Адвокат всё отрицает

      Заедая шок зефиром, Находкинс нервно теребит в руках всемнужку, наматывает её на запястье, растягивает и сжимает до скрипа. Он невидящим взглядом смотрит куда-то в стол, пока адвокат объясняет свои судебные штучки. За год работы компании никогда ещё разговор в этом кабинете не был настолько серьёзным. — У тебя фабрика по документам указана как казино, ты в курсе? — юрист делает глоток кофе, принесённого озадаченной Изабеллой. — Я к тому, что игорный бизнес не платит налог на прибыль. А производство должно.       Адвокат смотрит на своего клиента, дожидаясь, пока через призму паники до того дойдёт суть его слов. Не слишком успешно. — Но я же платил… — Находкинс отвечает потерянно и не сразу. — У меня всё должно быть записано в документах. Вот тут, — он хлопает ладонью по огромной стопке листков рядом с собой и тут же вспоминает, что это и есть та самая неразобранная бумажная работа, которую он должен был сделать ещё неделю назад. — Твою…       Он обречённо падает лбом на стол и стонет, будто несчастнее него в мире никого нет. Цилиндр сваливается с его макушки и занимает собой чуть ли не всё пространство между своим носителем и его адвокатом. — Я не хочу в тюрьму! — бубнит он так испуганно и жалобно, словно это поможет ему избежать суда.       Юрист сочувственно кивает и отодвигает мешающийся цилиндр в сторону. Без него Находкинс кажется не таким большим и грозным, особенно когда, похоже, готов разреветься в любую секунду. — Тюрьмы избежать можно, ведь ты работаешь с профессионалом, — адвокат говорит без тени сомнения, но тем не менее выдыхает, глядя на документы, а потом и на Находкинса. Слова, кажется, не производят на того должного эффекта, потому Джим делает ещё глоток и упирает свободную руку в бок. — Так, не кисни, — его тон становится твёрже, и клиент что-то неразборчиво мычит в ответ — что-то определённо жалобное. — Бери себя в руки. В таком состоянии ты в суд не явишься.       Упоминание суда заставляет Находкинса дёрнуться, и он медленно поднимает голову, обессиленно рухнув в кресло, словно собственную невиновность придётся доказывать ему самому, да ещё и в тот же момент. — Ошибка это всё, — он говорит тихо, пустым взглядом наблюдая за тем, как его пальцы растягивают мягкую ткань всемнужки. — Казино? Да о чём вообще речь? — голос Находкинса медленный и вдумчивый, и в нём начинают появляться нотки агрессии. — Кто вообще в здравом уме мог записать мою фабрику как казино?! — он сжимает зубы, с силой дёрнув всемнужку. — Какому недоумку это вообще в голову пришло?! — гневный выдох, и Находкинс поднимает взгляд на адвоката, быстро дыша. — Вот скажи мне, как это вообще могло произойти?! Моя совесть чиста! Я здесь вообще ни при чём! — Конечно, конечно, — адвокат несколько раз кивает, потягивая кофе и довольствуясь тем, что его клиент оживился, и ритмично постукивает пальцами по кружке. — Смотри: дело будет закрыто, ты отделаешься штрафом, — его сумма пока тактично не упомянута, дабы окончательно не ввести Находкинса в бешенство, — и останешься на свободе с фабрикой на руках. Устраивает? — Да… — Находкинс судорожно втягивает ртом воздух, с силой растягивая всемнужку, — …да как это может устраивать?! Штраф?! За то, что кто-то здесь решил, что он умнее меня?! Да ни за что! — с каждой фразой его голос становится всё громче и выразительнее, а руки тянут всё сильнее и сильнее. — Я спать спокойно никому не дам, пока этот умник за решётку не сядет! Да я!.. Да я из могилы его вытащу, если понадобится! — завершает фразу резкий звук рвущейся ткани. Находкинс замирает и опускает взгляд. Всемнужка разорвана ровно напополам. На секунду кабинет окутывает тишина — юрист никак не комментирует слова и действия клиента, давая тому возможность пережить эту стадию принятия так, как он сам чувствует. Находкинс кидает ткань на стол, чуть не сбив ей кипу документов, и