Счастье любит тишину

Шум открывающейся двери тихонько разносится по небольшой однокомнатной квартирке. Парень, вытирая ноги о коврик для обуви, снимает кроссовки, стягивая пятку носком, снимает влажное пальто, вешая на крючок, и ерошит волосы. Взглядом быстро окидывает прихожую, отмечая, что вторая пара кроссовок стоит себе тихонечко на своем месте, создавая под собой лужицу грязной воды. Сожитель тоже явно попал под дождь. Шлепая мокрыми носками по полу, он заходит в спальню тире кухню, на которой видит младшего за компьютером. За явно интересным делом, если учесть, что делает девушка на экране с предметом определенной формы. Рука парня в штанах — это видно, а взгляд уперт в экран. Он, жадно облизываясь, наблюдает, как девушка орудует языком. Парень, стараясь не шуметь, хотя это не так уж-то и важно — сосед в наушниках, обходит его, заходя со спины, и резко опускает ладони на плечи. Его сосед подскакивает на месте, испуганно вскрикивая, резко опускает крышку ноутбука, но это не помогает, вообще ни капли, потому что из больших наушников, в которых он был, явно слышались и стоны, и все соответствующие звуки. — Приветики, Гу, — улыбается парень, пятясь назад. — Вот, блять, Юнги, у меня ж теперь никогда не встанет. Напугал так, что сразу все упало. — А во-первых, нечего дрочить дома, если знаешь, что я могу припереться в любую минуту, — парень напротив что-то обиженно ворчит, но Юнги, не замедляясь, продолжает: — А во-вторых, таким пассивам как ты и не нужен стояк, — подначивает Мин, уворачиваясь от летящей в него подушки, которую Гук молниеносно подобрал с кровати и швырнул в него, злостно выдыхая как бык на красную тряпку. — Пошел нахуй со своими пидорскими шуточками, — уши Чонгука практически дымятся от злости. — Обычно ходят на мой, Гук. Но я уни — я не против, — в этот раз прилетает не подушка, а средний палец. — Не знал бы тебя с детства — дал бы по роже, — подчеркивает Чон. — Но я знаю, к сожалению, похоже. — Ну, спасибо, неблагодарный ты кусок говна, — ворчит Юнги. — Сам тогда отбивайся от своих фанаточек, — Юнги складывает руки на поясе, дует губы и показательно отворачивается, тут же расплываясь в улыбке. — Эй, ну хён, прости, — Чонгук ластится, но голос Мина становится грубее, и он бурчит что-то вроде «отвали». — Ну хёёёён. Ладно, ты самый лучший геюга на свете, рад? — Даже ударить расхотелось? — уже не скрывая улыбки, подначивает Мин вновь. — Только за прерванную дрочку. Теперь буду в душе заниматься таким. Пошли жрать, я тебе рамён приготовил вообще-то. Если честно, то только себе, но так уж и быть. Моя скромная и благородная душенька поделится с тобой самой вкусной лапшой на свете, хён. — Скромная — это про тебя, да, — смеется Юнги. — Я сначала в душ, а потом поедим. Если встанет, то можешь закончить начатое, то она там так старается, судя по звукам, — Мин кивает головой на наушники, из которых по-прежнему льется звук порно. — Пиздуй уже, педик недоделанный. — Недоделанный — тоже про тебя, латентный геюга, — Мин тут же исчезает из поля зрения Чонгука, чувствуя своим затылком холодок от пролетающей мимо него подушки. Залезая в душ, Юнги отчётливо слышит, как Гук, матерясь, поднимает подушку с пола возле двери ванной и направляется на кухню, вероятно, гремя там чем попало. Но все это становится совсем неважным, когда первые теплые струи воды попадают на волосы, капая с концов на плечи, спускаясь ниже, к паху. Уставший после учебы и подработки в кафе Юнги совершенно ни о чем не задумывается, он просто отдается приятным ощущениям