё же, кажется, что и не до конца честен с ним. Хотя безвозмездно требует искренности от Чонгука. Чимин не отвечает на вопрос. Он замолкает на несколько секунд, глядя бездонным, застывшим взглядом на дорогу, и в этот момент чувство рождается такое, что Чонгук не знает о нём куда большего, чем думает себе. Чимин тот человек, который просто не умеет быть настоящим перед кем-то? Эта мысль застывает в воздухе, пока Чонгук в тишине салона всё смотрит и смотрит на чужой профиль, подсвеченный белым ореолом уличных фонарей, и внимание не касается ни мягких черт лица, ни платины волос, ни изгиба улыбки. Чонгук пытается посмотреть глубже, и у него не выходит. Он вздрагивает, когда снова слышит его голос. — Просто позвони. И узнай. Как у него дела. Глаза Чимина отражают тысячу огней разом, сверкают в немом, контролируемом безрассудстве, близком к выстрелу.

***

Юнги громко икает и бьёт себя ладонью по губам. Его что, кто-то вспоминает? Лёгкий мандраж завладел телом, но быстро оставил, и лёгкие вместо пресловутого, тягучего табака забил прекрасный аромат сирени. Так жаль, что он не за рулём! Так бы сбавил скорость, вкусил редчайший в его жизни момент кислорода! Мин уже говорил, что ненавидит находиться в транспорте, который ведёт кто-то, кроме него или доверенного человека? Чёрта с два он доверял грачам, хоть и водители из них были отменные. В очередной раз за сегодня грудь забил дым, и Юнги набрёл на мысль, что его тело – это настоящий сосуд греха. Наверное, поэтому он так доволен своей жизнью. Грех – самое приятное удовольствие в коротком мгновении под названием существование. Что-то остаётся неизменным, пока всё вокруг вверх дном, и единственной неизменной точкой, несмотря на всё своё непостоянство, здесь был именно Мин Юнги. На его глазах происходила настоящая революция. Грачи покинули свои чёрные авто и вышли из тени. Кстати, по его вине. Или заслуге? Время покажет. «Быстро» «Всё должно быть быстро» В грузовике спокоен лишь он один, и то неудивительно – Грачи нарушают свои же правила впервые, а Юнги делает это едва ли не каждый день и теперь начинает этим гордиться. Импровизация куда надёжнее любого плана. — Спокойнее, дамы, – протянул он на выдохе голубоватого дыма, обращаясь к салону, где не было ни одной женщины. – Посмотрите, какая богатая в этом году весна. Сирень уже в апреле! Люди из группировки обменялись напряжёнными взглядами, но никто не решился спросить, как Юнги дожил до своих лет с таким законченным легкомыслием. — Пусть весна никогда не заканчивается! – сказал он воодушевлённо. Но это была лишь внешняя оболочка. Мы не можем нападать в открытую, мальчик, Грачи никогда не нарушали своих правил. Они разговаривали с Доном до самого рассвета, Юнги вымаливал добро на эту операцию, и получилось. Старик был абсолютно прав во всём – он знает, и в его убеждениях не было ничего поэтичного, он не оправдывался и не старался выбелить своё решение. Это большой риск, Грачи лучше откажутся от добычи, чем кинутся на рожон, и как раз поэтому подобного выпада не будет ожидать и их общий враг. Но была ещё одна проблема. И она не давала покоя мягкотелой стороне Юнги, которая не переносила жертвы. Одна мысль о том, чтобы убить кого-то, заставляла его терзать ткань водолазки под своей грудью, где роилась тревога. Я не хочу устраивать мясорубку. Никого нельзя убивать. Нам нужны лишь холсты. Если это будет угрожать безопасности группировки, я прикажу открыть огонь. Сомневаться в том, что Дон поступит так, как сказал, не приходится. Поэтому Юнги всеми силами старается забить себе голову запахом сирени и не вспоминать про оружие за пазухой. Про десятки чёрных пистолетов у каждого. Светает. Время, когда человеческая бдительность близка к минимуму. Почти приехали. Одним взглядом Юнги в сотый, наверное, раз, считывает местность, оценивает, насколько далеко этот склад находится от города. Троянский конь. Согласно легенде, ахейцы осаждали Трою десять грёбаных лет, и всего одной хитростью закончили