хмурится, скрещивая подрагивающие руки на груди. — Я его своими руками убью, а потом закину в карцер на пожизненное. И на посмертное, — шипит он сквозь зубы и смотрит на результат своей агрессии взглядом, в котором читается лишь готовность рвать и метать здесь и сейчас. — Не нужно так волноваться об этом, — адвокат, не спрашивая, ставит пустую кружку на стол, и тут же перебивает открывшего было рот Находкинса. — Это всё — моя работа. От тебя потребуется лишь присутствие на суде. В чуть более спокойном состоянии, — он чуть ухмыляется, на что Находкинс фыркает и закатывает глаза. — Без тебя разберусь, как мне себя вести, — больше всего сейчас раздражает то, что адвокат прав — на заседании Находкинсу придётся держать себя в руках. Ради собственной же репутации. Чего понапишут в жёлтых газетёнках, если успешный человек, за которым следит весь мир, скажет чего лишнего? В этой ситуации действовать необдуманно он себе позволить не может. Не перед прессой. Находкинс кривит губы и медленно выдыхает, недовольный всей этой ситуацией целиком и полностью.       Из-за какого-то идиота он тратит свои драгоценные нервы на то, что совершенно их не стоит. Ну уж нет — если скандала и не избежать, то Находкинс не даст журналистам повода очернить его репутацию лишний раз. Нет — всем назло, в том числе и себе, он будет настолько спокойным и вальяжным, что сомневаться никто не посмеет — такого человека, как он, совершенно не беспокоят те, кто хочет нажиться на его имени и создать ему проблем.       Словно в подтверждение собственных мыслей Находкинс вновь располагает на голове цилиндр. В тот же момент выпрямляет спину — всё, он снова всё тот же серьёзный и умный бизнесмен, каким его все знают.       Итак, что теперь? Пока адвокат занимается расследованием, собирает документы и с кем-то договаривается, его клиент оказывается прикован к своему рабочему месту. «Позвони туда-то — они свидетели, поговори вон с теми — у них твои отчёты, отправь запрос в космос, станцуй с бубном и засунь лампочку в рот», — примерно так Находкинсу слышатся указания юриста. Когда тот приносит в кабинет пачку бумаг, за которой не видно ни бизнесмена, ни его высоченную шляпу, последняя надежда на то, что всё пройдёт быстро и безболезненно, умирает в агонии. — Находик, ну ты не переживай так, — мурлычет Изабелла, принося сыну пятую за сегодня кружку кофе. Тот не глядя делает глоток и возвращается к телефону, свободной рукой неистово сжимая резиновый мячик. — Знаешь, если придётся годик-другой посидеть в тюрьме, чтобы спасти фабрику, то я уверена, что ты не будешь против, — она прикладывает палец к подбородку. — Я могла бы тебя подменить и присылать тебе тортики.       Находкинс поднимает округлившиеся глаза на маму. Та невинно разводит руки в стороны. — Он попал там, да? — внезапно в кабинете оказываются близнецы, посмеиваясь то ли друг над другом, то ли над братом. — Сильно попал? — А на сколько его сажают? — Лет на двести, судя по лицу. — В Азкабан, что ли? — Не, походу на опыты.       Изабелла, как и всю свою жизнь, проведённую с тремя неугомонными мальчишками, предпочитает ничего не говорить и делает вид, что рассматривает интересные пуговицы на своей блузке. Младшие сыновья спорят меж собой, можно ли продать Находкинса суду в обмен на фабрику, а тот прячет лицо в ладони и устало мычит. Ну почему крутые миллионеры должны вообще что-то делать? — Ну и чё ты кислый такой? — Бретт со всей дури хлопает старшего брата по спине и заливается гоготом. — Взбодрись давай, суровый дядька! — В тюрьме нытиков не любят!       Оба близнеца прыскают со смеху, сгибаясь пополам и стуча по столу, забывая набирать воздух. Находкинс тоже наклоняется, но не от хохота, а в попытке пережить удар, и безуспешно тянется потереть спину. — Ну всё, хватит! — прикрикивает он на братьев, но те слишком заняты гоготанием во всё горло, чтобы его слушать. — Ладно тебе! Это ж шутки всё, ты чего! — теперь уже Чет поднимает руку, чтобы одарить бизнесмена дружеским тычком. — Вас что, не учили, что начальников бить нельзя! — Находкинс в последний момент подрывается с кресла и уворачивается от крепкой семейной любви.       