Ancora

Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — Всё будет так. Исхода нет.

Умрёшь — начнёшь опять сначала И повторится всё, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь.

А.Блок

Дождь. У беды одно начало, не так ли? В этом месяце ты, дождь, стал настоящей редкостью, и что же заставило тебя прийти именно сегодня? Что заставило тебя пролиться сквозь толщи облаков, навзрыд закричать, сорваться, непокойно ударить по земле в словах «Не всё ещё сказано!»? Что же ты хочешь сказать? Сколько можно? Не всё ли небо, не вся ли земля залита одними твоими словами? Без конца, без края. Город был одинаково серым на каждой улице, и блестящий мокрый асфальт удваивал эту серость своим отражением. Всё это выглядело как мраморный барельеф со слоем пыли от времени, залёгшей в складках. Весь город сворачивался до размеров одной картины, высеченной на колонне на память потомкам. Картина, которая не несёт в себе ни сюжета, ни действия, ни эмоции. Ничего. Но ничего тоже имеет смысл? Чонгук на ней – всего лишь криво выдолбленный штрих, затерявшийся в общей массе. Сегодня внутри него снова ничто не имело отражения, на секунду показалось, что он поглощает свет вокруг, и всё становится тёмным. Но это была всего лишь тень от зонта. Он прятался под ним, несмотря на первобытное желание нырнуть в объятия дождя, забытое желание, где-то восторженное, как у ребёнка, и всё же загнанное обратно в тиски. Он не может. Просто не может. Это привычка, которая всегда спасала его, а теперь губит. Чонгуку нелегко признаться в этом, но в последнее время он теряет годами выстроенный контроль над собой. И ещё страшнее то, что его эта мысль притягивает. Прельщает отдать бразды правления невидимому вольному Богу, который сидит по ту сторону его рациональности. Пусть этот Бог поглотит его, растворит в себе и выплюнет новым человеком. Чонгук просто устал. Он устал, смертельно устал себя держать, это непосильная ноша – ты сам для себя же. Ну всё, хватит думать, Чонгук. Ты делаешь хуже. Однако, кантилена мыслей продолжалась. Он всё ещё хочет домой. Но к Чимину он больше не вернётся. Ни сегодня, ни в ближайшее время. Он бы хотел сказать «никогда», но не в его характере поддаваться эмоциональному порыву. Утром ему пришлось встать раньше, только чтобы не застать Пака на своём пути – тот спал, и Чонгук в обострении страха, который давно стал ему узнаваем, двигался так бесшумно, как только мог. Ему даже не пришлось забирать свои вещи, потому что ничего действительно своего дома у Чимина не осталось. Ничего. Это не то место, которое можно было бы назвать родным, место, где любая вещь может стать тебе близкой. И хоть поначалу казалось… Но лишь казалось. Чонгук протрезвел не так давно. Осознание прокололо его виски острыми спицами, но всё же не уселось в голове надолго. Он это осознал, но ещё не принял. Он двигался, но в какую сторону? И нельзя ни в чём винить Чимина. Ведь Чонгук сам выдавал желаемое за действительное, ему самому хотелось до бессознательного верить в образ, выстроенный в голове и так легко подкрепляемый чужой улыбкой. Чонгук сам искал в Чимине черты человека, давно ушедшего от него. Он искал того в янтарных глазах, кем Чимин не являлся, и это никогда, никогда не будет его ответственность. Чонгук упал на пике своего полёта, и с его телом – пятном на асфальте – смешалось и всё то, что преследовало его годами, превратившись в грязь. Всё то, что не даёт тебе подняться, когда ты упал – будто бы одного падения тебе, блять, мало. Птица, которая однажды лишилась крыльев, не умеет жить по-другому, но Чонгук падал уже не раз. Как и любой человек, он привыкает и к этому. Он старался, он был непоколебим, он притворялся, и тем не менее? И тем не менее! И дождь всё шёл, а Чонгук не двигался с места, сев на высоком выступе перед магазином. О том, чтобы ехать домой, не было и мысли – он мог наткнуться на Джина, а ему совсем не хотелось разговаривать. У ног давно вилась кошка, и он купил ей поесть, а сейчас она сидела рядом, на мокром асфальте, но под общим зонтом. Чёрное остроухое животное, гладкое, как шёлковый свёрток ткани, грациозно вытянуло голову и смотрело перед собой. Чонгук обратил на неё внимание, лишь когда она была неподвижной слишком долго. Как живая статуэтка, кошка будто бы… Позировала. Во мгновение что-то зазвенело в голове, и Чонгук этому поддался, перекидывая рюкзак со спины на свои колени и доставая его. Альбом с чёрной обложкой. Он так и не решился выбросить его тогда, в Вашингтоне, но с тех пор не вздумал даже и прикасаться. Хотя везде носил с собой. Чонгук проводит ладонью по корешку и открывает альбом с первого раза и неудачно – потому что из него выпадает несколько страниц, заботливо вложенных внутрь когда-то. Россыпью чёрно-белых лиц они укрывают землю, где-то мокнут, где-то мнутся, ударяясь уголками, и Чонгук без раздумий опускается следом – его тело немного ломит от ноющей глухой боли. Но это не останавливает его, будто не страницы с рисунками, но опали его собственные фрагменты личности. И если потеряет, собой уже не будет. Может, он был и не прав. Внутри никогда не будет пусто, ведь это – искусство – всё, что у него есть. Кошка соскакивает с места, потревоженная, но не убегает. Любопытная. Она нюхает картинки, пока Чонгук, не глядя, едва касаясь пальцами, собирает их в одну стопку. Мелькают изгибы линий и чёрные пятна, штрихи, серые цветы и завитки, знакомые глаза в обрамлении ресниц, пока он не решает перевернуть стопку лицом вниз. А потом его рука подхватывает нечто более увесистое. Конверт. Его сложно опознать, только Чонгук знает, непосредственно что лежит внутри, и кто подкинул это ему под дверь. На несколько секунд он так и замирает, забыв про зонт, со стопкой страниц в десяти сжатых пальцах и конвертом от Тэхёна перед глазами. Кошка нюхает его и изучает очень внимательно, оказываясь так близко, и когда Чонгук переводит взгляд на её, то она издаёт неприлично грубое мяуканье. Наверное, это всё-таки кот. Они некоторое время смотрят друг на друга. Откуда оно здесь? — Я не знаю, – отвечает Чонгук коту, будто тот и правда вопрошает глазами. Ты положил его сюда? — Я не помню. Он не помнит, как и зачем вытащил письмо из своего секретного места и переложил сюда. Как долго он таскал его с собой? Понимая, что конверт стремительно заполняют дождевые капли, Чонгук встал с земли, убирая в рюкзак абсолютно всё и не заботясь о сохранности, всё, кроме письма. С ним он забрался под зонт, обратно на парапет, и привалился к фонарному столбу за спиной, чувствуя себя пятнадцатилетним мальчишкой. …кадмий жёлтый, самый светлый, умбра, ультрамарин. Он помнит вечер, когда получил письмо, и помнит так отчётливо, будто это вчера было, как и всё прочее, что связано с Тэхёном – было вчера. Он всю жизнь думал, что, когда выдастся возможность побывать в другой стране, он запомнит это на всю жизнь, но едва ли помнит, зачем вообще летал в Вашингтон. В памяти воет ветер. Пусто почти везде, где нет Тэхёна. Чонгук этого раньше даже и не замечал… «Нам нужно поговорить. Прошу тебя.» «Тэ» Пальцами легко, будто по струнам лютни, он проводит по рукописным буквам на бумаге, чуть подплывшие от влаги чернила кажутся бархатными. И, пусть на письме нет никаких струн, Чонгук всё равно слышит музыку. Удивительная штука – человеческая память, она способна в мельчайших деталях высказать нам всё то важное, что от Когда-то продержалось до Сейчас. Дыхание перехватывает, и Чонгук зажимает в ладони хрупкую капсулу песочных часиков. И повторится всё, как встарь… Телефонный звонок вздёрнул его – всё это время он был в наушниках без музыки и сейчас едва не стряхнул их, как назойливых мух, вынимая и переключая на динамик. — Слушаю. Всё снова перевернулось, и к нему вернулся в раз, как отрепетированный, рабочий взгляд. Это клиент. Ли Бин. Чонгука схватывает короткий мандраж – так всегда, когда он встречает человека столько же заинтересованного в своей работе, как и себя самого. И, хотя он и порядком забросил его заказ, всё же, было что показать. И как раз для этого он назначил встречу. Только после того, как он повесил трубку, к нему пришло неприятное осознание собственного внешнего вида. Он промок, его длинные волосы липли к влажному, дождливому лицу и футболка точно так же приставала к телу, потому что он так и не застегнул