многолетнюю осаду за один день, предав город огню. Джованни Тьеполо изобразил данное шествие в кругу жадно тянущих статую животного, набитого врагами, за стены города. Только ли в хитрости дело, если настолько наивной оказалась другая сторона? Юнги очень рассчитывал на наивность и в своей истории. Они обзавелись двумя грузовиками с ласточкой, как – лучше даже не знать, но, честно сказать, украсть целые грузовики было проще, чем выпотрошить содержимое. Целовать – так королеву, воровать – так миллион. Сейчас грузовики были набиты Грачами, и, вместо десятка ящиков с оружием, прибыли на один из складов. Осмотрительность врага поражала – на дорогах пропали грузовики едва ли не вовсе, либо убрали опознавательный знак с птичкой, но Юнги предполагал, что действует на шаг впереди. Поэтому один из их грузовиков был перекрашен, но сохранил номера. Полицейские посты было обойти сложно, но не невозможно, да и выхода другого не было – Мин вряд ли бы решил просить помощи у «молодого лейтенанта» Чон Хосока. Посвящать его в шедшие дела теперь казалось убийством. Итак, их короткий конвой тормозит, никто не встречает. С ближних деревьев, укрытых молодой листвой, в серое небо взвиваются вороны и чёрными пятнами уносятся прочь. Секунда задержки, другая, и тяжёлые железные двери поднимаются, впуская их внутрь. Юнги выдыхает в чёрную, плотно сидящую на лице маску, и опускается ниже рядом с водительским креслом, чтобы в окне не сверкнуть. Двери за ними опустились. Всё должно быть быстро. Быстро и происходит. Грачи вылетают одним тёмным роем, безликие и сплочённые, как единый организм, они окружают охрану, и очень скоро в небольшом помещении не остаётся никого кроме них. Всё согласно плану… Всё согласно плану. Юнги, затерявшийся в толпе и не до конца успевший понять, что произошло, обшаривает взглядом склад. Убеждает себя снова. Всё пошло по плану. Нет. Слишком быстро. Секундная паника бьёт в голову, и Юнги трёт, трёт переносицу, задыхаясь в тесной маске. Всё хорошо, но что-то не так. Грачи начинают смотреть на него с подозрением, пока он не заставляет себя поднять курчавую голову, несколько раз моргнуть, фокусируя взгляд, и окинуть им помещение. Слишком мало людей. И ещё… — А почему здесь так пусто? После его слов остальные тоже обернулись на полки, и недолго нужно было думать, чтобы понять – здесь должно было быть больше. Раз в пять. Твою мать. Юнги красочно выругался. Дело было не только в наполнении склада, но и в его охране. Её было настолько мало, что при желании склад взяло бы и пятеро детей с петардами. Всё просто – Юнги недооценил его. Их Троянского коня пустили в абсолютно пустой город, где захватывать было нечего. Как он мог? Проработав с этим человеком несколько лет, более того – будучи с ним друзьями, как он мог недооценить Чимина? И так глупо переоценить себя. — Стоп, – его охватывает холод. – Стоп, стоп, стоп. Ничего не трогайте. Уходим. Быстро! Чутьё, остро царапнувшее его по затылку, более чем отчётливое, но поздно. На улице уже отзвучал выстрел, потом ещё один, и ворота склада начали подниматься, скрежеща. Цель меняется, она всего одна – убраться отсюда. И без крови на этот раз не обойдётся. Юнги щипнул наушник, чтобы дозваться до группы поддержки, и попросил пригнать им машины к чёрному входу. До того как пули пролетают внутрь, чёрная свора сбивается к дальней стене помещения, маневрируя между стеллажами, накрытыми головами лепнин и пилястр, двигались к заднему двустворчатому выходу. Но их настигли и там. Люди в чёрной, почти военной одежде, слились с Грачами, и было сложно разобрать своих и чужих. Началась пальба. Юнги твёрдо, отточено вскинул пистолет и пальнул, не целясь, насмерть. Ответом ему была такая же пуля, пробившая плечо, всё случилось за секунду, его развернуло и кинуло на пол. Он крикнул, мучительно схватившись за кровоточащее место, сжал, перекатившись на полу, постаравшись рот набить воздухом, но грёбанная маска! Его хватают, подбрасывают от пола, и дальше он вынужден