Толчок приходится прямо на кипу документов, до того стоявшую идеально ровно — Находкинс и взяться за них толком не успел. Теперь точно придётся. На оставшуюся небольшую стопку, совершенно не сравнимую с тем произведением искусства, какое возвышалось на столе прежде, Находкинс смотрит с такой болью, что замирают и близнецы. На секунду. — Не дуйся ты так, ничего ж страшного не произошло! — Бретт треплет плечо Находкинса будто бы знающим движением, уверенный в том, что говорит чистую правду. Дёрнувшийся от того, что его брат снова не рассчитал силу, Находкинс лишь раззадоривает. — Спокойно, сможешь ты всё это прибрать, и не с таким бардаком справлялся! — Да, сам будто не знаешь! — удар от Чета Находкинс-таки получает, и то, с каким звуком он на него реагирует, привлекает Изабеллу. — Бретт! Чет! Прекратили сейчас же! — она повышает голос, заставляя братьев замереть во второй раз. За столь короткий промежуток времени такого прежде не происходило. — Давайте, за работу! — Изабелла указывает большим пальцем на дверь за своей спиной, вздёрнув подбородок. Близнецы переглядываются, а после вновь смотрят на брата. — Ну ты, это, держись, — на этот раз тычок в локоть выходит едва ощутимым. — Разрулишь ты всё!       Гогот вновь привычно заполняет коридор, когда они не удосуживаются закрыть за собой дверь. Находкинс тяжко выдыхает, оценивая объём предстоящей работы, от которой снова оказался отвлечён — вот только теперь речь о реальной работе без возможности отлынивания, — а Изабелла сладко проговаривает, положив ладони друг на друга: — Не переживай, Находик. Я не сомневаюсь в том, что ты справишься, — Находкинс хотел бы уточнить, говорит она о суде или о бесконечных бумагах, заполнивших собой пол, но остаётся в одиночестве прежде, чем успевает открыть рот. Дверь Изабелла закрыла.       С минуту Находкинс стоит неподвижно, сверля белые листы бессмысленным взглядом, но приходит в себя, когда ощущает сбитое из-за страха дыхание. Мысли снова вернулись к суду.       Находкинс резко выдыхает и нагибается было, чтобы поднять первый лист, но полученные тычки дают о себе знать — спину пронзает боль. Отвлечься тем не менее получается, пусть уборку и сопровождают болезненные выдохи, словно он не оправдывающий все надежды молодой бизнесмен, а старик, проведший всю свою юность без каких бы то ни было движений.       А между тем страх постоянно напоминает о себе. Находкинс осознаёт, насколько не ценил то относительное спокойствие, с которым жил до иска, только тогда, когда все привычные мысли вытесняют непроизвольные думы о предстоящем. Замирающие пальцы едва держат ручку, блины так и норовят приземлиться прямо на плиту, а рабочие смотрят на босса с сочувствием — слишком уж вымученно звучат все претензии, которые он всё пытается выдвигать.       Спокойно жить не получается. — Не справишься ты с этим один, — Находкинс спешит прочистить горло, услышав дрожь в собственном голосе, и повторяет более твёрдо. — Не справишься. Нужна команда побольше. — Насколько больше? — по голосу адвоката, для которого этот кабинет, как и для его клиента, уже ощущается родным домом, понятно, что он сдаётся — слишком долго выслушивал сомнения в собственной компетентности.       Находкинс замолкает и поднимает взгляд на потолок, постукивая пальцами по ручке кресла. Протяжно выдыхает, прежде чем произнести: — Побольше, — он хмурится, сжимая и разжимая кулак, держа себя в руках от требования включить в это дело всех, кто имеет юридическое образование. — Человек десять, хотя бы. — «Хотя бы»? — юрист чуть улыбается, говоря ровным тоном. — Хочешь, подключу всю свою контору?       