короткое твидовое пальто – подарок Чимина. Но речи о том, чтобы возвращаться домой, и быть не могло. Не только из-за Джина. Чонгук бы вообще ближайшие сутки остерегался зданий. Куда угодно, только не в четырёх стенах. Кот остался позади, провожая долгим взглядом прощания. Раскат грома, перекрывший лепет спокойного дождя, поднял голову Чонгука вверх. Что ж, он уже до нитки промок, так что бояться было нечего. Окруженный странной музыкой лёгкого ветра, он шёл вдоль дороги совсем один, лишь иногда встречались люди, бегущие навстречу. Странно, дождь идёт давно, а они к нему были совсем не готовы, искали укрытия, проносились мимо, даже не замечая Чонгука. Так что и он на секунду засомневался, что существует. Необъяснимыми были чувства в его груди. Хотя, в самом деле, смог бы он объяснить хотя бы одно? Когда-нибудь? Всё, что могла выдать его натура, так это бессвязную канитель метафор и сравнений, где одно на другое не похоже, но оба являются правдой. Сейчас же он боялся коснуться даже этих слабо определённых слов, будто и они могли, как нитка бус, порваться, и тогда бы он перестал понимать что-то вовсе. Он парил над землёй, с трудом касаясь реальности, но всё равно не терял ориентиров. Чонгук всё ещё плохо знал Сеул, поэтому направление автобуса, доедет ли он, пришлось спрашивать у водителей. Он угадал на четвёртый раз и остался внутри. Опустил мокрый зонт, вода текла с него ручьём, и все, кто был рядом, отходили от Чонгука дальше, будто бы не только сырость, но и его состояние могло их задеть. Вышел спустя несколько остановок и дальше пошёл пешком. Ему это нравилось. Он мог быть и оказаться где угодно. Как же осточертели ему стены. В какое-то мгновение, в Сейчас, ему вдруг стало хорошо и легко. Вот и оно – кафе на углу, позолоченные перила и крыльцо. Но не успел Чонгук даже удостовериться, что название верное, как почувствовал на левом запястье настойчивую хватку. Он опомнился за секунду до того, как дёрнулся с места, поддавшись силе, будто бы невидимой, но на деле же он просто не до конца пришел в себя, чтобы осознать – его запихивают в машину. Он путается в ногах, запинаясь о борт авто, и валится на заднее сидение, когда в голове взрывает тревожный звон: его что, блять, хотят похитить? Кому это нужно? Что происходит? В голове ненароком проносится Чимин и, вопреки всему, осадком этих мыслей остаётся чувство опасности и не даёт покоя. Машина большая, тёмная, незнакомая, и Чонгук вскидывается, чтобы обернуться, крикнуть, но собственный голос стрянет в горле, а язык сохнет, когда он встречается глазами с Тэхёном. — …какого хрена? – хватает его. Злость кажется сильнее страха и с каждой секундой растёт по привычке, но и он, и Ким выглядят скорее напугано. Оба. Но это не страх перед опасностью, а нечто другое, что Чонгук тоже не смог бы объяснить сейчас. В копилку на «подумать позже». Сейчас он может лишь смотреть в чёрные, как пара блестящих жуков, глаза, нити застывших ресниц и тень от густой копны чёрных кудрей, залёгшая на знакомом волевом лице. Губы его были сжаты и имели чёткое очертание, как скульптурная, подчёркнутая печаль ангелов на надгробиях. Время, с которым Чонгук смотрел на Тэхёна, неизбежно тянулось для обоих, и никто из них не смог бы сказать, сколько прошло на самом деле. Чонгук будто впервые его видит, хотя они уже встречались, и было это, если сравнивать с годами разлуки, считайте, вчера. Но нет, всё не так. Помните, для Чонгука любая встреча с ним произошла не далее, чем вчера. Тэхён моргнул и отвёл взгляд первый. Теперь Чонгук понял. Он не встречался с Тэхёном глазами почти ни разу за всю их первую-последнюю встречу, и оттого сейчас ему так… Вот так. — Ты… Как призрака увидел. — Гони! – звучит громко и быстро. И машина срывается в места, а дверь со стороны Чонгука по инерции захлопывается. Он остаётся внутри и спиной вжимается в кресло. Подступает лёгкая паника, из-за чего он начинает барабанить ступнёй по полу, поджимая губы так, будто его виски проколола большая иголка. Но боли нет – то вернулась тревога, охватила затылок, пробежалась по позвоночнику вниз и парализовала плечи, оставляя их в напряжении. Машина набирает скорость, и Чонгук чувствует это каждой клеточкой тела, равно как и Тэхёна, что сидит совсем рядом с ним. В голове не укладывается. Ким его украл. Ещё и так бездарно, посреди улицы. — Прости, – первым подаёт голос Тэхён после большой паузы. Чонгук сглатывает, понимая, что в горле у него абсолютно сухо. — Останови машину, – просит. – Я опоздаю на важную встречу. — Не будет никакой встречи. Чонгук поворачивает к нему голову быстрее, чем успевает остановить себя. Снова смотрит на Тэхёна и видит его красивый профиль, прикрытые волосами глаза, из-за чего чувство неопределённости и тайны растёт только больше. Он дёргает переднюю прядь волос. Переживает? Повисает неприятное ощущение недосказанности, уже знакомое ему. Тэхён утончённый, но выглядит диковато, с тонкой подоплёкой небрежности, которую можно заметить, лишь присмотревшись. Его длинные ноги обтянуты брючной тканью, колени острые, ступни длинные, даже слишком для тонкой линии лодыжки. Тишина растёт, а объяснений этому выпаду всё нет. — Что ты имеешь ввиду? — Что не будет встречи. Это всё я. — Что? Тэхён, объяснись. Сейчас же, – звучит резко, а может даже грубо, и плечи Тэхёна подпрыгивают вверх. — Прости меня. Я попросил Ли Бина назначить тебе встречу. Взгляд Чонгука теряется всего на секунду. Они знакомы? Как? Откуда? Но эти вопросы, хоть и напрашиваются, всё ещё не имеют столько смысла, как один конкретный: — Зачем? – холодно. Что умел Чонгук лучше всего – так это метко зреть в корень ситуации. Отметать ненужное, сосредоточиться на главном – это выходило само, и это же помогало ему оставаться в относительном спокойствии. — Потому что мы не договорили, – твёрдо. Тэхён поворачивает голову всего на пол сантиметра, ему не всё равно, он здесь, рядом. Но в глаза посмотреть не решится. — Значит, и заказ тот тоже… ты? – Чонгук не может поверить, что всё это может быть одним большим планом Тэхёна, но его мысли опровергают: — Нет. Я понятия не имел, пока Намджун о тебе мне не рассказал. Видишь ли, Ли Бин его хороший знакомый, так и вышло, что… Это сложно, – Тэхён не мастер объяснять и толково выражать свои мысли, они оба знают это. — Но я всё объясню. Если ты мне позволишь. — По-моему, мы уже всё друг другу сказали, – Чонгук как заколоченная крышка гроба. Ни внутрь, ни наружу. Хотя ещё недавно, когда он держал в руках письмо, чувства были иными. Что за призрачное, засевшее на подкорке сопротивление? — Перестань, Чонгук. Пожалуйста. Мы нихера не сказали друг другу, ты знаешь это. Так засунь своё ёбаное упрямство себе в задницу и дай мне один, Господи, всего один шанс всё, наконец, тебе сказать, пока я не сошёл с ума. Если ты не позволишь мне сделать этого, мы никогда не сдвинемся с этой мёртвой точки. Ты правильно услышал – мы оба. Это то, что Тэхёну тоже пришлось осознать не так давно. А всё, казалось, было на поверхности. Чонгук же окаменел, позволяя собеседнику говорить, хотя, впрочем, много ли зависело от него в этот момент? Скорее, он просто поддался. И в груди как-то разом всё упало, прекращая звенеть и бурлить. Он смотрит на опущенную голову Тэхёна через водительское зеркало и видит, как тот мнёт, кусая уже порядком раненые губы, зажимая их так сильно, чтобы не сказать ничего лишнего. Пожалуй, впервые за всё это недолгое время Чонгук присматривается к нему и чувствует почти родственное напряжение. Он всё ещё уверен, что им не о чем говорить (а может, всё-таки есть?), и его подкорка всё ещё выдвигает аргументы против против против, однако, Чонгук ничего не говорит. Он заставляет себя сдаться сегодня. Прямо сейчас. Не потому, что он хочет слушать Тэхёна. А потому, что он хочет сдвинуться с мёртвой точки. В какую сторону – уже совершенно неважно. Если для того, чтобы вырваться из этого круга, нужно просто выслушать Тэхёна – пусть будет так. «Пожалуй, в полной мере поймёт тебя лишь один человек, друг мой. Поймёт твоё До и После. Это Тэхён.» Чонгук продолжает затачивать на нём взгляд с глухим вопросом: «Куда мы едем?». Тэхён смотрит в окно, дышит тихо, так, что его присутствие заглушает размеренный рык мотора и ветра. Он молчит так долго, что, кажется, уже и не ответит. И тем не менее. — Ко мне домой.