идти сам с короткими вспышками темноты перед глазами, уходить отсюда, на улицу, на воздух. Грудь горит, и он дерёт её, но не нащупывает раны, значит, целый. Просто воздух. Ему нужен воздух. И он к чёртовой матери снимает маску, жмурясь, пропитывается полумраком вечера. — Спокойнее, везунчик, жить будешь, – подбадривает его незнакомый Грач, когда они заваливаются в чёрную машину едва ли не на ходу, и та рвётся отсюда прочь. — Отъебись. Юнги прижимает плечо сильнее и стонет в предплечье здоровой руки, стараясь успокоить дыхание, которое участилось не столько от боли, сколько от произошедшего, и он от бессилия и бешенства врезал ногой по водительскому сидению, кровь кипела. Сколько там было? Сколько погибло? И он запрокинул голову, прикусывая губу до боли такой, чтобы та заглушила пулевое ранение. Клин клином или как там было? Секунда, и он вскидывается, вспоминает о самом важном: его шляпа! Но нет, всё обошлось, ведь сегодня он был без неё. Сегодня он был не собой, а лишь одним из стаи птиц, закрытый по горло в чёрное, и лишь густые смоляные кудри принадлежали ему до сих пор. Ему бы сигаретку. — Что? Что, блять? – мычит он, когда его одёргивают. – Телефон? Чей? Мой? Телефон звонит? – Юнги готов был рассмеяться, доставая вибрирующий мобильник и в этом же неуклюжем действе стараясь выудить наружу пачку сигарет. Ответить получается первее. — У аппарата. — Юнги? – после небольшой паузы. – Это Чонгук. — Аве! Идущие на смерть приветствуют тебя! – моментально постарался изобразить радость Мин, хотя и та была не наигранная, просто у него не было сил на искренность. Перестарался? Пауза на той стороне затянулась. В это же время Юнги закусил сигарету, вытягивая из пачки, но неловко настолько, что все прочие сигареты посыпались вслед за первой. Он протяжно цокнул, но всё-таки не отказался от удовольствия глубоко затянуться. — Чего хочет друг мой сердечный? — Я не мешаю? Ты давно не выходил на связь. — Я всегда на связи для тебя! Телефон вечно забываю, знаешь ли, он не для работы, – с сигаретой в зубах шепелявил он в трубку, пока блаженно не выдохнул, тихо постанывая от глухой боли, которая от плеча перешла на всю руку и грудь. Голову нещадно вело, оставалось надеяться, что много крови он в дороге не потеряет. — Много работаешь? Странные какие-то у Чона вопросы. Отвечать Юнги не спешил. Привалился к окну, задумчиво наблюдая, а на деле внимательно выслеживая глазами ряды машин, не преследует ли их кто. Доедут до главной дороги, и там уже будет спокойнее. Впрочем, гнаться за кем-то – это совсем не в стиле Пак Чимина. — В последнее время вкалываю. Возвращаясь мыслями к Чонгуку, Юнги пришёл к пониманию, что конкретики лучше избегать. Он доверяет ему, не может не доверять, но сейчас всё слишком сложно. Свою осторожность можно привязать и к данному обещанию – больше не втягивать Чонгука ни во что подобное. — Как проклятый. Некоторый дух разведчика заставил его прислушаться, нет ли голосов на фоне у Чонгука. Нет ли ничего странного. Но в этот момент их машина вывернула вправо, и Юнги, потерявший сноровку, съехал к двери машины, врезаясь раненой левой рукой. Господь, если ты есть, спасибо, что не правая! Он бы не смог рисовать. Это заставило его болезненно взвыть, зажать телефон здоровым плечом, а рукою прижать рану. — Что с тобой? – шепотом, чуть более взволнованно с другой стороны. Он не хочет, чтобы их слышали? — Ничего, мизинцем ударился. Так ты по делу? — Я хотел бы встретиться… Ещё раз. — Неудачное время ты выбрал, друг. Работы у меня по горло, только и успевай сглатывать. Но я обязательно наберу тебя, когда всё уляжется, и если меня не грохнут. И купи холодного пива, идёт? — Что? Юнги?.. – снова этот шёпот. Что у него там происходит? — Живы будем – не помрём. Я люблю тебя. Он хочет бросить трубку, но не успевает. Ему отвечают, только это не голос друга. — Живы будем – не помрём, Мин. Он не видит Чимина, но перед глазами встаёт тронутая улыбка на пухлых губах. А потом звучат долгие гудки.