Находкинс оскорблённо прижимает ладонь к груди. — Да за кого ты меня держишь? — очевидно, такие мысли могут приходить только в его светлую голову. — Я сказал: десять! Чего непонятного?! — Хорошо, хорошо, — самым невинным образом адвокат выставляет руки перед собой в мирном жесте. — Будет тебе десять человек. Не переживай так. — Ничего я не переживаю, — бубнит Находкинс себе под нос, откинувшись в кресле. — Вот и хорошо, — словно для самого себя добавляет он и машет рукой. — Свободен.       Юрист шутливо кланяется, чем вызывает фырканье со стороны клиента, прежде чем покинуть его. Спать, небось, завалится сразу, как доберётся до дома.       А Находкинс спать не может. Не получается никак — вместо тишины слышатся голоса родни, провожающие его до самой решётки. А за ней уже другие — незнакомые. Низкие, издевательские…       Слабо прорычав, Находкинс переворачивается на бок, сильнее закутываясь в одеяло. Этот отчаянный звук отнимает последние силы, и противиться собственному потоку сознания уже не получается. Без последствий это не остаётся. — Чего тут так холодно? — сощурившись, Находкинс оглядывает цех, а после и самих рабочих. — Штраф получить захотели? Сделайте с этим что-нибудь, или… — он замолкает, посильнее сжимая кружку с кофе и протирая глаза свободной рукой, — …или будете уволены, — произносит он отстранённо и торопливо идёт к кабинету, оставив работников со смешанными чувствами — испуга из-за проверки и сочувствия из-за вида босса.       От необходимости заниматься делами фабрики плачевное состояние не спасает. На бумажную работу, которая из-за привычки отлынивать, за это время никуда не девшейся, снова скопилась и вогрузилась на столе, смотреть больно. Находкинс успокаивает себя мыслью о том, что просто поставит подпись тут и там, где это требуется, и…       Последняя бумажка подписана его нетвёрдой рукой.       И что дальше?       Находкинс оглядывает кабинет каким-то бессмысленным взглядом, снова и снова щёлкая ручкой. Разгребать остальные документы он, в общем-то, и не планировал, но сейчас глядит на них, приподняв бровь. Наверное, попытаться заняться ими — не такая уж плохая идея? В конце концов, глаз мозолить не будут. И копиться тоже. Так быстро, по крайней мере.       Пальцы крутят ручку замысловатым движением, и то, что они удерживают её, словно открывает у Находкинса второе дыхание. За проверку того, что ему тут всё это время приносили, он берётся с энтузиазмом, пока запал не закончился. Из-за замыленного взгляда, вызванного плохим, едва присутствующим в эти дни, сном, буквы расплываются, но Находкинс не сдаётся. Сделав глоток кофе, он придвигает кресло ближе к столу, по несколько раз перечитывая бессвязные, заумные слова, не желающие формулироваться в чёткую, понятную картину. — Попроще, что ли, написать не могли, что дела идут так, как и должны? — тихо проговаривает он, и собственной голос отвлекает его. — А чего я так расклеился? — Находкинс сводит брови к переносице, начиная чувствовать недовольство собственным состоянием. — Да я же успешный человек! Решится всё, и в мою пользу! — он снова сверлит взглядом документ, не давая мыслям о суде завладеть им. — Чего только так разволновался? Да у меня на защите десять адвокатов! Высшей категории! — кулак чуть хлопает по столу, словно подтверждая сказанное и заставляя слова звучать ещё внушительнее. Находкинс энергично кивает сам себе, откидываясь в кресле. — Да-да. Всё прекрасно, — и только он вновь принимается за работу, как в дверь стучат. Ритмично и быстро, давая понять, что согласия войти ждать не будут. — Чего так рано? — Находкинс смотрит на зашедшего адвоката сердитым взглядом, подняв бумаги на уровень плеча. — Я работаю, вообще-то. Мог бы и попозже прийти. — Я всегда прихожу в это время. Но то, что сегодня ты решил поработать, конечно, похвально, — на его чуть шутливый тон