***

Что-то всё это напоминает Чонгуку, и не нужно долго рыться, чтобы понять. Один трепетный августовский вечер. И стих: Причудливо смешались свет и тени, Вдали аллея солнцем залита. Ищу я счастье в лепестках сирени, Привычною мечтою занята… – А счатья нет! – шепчу я безнадёжно: Ужель найти его не суждено? И вдруг…сирень отброшена небрежно: Шаги – ты здесь… О счастье! Вот оно. Чонгук взял первую попавшуюся книгу в тот вечер, оказалось – стихи. Он хотел отвлечься от бесконечной вереницы мыслей о поцелуе, первом поцелуе в жизни – с Тэхёном – но в конце концов только больше думал о том. И пусть пора романтичной надежды прошла и сейчас даже далеко не август, а всё-таки память удивительная штука. А вы знали, что сирень была названа греками в честь дудочки? В импрессионизме же – густота масла, запёкшееся лето, тёмное счастье в пять лепестков. Тёмное счастье… Чонгук отрешённо слушал. А Тэхён действительно всё ему рассказал. История началась с Намджуна и вереницей вкрадчиво, но степенно описанных событий, что узелок за узелком привели всё к тому, что сейчас и происходит. Тэхён решил воспользоваться положением дел только сейчас, и его поступок был оправдан очень просто – Чонгук бы никогда не вышел с ним на контакт ещё раз по собственной инициативе. Или, по крайней мере, так считал Тэхён. Удивительно, что через столько лет многое в Киме осталось столь же неизменным, сколь и стало совершенно чужим. Но одиннадцать лет? Одиннадцать лет. Целая жизнь для кого-то. И не будь Чонгук тем, кем является, у него бы вполне могла быть и жена, и ребёнок, и большой переезд в штаты. Или куда ещё обычно стремятся люди, достигшие точки поздней юности и окунувшиеся с головой во второй кризис возраста? Одиннадцать лет, и что один, что второй – гол как сокол. В эмоциональном смысле. К моменту, когда история подошла к концу, машина уже катила их по двору большого дома. Несложно догадаться – дома Тэхёна. Большой дом, большая машина, большой костюм – его новая забавная черта, сложно не заметить. Вот только Чонгук, опомнившись, зажато выдохнул. Внутри здание оказалось вовсе не таким устрашающим, каким было снаружи – кирпич цвета горького шоколада, театрально высокие двустворчатые двери, витое плющом ограждение, едва не кладбищенское, но чудом сохранявшее баланс между трауром и паучьей тонкостью. Снаружи было видно, что дом стар – форма его крыши слишком треугольная, хотя уже на манер Запада, и выемки под свечные светильники над крыльцом. В наличии был по какой-то причине лишь один, придавая неочевидной асимметрии. Чонгук стоял перед порогом довольно долго, но Тэхён его не подгонял. В прихожей было темно, но стоило войти внутрь, и свет улицы оставался позади, а глаз привыкал к туманистому полумраку. Здесь было так… Спокойно? Размеренно тикали часы над межкомнатной аркой, а когда уличные двери закрылись, внутрь больше не просачивалось ни звука из внешнего мира. — Можешь бросить тут, – Тэхён указал взглядом на маленькую софу и, не дожидаясь, прошёл в дом. Чонгук, понимая, что речь о его рюкзаке, сначала засомневался, и из-за этого сделал несколько неуместных, растерянных движений, то снимая рюкзак с плеча и почти приближая к софе, то снова прижимая вещи к себе. В конце концов, выбор был сделан в пользу предложения Тэхёна. На выходе из прихожей он наткнулся на небольшую пару чёрных тапочек из замши, по всей видимости, оставленных специально для него. Переобувшись, Чонгук вспомнил, что там доставляло ему дискомфорт в доме того же Юнги – полное отсутствие разделения домашней одежды и уличной. Это странно прозвучит, но дом Тэхёна вызывал неясное чувство покоя и родственности. То есть… Здесь было довольно темно, тихо, безлюдно – их никто не вышел встречать, да и звуков посторонних не было, а это значит, никакой обслуги – они здесь только вдвоём, оба не шибко разговорчивые, и тем не менее… Невольно Чонгук рассматривал детали убранства. Первое и главное – ни пылинки. Вещей немного, и даже далеко не все они в выдержанном стиле, но не было ощущения «недосказанности интерьера». Картина была вполне завершённой, от пледа на краю длинного дивана до тумбочки у окна с домашним телефоном. Это странным образом напоминало обстановку в домах родителей, к которым ты приехал на праздники спустя год переезда. Всё по-старому, но в том смысле, что «было так всегда». Понятно было сразу, что просторные, широкие комнаты – это страсть Тэхёна – ничто не мешало воспринимать пространство таким, какое оно есть. И Чонгук чувствовал себя маленьким ребёнком, оказавшимся в зале для гостей с большим платяным шкафом и люстрой, похожей на новую зародившуюся звезду. Внезапный озноб – Чонгук содрогнулся и обнял себя руками, не заметив, как отстал от Тэхёна, перестав следить за его передвижениями. Настороженность незваного гостя оставила его, и он медленно изучал дом. Заворожённо обошёл внушительный шкаф под цвет наружного кирпича, ладонью прошёлся по рейкам на стене и наткнулся на ряд фарфоровых фигурок, выстроенных на подоконнике. Тронул голову белой лошадки, потом – крыло ангела, чуть поодаль. Самой маленькой была белая птичка на подставке, напоминавшей блюдечко для украшений. Почему-то её Чонгук запомнил больше всего. Нехитрый дом, пропитанный уютом и мелочами, созданный не для гостей или «временно», а выстроенный по кирпичику для души. На несколько секунд Чонгук и забыл, кому он принадлежит. И всё-таки подсознательно постарался сопоставить схожести между этим интерьером и тем, что видел когда-то в комнате пятнадцатилетнего Тэхёна. Например, ни одной пепельницы. Маленькие картины и фотографии на стенах врассыпную – он любил миниатюры (над креслами была целая коллекция макро-снимков игольных ушек). Подушки на полу, рядом – лампа для чтения и открытая книга, перевёрнутая обложкой вверх на раскрытом месте. Никогда не пользовался закладками, поэтому либо загибал уголки страниц, либо ломал книге корешок, оставляя плашмя до лучших времён. Никогда не читает две книги одновременно. Весь дом увивают растения, что снаружи, что внутри – многим Чонгук не мог даже дать названия. Но это было скорее отличие, чем сходство, потому что сложно было соотнести любовь к цветам с Тэхёном из детства. Думая об этом, Чонгук не удержался от соблазна тронуть лист высокого фикуса, заметив так же и то, что в доме не было ни одного срезанного букета с цветами. Мало того, не было даже предназначенных для этого декоративных ваз. Потом взгляд упал на пиджак Тэхёна и рядом же развороченный галстук. Вещи были брошены тут торопливо и беззаботно, а ещё от них шёл знакомый запах. Чонгук не успел себя одёрнуть и присел, улавливая носом тот самый парфюм, который мерещился ему после Вашингтона. Вдруг, глядя на эти несчастные предметы гардероба, Чонгук вдруг осознал, что Тэхён действительно настоящий. Ему не снится это. Что-то упало. По ощущениям – целая очередь кастрюль, и звук ожидаемо доносился из кухни. Понятия не имея, где она, Чонгук пошёл в сторону грохота и очень скоро был на краю широкого прохода. Массивные двери, сейчас открытые нараспашку, напоминали уличные, но никак не межкомнатные. Не хватало только тяжёлого кнокера. Сложно сказать, сколько прошло с тех пор, как Чонгук решился погулять по чужому дому, но Тэхён, похоже, времени зря не терял. Переоделся в домашний свитер цвета серого мха, закатал его рукава и… пытался готовить? С немым вопросом в глазах Чон склонил набок голову и нахмурился. Тэхён хорошо смотрелся на фоне благородно-зелёных стен, даже когда пытался поднять четыре кастрюли и один сотейник с пола, при этом каждый раз из рук выскальзывала либо крышка, либо несчастный ковш, и растерянность с каждым новым шагом только росла. У него и правда нет прислуги? Тэхён поменял тактику и в конце концов поднял с паркета всю утварь, а потом очень по-деловому упёр кулаки в бока. Как будто в самом деле знает, что делать. — Что на ужин? – решая прервать мучения, Чон подал голос. Ужин? Рановато для ужина. И Тэхён дёрнулся, хватаясь за столешницу, но не обернулся, одним взмахом головы убирая с лица волосы. — Фунчоза с говядиной. Интересный выбор. Потому что это любимое блюдо Чонгука в последнее