воды и пены от губки для мытья, растирая напряжённые мышцы. Прикрыв глаза, он опирается лбом о кафельную стенку душевой и стоит так неизвестное количество времени, пока Чонгук не бьёт кулачком по двери, призывая выходить и ужинать. Тогда он быстро намыливает голову и тщательно смывает пену вместе с гелем для душа с тела. Оборачивает бедра полотенцем, предварительно им же вытирая торс и голову настолько насухо, насколько возможно. Он, в одном полотенце, так и заходит на кухню, вызывая смущенный возглас Чонгука и протяжное «фууууу, хён». — Пойди оденься, господи. — Можно просто Юнги, — ухмыляясь, отвечает Мин. — Ха-ха, как смешно, хён. Эта шутка устарела ещё в 2012. — Но я же смеюсь. — Так и ты устарел ещё в 2012, — смеётся Чонгук. — Нет, вот серьезно, чего ты там не видел? Я ж не хожу и не размахиваю им, ну согласись. — Не дай боже… — испуганно шепчет Чонгук. — Свои причиндалы будешь другим показывать, чертов эксгибиционист! Оденься, Юнги, умоляю. — Чонгук, мы детьми мылись в одной ванной, в чем проблема. — В том, что мы уже не дети, Мин, ебанный твой рот, Юнги. — О, в рот я тоже люблю. Откуда ты все это знаешь? — улыбаясь, шутит Юнги, но, видя поднятую руку младшего с ножом, спешит ретироваться. — Ладно, ты накрывай, я пойду оденусь, — говорит он, пятясь из кухни, вслед слыша «то-то же, блять». Он уходит в зал, если так можно вообще выразиться, потому что этот самый «зал» является их спальней, и кухней, и отделяет их всего лишь книжный стеллаж почти до потолка. По факту комната одна, на деле — их две. Воруя у Чонгука вновь майку, за что он точно получит по своей наглой шее, он надевает ее, тянет уже со своей полки трусы, надевая и их. Сушит волосы Чонгуковым феном, и уже через пару минут его волосы мягкой копной спадают на уши. Он осматривает себя в зеркало и видит там, по его скромному мнению, парня довольно симпатичного. Порой надо себя хвалить, чем сейчас и занимается Мин. В отражении он видит подтянутого парня, конечно, до фигуры Чонгука ему ещё далековато, с крепкими, увитыми венами руками и длинными пальцами. Его черные, некогда рыжие, волосы выглядят как пушистое облако, слегка вьются и создают нежный и воздушный образ домашнего, настоящего Мин Юнги. Его ключицы и широкие плечи завершают образ, и, на самом деле, Юнги кажется, что он вышел довольно мягким и, надо сказать, нежным. Но не то чтобы это оскорбляло Юнги — в душе он и вправду был нежным потерянным котиком, которому нужна была теплая рука человека. Этой рукой на долгий промежуток времени стал Чонгук, который пусть и вел себя как гомофобный кусок говна, но был не менее нежным и заботливым другом, который в трудную минуту всегда был рядом, безмолвно похлопывая по спине или плечу, или, если ситуация совсем выходила из-под контроля, обнимал, крепко прижимая рукой макушку Юнги к своему плечу. Чонгук, воспитываясь в таких жестоких условиях, как семья военного, не мог вырасти другим, как кажется Юнги, кроме как гомофобным. Много лет он воспитывался жёсткой рукой отца, который за любую мелочь мог отвесить оплеуху или оскорбить. Вот и Чонгук вырос таким же — жёстким, сильным и непоколебимым. В том числе, в ненависти к гомосексуалам. И все же, прожив столько лет сначала в соседних домах, а затем — бок о бок, Юнги был уверен, что это просто-напросто защитная реакция Чонгука на отношение отца ко всему этому. Потому что, пусть Чонгук и слепой, но Мин — точно нет. И порой он видел, как Чон зависал на симпатичных парнях то в интернете, то в фильме, то в клубе, в который они иногда, но