Находкинс хмыкает. — У тебя самого совсем работы нет? Тебе разве не нужно теперь работать с остальными и убеждаться в том, что я не зря плачу им? — проговаривая это, Находкинс отводит взгляд. Нехорошее предчувствие тревоги, которая вернётся в самое ближайшее время, заставляет опустить голову. — Знаешь что? — Находкинс на мгновение вжимается в кресло и выдыхает, после чего нервно закидывает ногу на ногу. — Нужно больше людей. Ещё десять… — снова зарождающееся в груди волнение побуждает на попытку пресечь его — возвращаться в этот омут, только выбравшись из него, совсем не хочется, а по ощущениям всё, что может сделать Находкинс — это окружить себя командой профессионалов. — Хотя нет, — он выпрямляет спину и вновь смотрит на внимательно слушающего его юриста, уже понимающего, к чему всё идёт. Показывать свой страх перед ним желания совсем нет, потому Находкинс берёт себя в руки. — Пятнадцать. Ещё пятнадцать. Понял? — говорит он самым невозмутимым тоном и расправляет плечи. — Понял, понял, — адвокат кивает совершенно спокойно, зная, что это количество ещё увеличится. — Всё будет.       Как ни странно, добавление в команду ещё нескольких людей придаёт какое-никакое ощущение спокойствия за собственную шкуру. Чем больше голов, тем лучше, правда? В конце концов, оплатить услуги этих самых юристов — никакая не проблема, так почему бы не обезопасить себя? Логика, несомненно, железная, поэтому спустя пару дней адвокату приходит куча сообщений с недовольными смайликами, основной посыл которых — подключать к работе надо бы всё бюро. Всех сорока двух юристов высшей категории. Звучит смешно, но объяснять упёртому и, как бы тот ни старался это скрыть, перепуганному клиенту, что количество не равно качество, просто бесполезно. Вскоре над делом главного бизнесмена города трудится почти четыре футбольные команды специалистов.       День за днём, бумага за бумагой, звонок за звонком, время суда неумолимо приближается. И чем ближе этот роковой день, тем отчётливее на лице Находкинса видно всё, что тот чувствует и думает о происходящем. Даже слишком отчётливо. Пускай синяки под глазами и измотанный, взвинченный взгляд можно скрыть гламурными очками, тряску рук и дрожащий голос ничем не спрячешь. Неужели это и есть жизнь крупного предпринимателя? Подписывать бумажки, звонить всем подряд в четыре уха, спать по три часа? А где же дорогие рестораны, вечеринки, полностью оплаченный стоматолог? Он на такое не подписывался! Находкинс пытается убедить себя, что нервничает только слегка больше обычного, но когда даже пришедший снова капать на мозг Лоракс качает головой и, отмахнувшись, разворачивается в противоположном направлении, плачевность ситуации отрицать становится сложно. И в какой-то степени даже обидно.       В ночь перед судом Находкинс отправляет отряд рабочих на поиски Крохотулика и без всякого обоюдного согласия забирает его к себе в кровать — и мягко, и тепло, и есть кому пожаловаться. Бедный зверёк оказывается стиснут так, что едва может дышать, зато задачу свою вполне выполняет: к утру подсудимый впервые за долгое время не клюёт носом.       Зал суда оказывается переполнен. Все сиденья заняты журналистами, злорадствующими конкурентами, любителями поснимать всё на камеру и просто чересчур преданными поклонниками, которые переживают за судьбу своего кумира чуть ли не больше него самого. Находкинс неуютно поводит плечами и по привычке теребит тёмные очки, так кстати отвлекающие внимание от его видавшего лучшие деньки лица. Ну вот и почему заседание нельзя было сделать закрытым? Ещё и унижаться теперь перед всеми, не зная даже, как вообще вышло так, что он сейчас сидит на скамье подсудимых. В первых рядах Находкинс видит свою семью: мама смотрится в ручное зеркальце, тётя в последнюю секунду не даёт братьям поджечь горелкой волосы впереди сидящей зрительницы, а дядя как-то подозрительно неловко показывает племяннику два пальца вверх. Поддержка ощущается слабовато. Даже армия из сорока двух адвокатов, присутствующая на заседании в полном составе, не привносит уверенности в сегодняшнем дне. «Попадос», — одними губами отчеканивает Находкинс, слушая вступительную речь прокурора.       