время. Он как-то узнал это или, что называется, ментальная связь? Верилось с трудом. Сейчас их уж точно мало что связывало. — Почему бы не нанять людей, которые хорошо с этим справляются? — Потому что я не плохо справляюсь. Это во-первых, – Тэхён улыбнулся, пока убирал всё лишнее и ставил небольшую кастрюльку с водой на плиту. — Во-вторых: не люблю посторонних в своём доме. На самом деле, это была главная и почти единственная причина. — Именно поэтому ты притащил меня сюда. — Ты не посторонний. Что ж, хорошо. Чонгук не станет это комментировать. — Лучше тебе убрать волосы. И Тэхён, о боже, слушается. Сразу же. Берёт со стола ободок, который, зная его, снял с психу и из-за неудобства, и прихватывает им передние пряди. Вообще-то, нельзя не заметить того, что здесь, дома, он ведет себя куда более раскрепощённо, чем в машине или, чего хуже, в том кафе. Он больше двигается, больше говорит, пощёлкивает пальцами, когда что-то вспоминает, но по-прежнему не поднимает глаз. Можно ли считать, что Чонгук в заложниках? — И фунчозу лучше сварить в последнюю очередь, она готовится быстро. Начни с мяса и соуса, – начинает руководить, свои волосы тоже по привычке скручивая резинкой чуть выше затылка. Тэхён выдерживает ступор и меняет маршрут, доставая сковороду и крупный кусок говядины, аккуратно укладывая тот в миску, чтобы замешать в лёгком маринаде. — Стой. Сначала удали жирные прослойки и раздели мясо на тонкие кусочки для томления. Так у них и продолжалось. Чонгук наблюдал за действиями Тэхёна, подсказывал, но не забирал у него основную часть работы – вместо этого мыл и шинковал овощи, подавал нужные специи и следил, чтобы ничего не сгорело. Довольно интересный дуэт, учитывая хотя бы то, что Чонгук бы приготовил это блюдо в одиночку быстрее в три раза, и всё же – Тэхён для него готовил впервые. Не заказал еду, не повёз в ресторан, а готовил сам, терпеливо, насколько позволяла его железная гордость, слушал указания. Это вызывало смешанные чувства, не поспоришь. И всё-таки где-то внутри теплело. Мысли перестали закручивать в голове тошнотворный водоворот, всё текло так, будто было таким всегда. Будто не было тех одиннадцать лет разлуки. Странный диссонанс. — Вообще-то, я должен был приготовить это для тебя, – с почти детским поворотом головы возмутился Тэхён, когда Чонгук рефлекторно выхватил из его рук сковороду и лопатку, сбавил огонь и ловко подкидывал содержимое вверх, тщательно перемешивая, а потом оставил томиться. Они были друг к другу так близко, что Чонгук особенно чётко услышал чужой горьковатый, мужской запах. — Я всего лишь внёс свою скромную лепту. Иначе, боюсь, мы бы так и не поели сегодня. Он заправляет выбившуюся прядь за ухо одним быстрым движением, а Тэхён фокусируется на этом так, будто жест был длинною в минуту. И теперь смотрит, точа взглядом, любуется выступающей линией ушной раковины, прикрытой волосом, и картинно-острой чертой хрящика. Место за ухом – такое интимное, скрытое, и сейчас находится так близко, что, пожалуй, всего пара сантиметров – и дыхание Тэхёна коснётся тонкой кожи. Прядь выдаёт лёгкий, кокетливый завиток. Поразительно, насколько иначе кажется человек с таким незначительным изменением точки обзора. — Внимательнее. Тэхён отпрянул с бешено колотящимся сердцем, вспоминая о готовке. — Просто запоминай, в следующий раз у тебя получится лучше. Замерли они оба, невооружённым слухом выбирая из сказанного трагичную несостыковку. Следующего раза не будет. Пока еда горячая они перемещаются к столу, который Тэхён уже накрыл (это получилось у него гораздо лучше) и больше не сказали друг другу ни слова. — Почему ты добавил так мало перца? – удивляется Тэхён, пробуя после Чонгука. И он, честно сказать, тоже не заметил, в какой момент добавил меньше, чем добавляет обычно. Блюдо само по себе было достаточно острым, но… Тэхён не любит острое. По крайней мере, не любил. А Чонгук вспоминает каждый раз, когда готовил это, всегда, когда ему было одиноко, тоскливо или просто невыносимо, поэтому уже в самом сердце вкуса был отпечаток его эмоций. — Это ведь ужин для двоих, так? Он не придал этому такого же значения, какое – Тэхён, теперь ковыряющий палочками лапшу и в который раз не в силах усвоить информацию в голове. Он оттягивал время их разговора – неизбежного – как мог. Преисполненный уверенности, сейчас, когда Чонгук был наконец-то просто рядом, когда время выяснений отложено на потом, Тэхён хотел просуществовать так ещё немного. — Знаешь, я заказал эклеры из того небольшого ресторанчика. Они так хвалили фисташковые. Чонгук усмехнулся, даже готовый попробовать, пока мысли автоматически не прокрутили в голове тот вечер. На этом короткая попытка диалога прервалась. Есть в тишине было сомнительным удовольствием, но ни один из них не испытывал неловкости в компании друг друга, будто бы этим они занимались вчера и то же повторят завтра. И всё же, Чонгук, не отвлекаясь от тарелки, начал первый: — Я слушаю тебя, Тэхён. Слава всем существующим Богам, что Чонгук сидел с опущенным в тарелку взглядом, иначе Тэхён бы не выдержал этого столкновения, вскинувшись и перестав жевать. Выдыхает, пока смотрит. Смотрит на Чонгука, потому что не может этому сопротивляться. Одиннадцать лет. Да он вечность смотреть будет – и ему не хватит этого, чтобы восполнить. У него и без того так мало времени. Крепко сжатые пальцы, гуляющая жилка на запястье от подрагивающего мизинца, завиток чёлки, прикрывающей одну половину лица почти полностью, Чонгук был похож на фотографию, уже готовый неподвижный снимок, момент, где видно лишь лицевую часть, а всё остальное, вся история – находится по ту сторону кадра. Тэхён почувствовал себя полным идиотом, подавляя желание взять цифровой фотоаппарат и… Погодите. Что это? Тэхён наклонил голову, не понимая, это так падает тень или… Он пытался приглядеться с таким усердием, что вызвал на чужом лице вопросительный взгляд. — Твои руки… Ниже локтя… А потом Чонгук резко опустил руки под стол, бросив палочки в тарелку. И взгляд Тэхёна с перепугу метнулся на его шею, где тоже были они. Синяки. Нет, даже… Скорее, местами даже кровоподтёки. Нет, он знает, что такое следы страсти. Tracce di passione. Но они выглядят не так. Когда разум, наконец, овладел телом, Тэхён вскочил, опрокинув с грохотом стул, и вцепился в стол как коршун. А Чонгук, как по команде, отвернул голову, распуская волосы. — Чонгук. Что это? Откуда? — Не отходи от темы, мы здесь не за этим. — Откуда? — Тэхён, – теперь он смотрит прямо в глаза, – это не твоё дело. — Ах, не моё дело? Так же, как не моё дело было почти одиннадцать лет назад?! За дурака меня держишь. Теперь они смотрят друг на друга совсем иначе. И Чонгуку парировать нечем. Сказанное его задевает. Потому что между этим нет ничего общего. Абсолютно ничего общего. Тэхён хочет подойти, хочет коснуться, но тогда его полноправно могут огреть по лицу. Чонгук был у Чимина, ведь так? Господи, разве может быть иначе? Да Тэхён взвыть готов. Он собирался с мыслями, чтобы прервать тишину, но Чонгук перебил его своим шёпотом: — Просто не поднимай эту тему, хорошо? Первый порыв, Тэхён открывает рот, Чонгук смотрит ему в глаза. Этого хватает. Тело на несколько секунд теряет силы и, стоило только поставить стул на место, падает обратно на него. Ким протирает лицо ладонью. — Ты ненавидел меня всё это время, и я знаю, за что, – тихо начал, констатируя факт. Чонгук молчал тише обычного – слушал. — Потому что счёл меня эгоистичным, равнодушным трусом, – правда матка. Чонгук от такого даже дёрнулся. Тэхён, было, выдержал паузу, но никто оспаривать его слова не стал. — А теперь ты позволишь мне быть другим для тебя? На этот раз пауза затянулась. Одному нечего было больше сказать, а второй не спешил с ответом. Чонгук поднял голову на тихий стук и направил взгляд за спину Тэхёну. Окно, спрятанное за тяжёлой занавесью, а за ним – дождь. Постукивал неторопливо, но со странной угрозой нарастал. — Тем летом… Ты помнишь. Тоже шёл такой дождь. Это… Ты не поверишь, но он преследует меня с того самого дня. Тогда мы… — Заткнись. Но не в этот раз. — Тогда я не успел сказать, что