все же ходили. Однако, Чонгука нельзя было назвать стопроцентным геем, учитывая ранние события, — девушки его вполне возбуждают, а значит напрашивается мысль, что он просто би. Но боится признаться в этом, в первую очередь, себе. Потому что папа Чонсок за это по головке не погладит. Из потока мыслей и воспоминаний вырывает звонкий голосок Чонгука: — Ю-хённи! Все готово, иди сюда! — и Мин, кинув последний взгляд на отражающую поверхность шкафа, идёт. На кухне его встречает приятный запах подогретого рамёна, который младший приготовил для себя — как он утверждает, конечно. Тот уже разлит по глубоким тарелкам с высоким бортиком, по сторонам от каждой лежат столовые приборы: палочки и ложка, чтоб выпить пряный бульон. В середине стола нашли свое место и две рюмочки с бутылкой соджу, которая была как никогда кстати, потому что после холодной улицы и ливня хотелось согреться и не заболеть. А потому теплый душ и согревающая выпивка были в самый раз к чудесному ужину. — Так, ну что, садись давай, рассказывай, что да как. То совсем мы с тобой не видимся, я учебой занят, и соревнования на носу, а ты вон работаешь. Кстати, насчёт работы, — беря палочки в руки, произносит Чон, — ты чего сегодня так рано припёрся? Я ж поэтому в комнате и занимался этим… Ну, ты понял, — протараторил Чонгук. — Понял-понял. Меня раньше отпустили, потому что я неумолимо быстро убрался в кафе. Домой хотелось. Гук, я тебя прошу, в следующий раз, — прожевывая говорит Мин, — ты предупреждай о таком, я погуляю где-нибудь. Или задержусь на работе и выбью себе чай с вкусностями. — И пообщаешься с тем парнем, да? — заинтересованно лепечет Чон, поднимая глаза от тарелки с рамёном и уставляясь ими на Юнги. — Вот тебе серьезно интересно? — Ты влюбился? — отрезает Чон. И Юнги смотрит на него испуганно, словно его главный секрет спалили, что было не так уж-то и далеко от правды. — Ты влюбился, — уже утверждает Чонгук. — Да, послушай, знаю, ты… — начинает Юнги, но его прерывает младший. — Ты, Юнги, оправдываешься передо мной? — серьезно говорит он. — Хён, ты — это мой старший брат. Я рад за тебя. Даже учитывая то, что ты геюга чертов. — Что ещё за «даже учитывая»? — пародирует он Чонгука. — «Тем более» — более подходящая фраза. — Тем более учитывая, что ты сраный геюга, и я тебя терплю, — улыбается Гук с полным ртом, и лапша норовит выпасть, и показывает средний палец. — Так, о чем я? А, да, ты можешь не притворяться передо мной. Твои последние отношения были два года назад и закончились плачевно, в прямом смысле этого слова, потому что я три часа успокаивал тебя, слушая истерику, и даже сам всплакнул. Мудак ебучий, надеюсь, его переехал грузовик. — Чонгук! — недовольно восклицает Юнги. — Так нельзя! — Нельзя, блять? То есть ебать тебе мозг, жрать твои — и как следствие, мои — нервы, прыгая на чужом члене, унижать тебя и морально насиловать — это можно, да? — возбуждённо выкрикивает Чон, загибая палец на каждом пункте. — Я б в ебало ему дал, пидору этому. — Я тоже такой пидор, если ты не забыл, — устало выдыхает Юнги. История с его бывшим и нездоровыми отношениями, в которых он состоял, — это не то, что хочется обсуждать за ужином с другом. — Нет, ты не понял. Джисон — пидор, а ты — мой геюга, гей, если угодно. А он пидор, потому что так, как он, поступают только пидоры. Понял? — кивок. — Вот и запомни. Он выдыхает, принимаясь снова есть лапшу и овощи, запивает это все соджу. Чонгук немного морщится, но звонко ставит рюмку на стол, заедая ложкой бульона. Юнги не медлит и принимается