Следующие два часа проходят настолько медленно, что кажется, будто кто-то специально стоит и подкручивает стрелки часов назад. На непроницаемом лице обвиняемого не дрожит ни один мускул, хотя внутри тот успевает проклясть всех присутствующих, помолиться, высмеять нелепый парик судьи и придумать план побега из тюрьмы. На всякий случай. По правде говоря, Находкинс терпеть не может, когда ему затыкают рот, но сейчас, когда Джим, его «главный» адвокат, во всю оперирует фразами вроде «аквизация предприятия», «налоговая база» и «вексельная грация», Находкинс чувствует, что всё, что он сам может сказать — это поведать, какой его любимый цвет и кем он хочет стать, когда вырастет. На вопросы, направленные лично ему, бизнесмен отвечает сухо и коротко.       Долгие сто с лишним минут спустя судья объявляет о перерыве. Пресса тут же ломится к подсудимому, но оказывается грубо отвергнута, когда охрана захлопывает дверь прямо перед носом всей толпы. — Вообще-то так делать не положено, — адвокат садится на диван и достаёт пачку сигарет, — но я договорился, что нам предоставят местную комнату отдыха, — он кивает в сторону проёма. — Иначе тебя там загрызут.       Находкинс изнурённо вытирает лоб и кидает перчатки на журнальный столик, поправляя подтяжки. Садится рядом. — Ты куришь? — он отмахивается от табачного дыма, сморщив нос. — Прямо в помещении? — Обычно — нет, — юрист медленно выдыхает и массирует виски. — Только если что-то серьёзное или нервы шалят. Успокаивает.       Находкинс с подозрением наклоняет голову. — В смысле — «серьёзное»?       Ответа не следует. Джим снова втягивает дым и стучит пальцами по колену, явно что-то обдумывая. — Ты должен понимать, что ты виновен, и моя команда фактически скашивает тебе меру наказания, — произносит он наконец, кладя голову на спинку дивана. — А ты должен понимать, что у меня сейчас зал чуть больше чем полностью забит прессой! — бизнесмен раздражённо съезжает вниз по сиденью. — Которая при первой же возможности меня прожуёт и выплюнет в своих статейках! Ты как себе представляешь мой имидж, если я выйду отсюда с обвинительным приговором?! — Это обсуждай с маркетологами, не со мной.       Адвокат продолжает что-то анализировать, пуская клубы дыма, а его клиент упорно поправляет манжеты, лишь бы занять себя хоть чем-то, что не касается суда. Горелый запах заполняет всю комнату, и терпеть это становится невозможно. — Да прекрати уже дымить, как грёбаный паровоз! — Находкинс вскакивает с дивана и откашливается. — Как ты вообще в рот это берёшь?       Юрист хмыкает и тушит сигарету. Выпрямляется и смотрит клиенту в глаза, едва видные за тёмными стёклами. — Значит так, — он прочищает горло. — Сейчас сядь и держи себя в руках.       Находкинс недовольно скалит зубы, но делает то, что от него хотят. Он требовательно задирает голову, ожидая наконец-то какой-то конкретики. — Ну и? — Ну и, будь добр, дослушай, — адвокат включает свой профессиональный безразличный тон. — Сейчас прогноз такой: либо ты садишься за решётку на год, с возможностью условно-досрочного… — Ну уж нет! — …либо, — Джим игнорирует возмущения, — платишь штраф.       Лицо Находкинса кривится от тяжело дающегося ему осознания того, что полностью сухим из воды выйти не получится. Он цокает языком и скрещивает руки на груди. — И какого, интересно, размера этот штраф?       Юрист уводит взгляд и поджимает губы, прежде чем ответить. — Где-то полтора миллиарда, — он складывает пальцы вместе.       От услышанного рука Находкинса сама тянется к пачке сигарет. Что-то и правда нервишки шалят.