люблю тебя. — Закрой рот, Тэхён. — И только сейчас, спустя столько времени, я наконец могу сделать это вживую. Чонгук отодвигается от стола, намереваясь встать, но Тэхён делает это первым, перебарывая животный страх всё испортить, оттолкнуть. — Чонгук, я… — Тэхён, пожалуйста. Пожалуйста, хватит. И Тэхён замирает как по щелчку. Всё, стоп. Хватит. Остановись. Он же плачет, Тэхён. Это было так странно. Так неестественно. Не потому, что Чонгук никогда не плакал при нём, а потому, что сейчас он не понимал, что плачет. — Я устал. Я устал. Я больше не хочу, чтобы всё это повторялось, – без запинки, тихим всплеском выпалил Чонгук. Он прикусил губу, хотел заткнуться, но ничего не вышло. Молчал так долго, что… — Это всё похоже на бесконечное кольцо, которое вращается вокруг меня с демонической скоростью. Всё, что ты скажешь мне сейчас, Тэхён, прошу, не заставляй меня запоминать и это. Тебя не будет рядом, когда эти мысли снова и снова, круг за кругом, будут меня пожирать. Ti amo. Ti amo. Ti amo. Круг за кругом, круг за кругом, круг за кругом, снова и снова. Чонгук не собирался говорить больше ни слова, по нему было это видно. На щеках остались мокрые дорожки, а руки его теперь жили отдельную жизнь – трогали тело, одежду, кожу, волосы, лицо и маленькие песочные часы, ломали пальцы, выкручивали запястья, стараясь вернуть всё на круги своя. Мыслями Чонгук был не здесь. Вот оно что… Тэхён и не думал, что сможет понять и перенять чужие, вспыхнувшие спичкой, маленьким тревожным огоньком, предшествующим взрыв, слова на себя так ясно и метко. Он бы не смог донести это Чонгуку. Не сейчас и не так. Но он аккуратно обходит стол, так тихо и на расстоянии, чтобы не спугнуть. — Посмотри на меня. Чонгук слышит его голос впервые так близко, где-то на уровень ниже – значит, Тэхён присел перед ним. Всё это так странно. Потому что Чонгук открывает уставшие, немые глаза, первым замечая колени, обтянутые брючной тканью, и мирно сложенные крупные ладони. — Прости меня, Чонгук. — Ты не виноват, – так сухо и смиренно, что это не дарит никакого облегчения. — Я бросил тебя. — Ты испугался, и я сделал то же самое. И всё повторится. Всё всегда повторяется. Всё, что я делаю, Тэхён – это всеми силами пытаюсь избежать очередного круга. Стекло окна дребезжало от проливного дождя, нарастающая непогода медленно, но верно затапливала улицу, а на тучных буграх неба взрывалась гроза. Бесшумно. А через секунду разразилась треском, и Чонгук сосредоточился всем нутром в одной точке. Что говорить, если всё уже сказано? — Скоро ты исчезнешь, – проникновенный факт в тишине комнаты. — Почему должен? Я бы этого не хотел, – Тэхён был серьёзен, но всё равно его губы тронула улыбка. Чонгук, несмотря на всю трагичность ситуации, напоминал того ребёнка, каким должен был бы остаться в прошлом. Но то, что он говорит через секунду, заставляет уверенность внутри колебаться. — Ты исчезнешь, потому что я так пожелал. — Пожелал? — В том кафе. После нашей встречи. Несколько дней назад. Как расценивать эти слова Тэхён пока не знал, но крепко их запомнил. Он пытался поймать взгляд Чонгука, но теперь, казалось, тот навечно от него ускользнул. Если бы не одна случайная вспышка. Этот дом, как уже стало понятно, был не из новых, находился, к тому же, где-то на задворках Сеула, и такие проблемы, как водопровод и проводка, здесь – вполне очевидные вещи. Они шли в комплекте с домом. И если трубы – вещи заменимые, то свет, несмотря на ремонт, иногда всё ещё подводил, и проблема была скорее в том месте, где стояло здание. Тэхён привык к перебоям электричества – порой с легкостью обходясь без света и двое суток, – и реакция Чонгука в первую секунду вызвала у него испуг. Тот вскинулся, как загнанный в угол громким выстрелом зверь, и отрешённость, только что обладавшая им, отступила бесследно. И Тэхён вспомнил. Чонгук боится темноты. В следующую секунду комната погрузилась во мрак. Так лишь казалось в первые несколько мгновений – на самом деле света из окна было достаточно, чтобы комната просто погрузилась в мрачную дымку. Однако, для Чонгука всё оказалось не так просто. Тишина. Вокруг него стояла тишина глубокая, будто над головой, там, высоко, стянулась бесконечная толща воды, схлопнулась, раздавливая ушные перепонки. И вместе с этой тишиной рос страх. Медленно, а потом один за другим, скачками, толчками впихивался в грудную клетку, наполняя лёгкие, обретая форму всеобъемлющего ужаса. Первым он сковал движения, мысли – всё застыло, любые размышления или анализ стали невозможны, а тело закостенело. У него нет рук. Или он не чувствует их? Не чувствует ни одну из своих конечностей. В короткий момент из черепной коробки выламывается мысль. Что со мной происходит? Теперь тишина растёт и даёт звоном по ушам, бьёт, бьёт, бьёт, беспощадно, и превращается в голос. Голос. Чей голос? Чонгук глубоко вдохнул и открыл глаза, выдохнуть он не мог, честное слово, не мог, и столько резкое «возвращение в себя» лишь подкрепляло тот животный ужас внутри. Пальцы вдруг ожили, и схватился Чонгук за первое, что под них попало, и сжал так крепко, что будь это чья-то рука, он бы сломал все двадцать семь костей. — Посмотри на меня, эй. Чонгук, ты сломаешь мне руку. Звоном оказался голос, а голосом – Тэхён. Что за метаморфоза? Но Чонгук всё ещё плохо его слышал. Будто он был за дверью, по ту сторону его тесной коморки. Найти бы отмычку… Генератор… Что? — Мне нужно…нужно…генератор…отпусти… Чонгук замер, прислушиваясь, будто тесно прижимался своей щекой к двери. Но Тэхён по ту сторону был всё дальше. Он уходит? — Нет, – собственный голос показался беззвучным. – Не уходи. Когда дышать стало нечем и лёгкие прожгло болью, Чонгук глубоко вздохнул, но лёгкие отказывались раскрываться, и он не мог напиться воздухом. Всё повторял снова и снова: — Не уходи. Нет, постой. Дай мне секунду. Не уходи. Тэхён опустился на колени перед его стулом и впервые за свои годы абсолютно не знал, что ему делать. Только был рядом. Это всё, что он мог сейчас, крепко сжимая чужую ледяную руку в своей. Паническая атака. И часто у Чонгука это случается? — Не уйду. Минуты шли, Чонгук часто и неглубоко дышал, бегая глазами по потолку. В какой-то момент Тэхён разозлился от своего бездействия. Он хотел привести Чонгука в себя – накричать, напомнить, что час назад тот бы и на десять метров к нему не приблизился, даже не взглянул бы в его сторону, а сейчас вцепился, как утопающий за соломинку. Тэхён хотел дать ему понять, что, уходя, он всё равно вернётся. Он хотел, чтобы Чонгук пришёл в себя и посмотрел на ситуацию здраво. Да разве может человек просто испариться? Но мысли эти были эгоистичны и молниеносны. Тэхён не имеет права так с ним поступать. Устраивать терапию посреди их вечера, после которой всё станет скорее хуже, чем повлечёт облегчение. Выдохнув, он просто набрался терпения. Всё смотрел на него, пересилив страх перед чужим состоянием, наблюдал, как кадык, обтянутый белой кожей, иногда подпрыгивает, как чёрный силуэт волос закрывает лицо, напоминая налипший мазут, и заново изучал оставленные на коже синяки, чужеродные здесь, но предательски броские следы, их было видно даже в темноте. Пока Тэхён не рассмотрел их снова, ему почти казалось, что Чонгук сейчас растворится в полумраке. Всё вокруг казалось призрачным, поддетым дымкой, в пределах которой существование остановилось. Рокот ливня напоминал о внешнем мире. Тэхён только был рядом с Чонгуком, чувствуя его всем своим нутром, каждой клеточкой тела, впервые за долгие годы – вот так близко. Рука в руке, дыхания в метре, Тэхён перед ним на коленях, как послушный пёс, если честно, готовый на всё. Осторожно трогает синяки на запястье, позволяя себе такую вольность, но ещё не знает, что будет обращать на них внимание ровно каждые десять секунд, пока Чонгук здесь. Тэхён вдохнул носом как можно глубже, вытянув голову, напряжённое тело было готово подскочить в любую секунду, если бы это было нужно. Если бы это было нужно. Терпение, Тэхён. Наконец, ровное дыхание. Затишье. — Эй, – попробовал позвать он. Чонгук не ответил, но на сей раз, кажется, слушал. Рука его ослабла и