***

Вот так. Попался. Разве можно назвать склад охраняемым, если там нет ни одной камеры наблюдения? Чимину было абсолютно плевать, когда ему сказали о Грачах – Пак сотрёт их в пыль, если будет нужно. Гораздо более интересный момент – знакомое лицо, по несчастливой случайности попавшее на камеру. Азарт прошил вены, и как это было приятно, он почти сорвался на тихое ликование. Юнги решил поиграть с ним, рискнул, пятьдесят на пятьдесят, и в этот раз потерпел громогласное поражение. — Чимин, что ты делаешь? – громче спросил Чонгук, когда первый его вопрос проигнорировали. Чимин вырвал из его рук телефон настолько жадно, что Чонгук замер, таращась на него так, будто мобильник превратился в пистолет. Сейчас звонок был завершён, но понимание происходящего так и не пришло. Чимин кинул телефон на заднее сидение и прибавил газу, не обращая внимание ни на Чонгука, ни на дорогу, что размытыми полосами проносилась мимо. Пак вжал педаль до упора, и глаза его горели белым светом как у слепца. Он думал. Захлёбывался в своих мыслях, своих наблюдениях. Юнги знал про камеры. Именно поэтому на его ненаглядных пташек можно было подумать лишь в теории, пока они не пригнали свои узнаваемые чёрные тачки. Не будь Чимин тем, кем он является, вероятно, Юнги зашёл бы гораздо дальше. Но пока что… Пак Чимин – уже звучит как ёбанный приговор. И пока он жив, он не станет гнаться, он будет ждать, будет ждать столько, сколько нужно, чтобы ровно в одну секунду стереть чужие многотонные усилия в белый прах. — Выходи. Этот приказ электрическим разрядом вырывает Чонгука из транса. Своё желание забрать телефон игнорирует, более того – сторонится этой мысли как огня. Позже, он сделает это позже. «Что за срочность» – проносится вопрос в голове, да с губ так и не срывается, потому что Чонгук замирает. Потому что останавливается и Чимин, Чимин, что стал походить на одержимого добычей хищника, захваченного тисками ненасытного азарта. Во всей этой спешке его внезапная, резкая пауза вызывает недоумение и инерционный порыв, но Чонгук заставляет себя стоять на месте, на расстоянии от Пака. Будто бы ходит по минному полю, не знает, в какую сторону сделать следующий шаг, чтобы он не стал последним. Пак сгребает руками свою платиновую шевелюру, освобождая лоб, разом приобретая на лице острые черты, и возносится закрытыми глазами к ржавому небу, ищет покой. Вдох – выдох. Чонгук слышит даже отсюда. И только дать бы описание этому чувству, что сейчас овладевает им. Он хочет и кинуться к Чимину, обнять его во всём неприсущем себе порыве, достучаться до него, призвать к спокойствию, и одновременно с этим хочется убежать. Сердце стучит громко, но Чонгук не делает ни того, ни другого. — Сделаешь мне кофе? – голос Чимина – почти шёпот. На кухне густо пахнет кофейными зёрнами и свежей охапкой орхидей. Чонгук всё смотрит на букет, пристроенный у окна, смотрит довольно долго, пока кофе Чимина стремительно стынет. И горничная уже ушла. Сквозняк беспокоит смоляные пряди, падающие на размеренно задумчивое лицо Чона, закрывая его от тёплого полумрака кухни. Наваждение, застигнувшее его на улице, спало, из вспышки превратилось в густую, застывшую патоку, ещё не остывшую. Чимина хотелось бесконечно обнять, сказать ему: «Ты меня пугаешь». Но его всё не было. Нужно бы сварить новую порцию кофе. Чимин же не ушёл далеко. Ему всего лишь нужно было убедиться. Он закинул ноги на рабочий стол, оставив дверь в кабинет открытой, и, постукивая ногтем по экрану телефона, одну за другой перелистывал фото с камер наблюдений, что ему прислали. Его рука тормозит на том изображении, где лицо Юнги, обнажённое рядом с автомобилем, видно