есть вместе с Чонгуком, пока рамён не остыл, а соджу не нагрелась. На кухне воцаряется тишина, лишь звучит цоканье палочек да сёрбание парней, поедающих бульон. — Вкусно, Гук, — первым нарушает тишину Юнги, отпивая ещё пряной жидкости прямо из тарелки. — Спасибо. — Да было б за что. Ты работаешь, а значит я дома тебя встречаю теплой атмосферой и горячей едой. Знаю же, как хочется почувствовать заботу после злоебучих людей, которые тебе не то что спасибо не скажут, а ещё и наорут, что ты хуесос. — Последнее хотя б за дело, — подмечает Мин, и Чонгука прорывает на дикий ржач. Он смеётся пару минут, а после вытирает пару слезинок в уголках глаз и, вроде как успокоившись, продолжает и трапезу, и беседу. — Ну, так что за парень, рассказывай. Твой парень, — ехидно тянет Чон. — Да не мой он. — Дело времени, — отрезает Гук. — Просто дело времени. Я тебя знаю, ты однолюб. Поэтому и ревел из-за пидора Джисона. Любил потому что, даже если он причинял тебе боль. Надеюсь, теперь ты большой мальчик и понял, что таких в шею гнать надо, да? — Да, мамочка Гуки, — язвительно отвечает Юнги, закатывая глаза. — Я вообще забочусь о тебе, дебил. — Слишком. — Пошел нахуй. — Сам пошел. — Да ни в жизнь, — смеётся Гук и заражает этим Юнги. — Его Чимином зовут. Он милый, уже около месяца общаемся. Доебался правда до моего юзернейма — Suga — и обзывается Сахарным. Но я привык уже, честно говоря. — Фу, геееееи, — тянет Чонгук, ухмыляясь, и получает недовольный взгляд Юнги в ответ. — Да иду я нахуй, хватит так красноречиво смотреть на меня. — А говорил, что ни в жизнь, быстро ж переобулся, — Чонгук показывает средний палец, заливая стопку соджу в себя и снова стуча пустой рюмкой по столу. Ужин продолжается, Чонгук молча пьет соджу, заедая рамёном. Юнги отвлекается иногда на телефон, посматривая на время и входящие сообщения, которых не поступало, к его сожалению. В один момент он поднимает взгляд на Мина, долго смотрит на него, пялясь, а затем неожиданно громко выдает: «Это, блять, моя футболка, Ю-хён?!». И Юнги не остаётся ничего, кроме как глупо кивнуть и улыбнуться младшему. Тот грустно вздыхает и машет рукой, мол, ладно уж с тобой. За просмотром очередного фильма от Марвел, который Гук смотрит уж раз в десятый, а то и больше, Юнги зависает в своих мыслях. Его сладенький мальчик уже должен быть дома, ведь за окном далеко не детское время. Это, конечно, шутка, но Юнги все равно переживает. Переживает так, что толком не смотрит фильм, пусть и видит его далеко не в первый раз, постоянно поднимает телефон, проверяя входящие сообщения, которые даже спустя час не высвечиваются. Его сердце беспокойно треплется в груди, и почему-то ему совсем тревожно. Телефон звякает как раз в тот момент, когда Юнги кладет его на обшивку дивана. Резко хватает его обратно, ведь с нетерпением ждал этого весь день, и читает сообщения, которые поступают один за другим. <Чимин> Привет, это Тэхён. Близкий друг Чими. Он попросил написать тебе, потому что сам не может. Ему сейчас плохо, но не переживай. <Чимин> Если что булка диктует мне это все сам сейчас, так что он жив. А ещё сказал не называть его булкой при тебе, то ещё нахватаешься у меня словечек. <Чимин> В общем, булка тебе завтра сам напишет, а я валю из дома, потому что, как только он возьмёт телефон в руки, мне пизда. Если что я не учил тебя этому обращению, Окей?) Юнги, немного успокоившись, выдыхает, но беспокойство все равно спирает грудную клетку. Чимину настолько плохо, что он не может самостоятельно написать? Что же случилось?