бессильно осталась зажата в крепкой сухой ладони Тэхёна. — Нам нужно включить свет. Пойдёшь со мной? — Да. Это было быстро и тихо. Тэхён вёл, прекрасно ориентируясь даже в самых тёмных участках своего дома. А Чонгук, закрыв глаза, следовал за ним. Рука Тэхёна была крепким, надёжным крюком, который был способен вытащить из бездны, казалось, даже многотонный корабль. И всё-таки Чонгук чувствовал нежные поглаживания большого пальца. Вернулись в кухню они уже при свете, и всё-таки его источники в этом доме были редким явлением. Их поздний обед (ранний ужин) остался незаконченным. Не сговариваясь, вдвоём они переместились в гостиную, садясь по разным краям одного дивана. Так близко, но так далеко. Тэхён всё смотрел на Чонгука, щекой упираясь в руку, но ответного взгляда так и не получил. Они будто поменялись местами. — Прости, что надавил, – первым подаёт голос Тэхён, не прерывая своего одностороннего зрительного контакта. Чонгук на это лишь дёргает плечом, без слов говоря что-то вроде «не бери в голову». — Я бросил тебя не потому, что испугался. Тэхён говорит тихо, но звучит громко. Была в его доме какая-то особенная тишина, в которой хотелось просто остановиться и подумать. Домашние растения понимающе качали широкими листьями от струй дождливого сквозняка. Ненароком всё снова вспоминается. Как отец Тэхёна выбежал из кухни с телефоном в руках. Звонили из больницы, где лежала мама. То, какой кратковременный хаос – торопливые сборы – начался в доме, пока они не сели в машину. Он снова дёргает прядку взвинченных волос. Они невероятным образом напоминали его самого. — И не по той немыслимой причине, которую тебе передал Чимин. — Откуда ты?.. — Джин. Он рассказал мне. Не только это. Чонгук на сто двадцать процентов не хочет снова говорить об этом. На самом деле, это сложнее, чем может показаться – всю жизнь убегать от чего-то, не думать, пытаться быть счастливым. Как будто бы у любых страданий есть пик, но только не у этого – эта ноша чем тяжелее, тем она ближе, тем ближе и ты к краю. Одна неверная мысль – соскользнёшь вниз, и останется от тебя только короткое эхо. Сейчас Чонгук был близок к этому как никогда. Неужели Тэхён не понимает? Тэхён понимает. И именно поэтому продолжает говорить обо всём, что узнал. Встаёт как-то излишне раздражительно, порывисто, расхаживая по комнате как хмурая ворона, и подходит к своему взъерошенному отражению в дверцах буфета, ломая картинку, чтобы достать наружу полупустую бутылку светлого рома. Удивительно, но он так и не начал курить. Рассматривал прозрачную жидкость, пока слова лились из него, подобно ей. В чистом виде. Два круглых бокала. Об отце Чонгука, о том, как он ждал его под ливнем больше часа, о Чимине, чёрт бы с ним, о том складе, о больнице, о его тётке. Наверное, сейчас уже большинство из этого не имело значения, но Тэхёна грело то, что он наконец-то стал к Чонгуку хоть немного ближе. Что теперь он знает хотя бы что-то. — Чимин перевернул мои слова с ног на голову. Наша встреча перед моим отъездом – всё было далеко не так, как ты представляешь. Я просто хочу рассказать тебе правду. Чонгук поднял ладонь, призывая Тэхёна помолчать. Тэхён, замерший рядом, с одним бокалом в вытянутой навстречу руке, на секунду перестал даже дышать. Просто наберись терпения. Чонгук же старался слишком сильно не углубляться в воспоминания, приняв оборонительно-рациональную позицию. Думай об этом так, будто это происходило с кем-то другим. Два человека говорят абсолютно разные вещи, обоим он должен доверять, но лишь один говорит правду. Чонгук долго смотрел на бокал, пока не осушил его одним глотком. — Почему? Тэхён нахмурился, отвечать не стал. — Почему я должен поверить в то, что правду говоришь именно ты, а не Чимин? Что ж, этот вопрос был… донельзя логичным. Ким опустился на диван, на сей раз рядом с Чонгуком, и тот не отпрянул. Мало того, что они оба запутались во всём этом, так ещё и на помощь было прийти абсолютно некому. Можно сказать, никаких свидетелей… Никаких доказательств. — Я отсидел целый год. — Я наслышан. Тэхён холодно усмехнулся, не веря своим ушам. И тут Чимин преуспел. — Хочешь услышать мою версию? — Тебя послушать, так Чимин ни разу не был со мной честен, – Чонгук улыбнулся, задумчиво гуляя кончиком пальца по ободку бокала. — Ты допускаешь такую вероятность? Потому что его слова нельзя считать правдой лишь потому, что они были сказаны раньше. Бокал замер в ладонях. Сначала по канону было отрицание, но мимолётное, и на смену ему стукнуло недоверие. Впервые с самой зимы – недоверие к Пак Чимину. Его слова, те самые, сказанные в отеле. «Так что хватит думать, что давняя дружба хоть что-нибудь спасла.» До смешного легко эта фраза могла лечь и на него самого. Но лишь этого было недостаточно. — Так ты выслушаешь меня? — Да, Тэхён, – чужой голос отвлёк от раздумий. – Я выслушаю тебя, когда смогу снова тебе доверять. И если смогу. Тэхён одёрнул голову, как от пощёчины. Да если бы я только знал, как это сделать. Как спустя столько лет можно всё обернуть вспять, всё вспомнить, всё перечитать, пересмотреть? Взгляд беспомощно забегал по залу, который показался чужим. Занавески тяжело покачивались, в комнате становилось прохладно, и Тэхён всерьёз подумал зажечь камин. Полка над дровницей была почти пустая, не считая фоторамки, белой гипсовой фигурки дерева и его первой видеокамеры. Над этим небольшим памятным набором ширилось огромное зеркало, создавая иллюзию второго пространства. Тэхён встретился с отражением себя самого. Постойте-ка. — Чонгук? В ответ лишь незаметный наклон головы. — Ты получил видеокассету, которую я прислал тебе той осенью? Глаза Чонгука приоткрылись, он не хотел отвечать. Ещё один кусочек пазла, который ставить на своё место было строго запрещено. — Допустим. — Ты ни разу её не смотрел? — Нет, – он почти не соврал. Тэхён вопросительно вскидывает брови, с одной стороны понимая, с другой – совершенно нет. Чонгук поднимает голову, хмурится в ответ, готовый защищаться. — К чему этот вопрос сейчас? Там не было ничего важного, помимо твоих поздравлений. Тут он кусает себя за внутреннюю сторону щеки. Врёт в глаза. Это было важно. — Так ты смотрел? — Всего раз, – уклончивый ответ. Чонгук ставит бокал на столик, примыкающий к дивану, чтобы в следующую секунду повернуться к Тэхёну и попросить его обходить эту тему. Но как только встречается с его глазами, в лицо прилетает: — Ты смотрел обе её стороны? Там была вторая сторона? Похоже, Тэхён всё читает по взгляду, а потом приближается. Слишком резко, с полными глазами… надежды? Чонгук теряется. — Ты должен посмотреть. С самого начала и до самого конца. Просто переверни её, обещай мне. Если я могу тебя об этом просить? Почему Чонгук не отстраняется? Они в четверти метра друг от друга, и глаза Тэхёна кажутся до странности налитые светов – это лишь отражение от лампы. — Если то, что там записано, меня не убедит, ты обещаешь оставить меня в покое. — Обещаю, это тебя убедит. А сейчас, можно я кое-что тебе покажу? Первое, что бросалось в глаза при входе – это широкое окно, полукруглое сверху, и самое прекрасное в этом окне было то, что находилось снаружи. Огромное ветвистое дерево, аккуратно растущее по овалу и почти даже повторяя силуэт окна. Сейчас оно уже зеленилось, свежая яркая листва оплетала тонкие ветки почти полностью и трепетала под гнётом дождя, а если представить, какое оно будет осенью… Просторная мансарда была в этом доме мастерской, уютной, даже интимной, скрытой со всех сторон, имевшая вход лишь через узкую лесенку в полу. Вдоль одной стены – тёмный стеллаж с книгами, некоторые из них серебрились в тусклом свете. Напольные вазы с высокими охапками сухой пампасной травы, льна и голых изящных веток. Одна из них, особенно размашистая, отбрасывала призрачную тень почти на всю стену. Обнаруженный только сегодня талант Тэхёна заключался в том, что он мог неповторимым образом совмещать в каждой комнате строгость реального мира и непредсказуемую буйность внутреннего. Рабочий стол стелился напротив окна, а рядом, складывая необъятные листья на край, покоилась зрелая монстера. За ней заботливо и обильно