особенно чётко. Искажённое болью, но почти до жалости терпеливое. Старый добрый друг. Это заставляет усмехнуться, а потом рассмеяться. Чимин ведь его разорвёт. — Хочу знать о каждом его шаге. Где, зачем, как часто, что ел на завтрак, сколько спал и с кем, – перечислил Пак. – И ещё. Он был в казино с одним человеком. Хочу знать, кто он, – после чего бросает трубку, рассчитав, что сказал вполне доходчиво. Конечно, это Мин, и он часто болтается с кем попало, но, как и любой человек, он не лишён логики. Нет, нет надобности отлавливать его самого. Это дело заведомо бесполезное, максимум, что поймает Пак, это шлейф его ядерного парфюма. Но поймать то, чем этот человек хоть немного дорожит – вполне возможно. Чимин сжимает телефон в кулаке, на секунду представляя, что это чья-то шея. Его ладони чешутся. И в этот момент в комнату заходит Чонгук. Чимин полной грудью впитывает в себя запах, что он пустил в комнату – орхидеи и ещё что-то неуловимое, свежее, как пахнет только Чонгук. Он улавливает его запах даже быстрее, чем тот успевает подойти к столу. Высокая тень с вечно бескрайним взглядом, он не роняет ни единого слова, и даже звука, лишь ставит перед ним белую кофейную пару. Ещё горячий. Рука крепче сжимает телефон – вот-вот и треснет, лопнет в руке и вопьётся стеклом в кожу, но Чимин бы и не заметил. Он хватает вскользь брошенный чужой взгляд своим и встаёт. Новый поцелуй быстрый, пылкий, торопливый, Чонгука без спроса вжимают в край стола, заставляют выгнуться и терпеть, пока Чимин не насытится. Сейчас он не заботится о нём, не приносит никакого удовольствия, покоя и даже любви, лишь заживо съедает, выпуская одну ему ведомую злость и жестокую прыть. Хватает холодные волосы, больно стягивая в кулаки, и пальцами, царапая, скользит по шее к задней её стороне, сжимая хребет как щенку. Это даже поцелуем сложно назвать. У Чонгука перед глазами фейерверки поднимаются, он успевает лишь оторопело схватиться за край стола, и только из-за этого не отстраняется сразу. Всё то, что трепетало в нём на самой поверхности, обрывается вниз. Его трясут, как гибкое дерево поздним летом, и все яблоки сыпятся с него, и ветви легчают, пустеют, становятся дальше от земли. Чимин был к нему совсем близко, но ещё никогда Чонгук не чувствовал себя от него так далеко, как в эти секунды. Он отрывает руку от стола и хочет отпихнуть от себя Пака, сжимая свои губы, чтобы уйти от чужих, но предплечье его сковывает резкая хватка. И тогда неведомый испуг заставляет его дёрнуться, а Чимина – надавить сильнее. Растоптать, сжать, задушить. Чонгук шипит, его кожу обжигает что-то раскалённое и жидкое, прямо под ладонью, боль заостряется, и он глухо вскрикивает, отрываясь от стола. Рывок Чимина здорово шатнул стол и опрокинул кружку с кофе. Чонгук опустил взгляд на руку, та покраснела, но всё было отнюдь не так страшно и больно, как внутреннее уязвление. Так чувствуют себя птицы, когда врезаются в окно? В стекло, за которым видят новый мир и чуждый, но манящий простор. — Что ты творишь? – не поднимая взгляда. – Чимин… Чонгук всё не смотрит ему в глаза – боится, что их выражение отрезвит его ещё сильнее. Он не узнаёт его, сторонится, пока не обходит совсем и не покидает комнату прочь. Лучше ему сейчас же уехать. Вот только Чимин всегда был другого мнения. Он остаётся наедине с собой, и оттого горит в разы сильнее. Ему становится жарко, и он убирает волосы с лица одним резким, диким движением головы. Смотрит на часы – время ещё есть. Дела в этот раз подождут. Чонгук решил убежать? Нехорошо, очень нехорошо. Только не сейчас. Пак следует за ним, на ходу расстёгивая ремень и со свистом вытягивая его из шлёвок.