жужжал увлажнитель. Внимание всё захватывала таинственная панель, накрытая, сперва показалось, куском шторы, но, похоже, это всё-таки было подобием покрывала. Продолговатый, плоский силуэт напоминал большую недописанную картину (иначе зачем прятать? Разве что, от пыли). Подставки с инструментами, бумагой, красками в разномастных банках, стаканами и кейсами, сухими материалами, баллончиками, ножами, рамками, керамическими палитрами, фотоплёнкой, целыми бутылями с неизвестной жидкостью и аккуратными папками напоминали Чонгуку его собственную студию дома, а здесь занимали почти всё пространство одной длинной стены. Что-то из перечня «строгого и реального». В углу за лестницей прятался в нишу шкаф с диковатой надписью «ШТАТИВЫ, СВЕТ, НЕ ПЕРЕКЛАДЫВАТЬ (пульт от лампы на антресолях)» на дверцах. Довольно странно, если Тэхён живёт тут один. — Это для себя, – будто мысли прочитав, подал он голос из-за спины, и открыл боковое окно, скошенное под крышу. Дождь постукивал по черепице и стеклу. — Я бываю… Что говорится, рассеянным. Знаешь, особенно во время работы. Чонгук огладил кончиками пальцев ещё одну фарфоровую фигурку, они стояли на каждой полке, как гости из другого мира. — Ты работаешь здесь… Мне нравится. В более развёрнутом смысле это значило: «я бы тоже остался здесь на некоторое время». Чонгук никогда не сомневался в том, что Тэхён станет фотографом. Более того, казалось, уже с детства он приговорил его к этой участи, всё время представляя, каким будет его будущее, и при этом просто не в силах представить другой исход. Такая судьбоносность его даже успокаивала. Будто они были знакомы несколько раз до. — Тайная комната? Чонгук не поверил своим глазам, бережно снимая с полок открытого хранения две половинки кокосовой скорлупы. И постучал друг о друга, создавая первобытный звук, похожий на топот копыт по каменной мостовой. — Обычно я сбрасываю туда всякий хлам, – Тэхён поддел бляшку ремня, свисающего оттуда же, и закинул обратно. На полках было крайне мало места. Штора, одёрнутая в сторону, похоже, служила как раз для того, чтобы скрывать «хлам» от остального пространства. — Те кадры иголок внизу – твоя работа? – насколько бы ни было интересно, Чонгук решил оставить изучение «тайной комнаты». — Нет-нет. Это русский фотограф. Меня восхищает, как люди умудряются увидеть прекрасное в малом, – с этими словами Тэхён подошёл к загадочному покрывалу и на секунду показалось, что сейчас оно взлетит и, как будто по велению чуда, окажется, что под ним ничего не было. Но всё случилось совсем иначе. Тэхён одним движением стянул покрывало, и, встревоженно пошатываясь, на свет взглянула большая птица. А потом опасно накренилась и поплыла наискось по мольберту, на котором стояла. — Вот чёрт! — Тэхён! Они метнулись к огромной падающей раме вдвоём, и прежде, чем поймать, здорово приложились висками друг о друга. Чонгук схватил сбегающий объект искусства с той стороны, куда приходился основной вес, и как раз к нему он был не готов, а после врезавшегося в него Тэхёна потерял равновесие совсем, и потащил за собой обоих. Грохот поднялся значительный. Картина (или что бы то ни было) приземлилась удачно, но основательно приложилась уголком по бедру Чонгука. Спутавшись ногами и руками, они с Тэхёном осели на пол и продолжали, вцепившись, держать раму, хоть та уже и не падала. У обоих как бешеные колотились сердца. Можно было подумать, из-за падения, но нет. Они были слишком близко друг к другу, нет, не так, чудовищно близко. Их носы почти друг друга касались, и Чонгук, осознав это (не сразу), испуганно распахнул глаза. Тэхёну они казались круглыми и просто неотразимыми. Зато на собственном лице был полный штиль. Странно, наверное, да? Он мог себе позволить приблизиться даже больше, постепенно напрочь забывая всё то, что хотел показать, забывая то, как они оказались на полу, и почти не удерживая себя от того, чтобы согнуть руку в локте. И всё-таки этого не делая. Почему? Потому что он не позволит сделать себе настолько отчаянный шаг без позволения на то. Позволения Чонгука. Сейчас он не отстранялся, но этот ступор пройдёт, и тогда, если Тэхён решиться на большее, воспользуется замешательством, его точно будут ненавидеть до конца жизни. — Ты в порядке? – шёпот на выдохе. — В полном, – тихо в ответ. – А ты плохо закрепил холст. Фиксаторы надо затягивать сильнее. — Знаю. Прости меня. Чонгук растерял оставшееся в зародыше возмущение. Взвинченная прядь Тэхёна щекотала лоб, а всё тело впитывало в себя его тепло, непривычное и чуждое. Если задуматься: а как вообще случилось так, что даже спустя одиннадцать лет непрерывной жизни их судьбы оказались крепко связаны? Ведь так не бывает. Это не похоже на случайность – случайность, это одна единственная ниточка, запутавшаяся в волосах, а когда эти нити сплетаются в сеть – то это чёртова судьба. Если задуматься, а могли ли они встретиться в Вашингтоне? В туалете? Как в мелодраматичном сериале, честное слово! Чонгук никогда бы не поверил, если бы сам не пережил это. Раньше он не обращал внимания на все эти столкновения. Все эти судьбоносные стычки, которые вели его – случайная встреча с Юнги, случайная конспирация с его участием, случайно оказавшийся там Чимин, случайное увольнение, случайный заказ, случайная встреча Намджуна и Джина, случайная встреча в Вашингтоне, случайная кассета в проигрывателе, а потом… Случайности закончились. Будто всё это происходило ради этого момента. Ради того, чтобы они с Тэхёном смотрели глаза в глаза и медленно всё осознавали? Чонгук уже не знает, во что верить. Всё это напоминало историю про ночного мотылька, о которой писал ещё сам Герман Гессе. Если у вас есть всего одна самка такого мотылька, то десятки самцов в этой местности прилетят к ней, почуют только её одну. «Это пытались объяснить, но объяснить такое трудно». Если бы самки ночного мотылька встречались так же часто, как и самцы, то у них бы не было такого нюха. Дефицит рождает жажду. Жажда толкает к действиям. Можно подумать, если бы не их с Тэхёном разлука, то не случилось бы этого притяжения. А что, если так оно и есть? А что, если Чонгук знал об этом с самого начала? С самого начала, когда отказался снимать песочные часы с руки. Прошёл не один день, прежде чем до Чонгука начало доходить, что произошло. И не один год, прежде чем он наконец осознал, что происходит на самом деле. Пожалуй, он слишком много думал об этом, размышлял в первое время, так часто, что всё приобрело статус абстрактного и далёкого, форму сказки, истории, рассказанной со стороны. Всё было пронизано нереальностью, а когда касалось её, то буквально ранило абстрагированную плоть насквозь. Чонгук спасался за словами квантового порядка: «Реальности не существует, пока вы на неё не смотрите». Он и не смотрел, а подсознательно всегда был с ней связан. Связан с Тэхёном. По рукам и ногам. Взгляд плывёт от вспышек в голове, и всё-таки, когда Чонгук его фокусирует, то понимает, что они с Тэхёном думают об одном и том же. Сколько уже вот так сидят? — Тэхён. — М? — Моё бедро. Тэхён додумывает сам и, спохватившись, поднимается первый, а потом поднимает картину и с усилием возвращает её на мольберт. Затягивает фиксаторы – на сей раз точно. Они встают вровень и смотрят на необъятную фотографию, выполненную в мельчайших деталях. Вот только, хоть тресни, не могут сфокусироваться на ней, обращаясь, скорее, как к спасительному буйку, чтобы не обсуждать то, что только что произошло. Но проходит несколько секунд, и Чонгук замечает свою маленькую копию – фотография в фотографии, маленький снимок, лицо среди тысячи других незнакомых лиц, которые складываются в единое очертание, и он отходит дальше, чтобы собрать картину воедино. — Это птица. — Это ласточка, – подтверждает Тэхён. А Чонгук ждёт от него объяснений. Ведь на фотографии запечатлена ширококрылая чёрная ласточка, подвешенная над улицей, под открытым небом, и вид на фото – на её спину. Внизу каменная плитка, ходят люди, кто-то смотрит вверх, а кто-то вовсе не замечает, но самое главное было то, что фигура птицы была собрана из сотен (а может тысяч?) фотографий. Это были маленькие полароидные снимки, были оцифрованные фотографии и самые простые распечатанные, целый памятный сборник, смешанный воедино. Страшный сон для Чонгука. Поскольку фотография ласточки была такая детальная, на земле, под ногами людей, можно было рассмотреть квадратики уже упавших изображений и лиц – сбитые ветром? птицами? людьми? — Это был мой проект в конце прошлого лета. Возможно, ты слышал об этом? Она висела в Италии, – Тэхён оглаживает ладонью море из фотографий. Да, теперь Чонгук припоминает. Проект «Uccellodellamemoria». Он читал об этом в новостных сводках (и как только упустил имя автора?). — Потребовалась большая команда и не один день, чтобы собрать эту птичку. Она была создана, чтобы унести всё важное в вечность. Мы не забываем... Она висела там даже в дождь. Чонгук поднимает голову, не до конца понимая такого решения, пока Тэхён вдруг уходит к полкам, где роется среди журналов. — Почему? — Потому что ласточки, Чонгук, летают в дождь. А дождь всё помнит, не так ли? Он её и уничтожил. Раскрытый на нужной странице, в руки Чонгука ложится журнал, и его сердце пропускает удар. По две на печатную страницу расположены фотографии, всего их четыре. Первая – та же, что и стоит сейчас на мольберте – являет собой чистую, почти нетронутую птицу, залитую солнцем. Остальные же три – отголоски былой формы. Птица бывала под дождем, и не раз, ветер и влага медленно убивали её, разнося фотографии по аллее, где их затаптывали прохожие. И так день за днём, пока от птицы не остались лишь кусочки потрёпанной бумаги да крепления на растяжках между фонарных столбов. Это и оставалось на последнем фото – даже асфальт был почти чист. Чонгук сам испугался от того, каким сорванным вышел его выдох. Надпись в центре разворота гласила: «Разрушение – не противоположность созиданию, а его часть» — Иногда забывать – не страшно, – голос Тэхёна был где-то близко. — Иногда отпустить – лучший из возможных исходов. И тогда оно уйдёт в Вечность. Вот только Тэхён не тот, у кого получилось воспользоваться своим же советом. Вот так – сапожник без сапог. Он тихо усмехается. Может, ещё не поздно? А хочет ли он этого? Чонгук только сейчас задумывается об этом. А хочет ли он отпустить? Действительно так хочет? «Придать Вечности». Да, поэтично звучит, а на деле это просто исчезнет для тебя навсегда. Невольные пальцы сжались вокруг страниц. — Знаешь, ближайшие дни ожидается много внепланового дождя. Может, даже ливней? – Тэхён говорит это, сам не до конца понимая, какую реакцию хочет вызвать. Он так давно не видел, как Чонгук радуется дождю. Но чужие слова говорили о совсем обратном: — Я не люблю дождь, Тэхён. — С каких пор? – вылетает на автомате, а потом Тэхён прикусывает губу. Глупо такое спрашивать. И Чонгук, якобы подтверждая его же опасения, приподнимает брови, мол, что уж теперь? и долго смотрит в окно. С давних, давних пор. Тэхёну не требуется ни подсказок, ни намёков, чтобы вспомнить о рассказе Джина. Прождал под ливнем больше часа. Под ливнем. Поздним вечером. Можно подумать, ерунда. Но любая мелочь за секунду может обернуться катастрофой, если её недооценить. Тэхён задумывается так надолго, что не замечает, как в какой-то момент взгляд Чонгука переплывает в другой угол. Он засматривается внимательно настолько, что обращает даже внимание зависнувшего Тэхёна на себя. Снова она. Чонгук въелся взглядом в небольшую картину без рамки на белой стене. Над большим окном. Дождь прошёл, а полумрак остался, но картина была по-прежнему видна очень хорошо, будто нечто живое и подвижное, что не заметить невозможно. Рыжая голова, заплаканные детские глаза, что смотрят с упрёком. Это она. Почему снова? Почему здесь? Но Тэхён расшифровывает чужой взгляд иначе и склоняет голову набок, подходя ближе, чем заставляет Чонгука вздрогнуть. — Мне жаль, но это реплика. Кажется, слова звучат вполне обычно, но Чонгук дёргается от него, как от взрыва. Что? Он тоже..? — Ты тоже видишь её? Тэхён не понимает. На секунду даже закрывает глаза, чтобы удостовериться в реальности происходящего. Что за вопросы, Чонгук? — Почему бы мне не… Видеть её? Она всегда висела тут. До шкафов, полок, стола и растений. — Это «Плачущий мальчик» Джованни, его сложно не заметить. Тэхён хотел бы, но он не может объяснить реакцию, которую видит на лице Чонгука. Будто всё его существо на мгновение заходится вихрем, и он шёпотом роняет: — Но у картины из сна не может быть… Названия. Время Тэхёну удивляться. — Из сна? О чём ты? Эй, Чонгук, постой… Но было поздно. Давно знакомый Тэхёну взгляд, сравнимый с убедительным хлопком дверей. Чонгук закрылся, на этот раз намертво. — Неважно. Мне показалось. Нет, нет, нет, нет, ну пожалуйста. Хотел бы Тэхён сказать это, хотел бы подойти и спрятать его руки в своих, хотел бы понять его и услышать, что он скажет. Но пропасть между ними всё ещё слишком большая для таких откровений. И только Ким хочет поменять направление, тактику, как звонит телефон Чонгука. Он концентрирует внимание на нём, зачёсывая волосы со лба, уже не зная, о чём думать вперёд, так что вызов остаётся сброшенным, а звук – выключенным. Тэхён успел не нарочно рассмотреть подпись входящего. Чимин. — Мне пора. — Я отвезу тебя. — Не стоит, Тэхён… — Я отвезу тебя.

***

На этот раз Чонгук садится в машину Тэхёна добровольно, а тот, в свою очередь, теперь за рулём. Только сейчас вспоминается, что их привёз сюда водитель, но Чонгук забыл о нём почти сразу же, а сейчас мужчина куда-то испарился, будто его здесь никогда и не было. Несколько секунд молчания, перед тем как завести автомобиль, как ритуал. — Куда мне тебя подвезти? – спрашивает Тэхён тихо и неуверенно, боясь услышать вполне очевидный ответ. Если расценивать звонок Чимина как приглашение. — В Инчхон, – без каких-то раздумий. – Домой. Облегчение само проскальзывает в выдохе, и теперь Тэхён заводит машину твёрдой рукой. Дорогу до Инчхона он растягивает с немыслимым терпением, стараясь хоть иногда развивать скорость, чтобы это не выглядело подозрительно. Наверное, Чонгук думает, что если у Тэхёна хватило ума его заволочь в машину средь бела дня, то хватит и на то, чтобы остановить посреди дороги и попробовать поговорить ещё раз. Но глядя на то, как мирно (даже слишком) Чонгук сидит в своих наушниках и беспрерывно смотрит в окно, мысли отпадают. И теперь у Тэхёна новое задание – постараться не отвлекаться от дороги. Утки в реке близ Инчхона не сдают свой пост, их стало больше, а въезжая в город, пришлось сбавить скорость, чтобы не облить прохожих дождевой водой из лужи. Похоже, что тут погода была точно такая же. И чем дольше они ехали через узкие улочки, тем сильнее Чонгук начинал постукивать ногой по полу. Тэхён, как голодная птица, выхватывал глазами любое, даже минимальное его движение, а по губам всё хотелось прочесть, какую музыку он сейчас слушает, онемело подпевая. Стоит машине только остановиться рядом с домом, как Чонгук, досчитав до одиннадцатого фонарного столба, на автомате собирается выйти, но дверь не поддаётся. Заблокирована. Он напряжённо вынимает наушник и смотрит на Тэхёна через зеркало заднего вида, понимая, что и тот смотрит в ответ. Хочется сказать что-то. Но он не успевает. — Я обещаю, что оставлю тебя в покое, если содержимое кассеты тебя не убедит, – монотонно звучит в машине, официально, словно чёртов рыцарский обет. И Чонгук поджимает губы. — Но и ты должен кое-что мне пообещать, – на выдохе продолжает Тэхён и стопорится, будто просить о таком уже само по себе непозволительно. – Пообещай, что приедешь ко мне сам, если всё-таки решишь… Решишь довериться снова. Он протягивает листочек, а Чонгук понимает честность их договора. Он не любит давать обещания, но это Тэхён, и он всё ещё пользует свой второй шанс. — Обещаю. На листочке адрес и номер телефона Тэхёна, Чонгук зажимает его в руке и прощается, и они расстаются снова. Хоть бы ненадолго. Хоть бы не навсегда. Несмотря на то, что они молчали всю дорогу сюда, после их рассоединения в машине становится тихо просто невыносимо. Тэхён устало опускается затылком на кресло машины, всё его тело слегка потряхивает. Чонгук так сильно изменился.