Очищение

Андрей знает, что все давно вышло за пределы разумного. Все вокруг твердят о том, какая у них с Михой особенная связь, как им повезло однажды столкнуться в реставрационке и загореться друг другом, искрить теперь этим вдохновением и клепать одну песню за другой на радость фанатам. Князь не жадный — впустил в свой мир, позволил стать частью сказок, с удовольствием придумывал вместе новые, заряжаясь от Миши льющейся через край энергией. Поверил в то, что так будет всегда, что так и будут подпитываться друг другом, поддерживать и быть рядом, до самого конца. В его картинке мира они были вместе до победного, как бы Миша не старался добить себя наркотой и отлететь по теме с «Проживём ярко, но коротко, да?». Мысли об этом пугали, они были на вершине, собирали полные залы и не могли спокойно пройтись по улицам родного Питера, не столкнувшись с фанатами, поэтому его откровенно задевало то, с какой лёгкостью Горшок был готов от этого отказаться. Словно то, что они создали и чего добились вместе, совсем ничего не значило. Не являлось достаточным поводом для того, чтобы удержаться в этой реальности. «А я, Миш? Как же я? Ты подумал о том, что будет со мной?», — мысленно спрашивал Князь, так и не находя никаких ответов в поплывших зрачках напротив. Посреди всего хорошего Горшок продолжал тянуться к наркоте с завидным упрямством. Андрей не знал, было ли дело в банальной физической тяге или же в том, что Миша по-прежнему не хотел и не видел никакого будущего для себя. Шло время, менялись обстоятельства, но только не желание Князя оставаться рядом. Помогал обрабатывать ссадины на руках, когда Горшок в очередной раз, словив психоз, крушил гостиничный номер, искал по притонам, тащил на себе до дома, уговаривал лечь в больничку и бесконечно боялся, что один из разов мог оказаться последним. Он видел похожий страх в глазах Татьяны Ивановны, искреннюю обеспокоенность в Лёшиных и горькое разочарование у Юрия Михайловича. Тот всегда хотел для старшего сына чего-то нормального. Обычного. Хороший диплом, стабильную работу, красивую жену и квартиру по соседству, чтобы устраивать семейные посиделки в родном кругу каждые выходные. Вместо этого Миша шёл на протест с юности, организовал группу, бухал, как черт, кололся, несмотря на все обещания завязать, и колесил в турах по всей России, чтобы быть от отца как можно дальше. Когда какие-то бандюки звонят ему в пять утра с требованием выкупа — Андрей чувствует ледяную волну липкого страха, которая окутывает его целиком, замыкает в кокон, не позволяя мыслить в ясном ключе. Против воли он представляет то, что найдёт Мишу мёртвым, с того же станется пиздеть не по делу и нарываться, чтобы схлопотать пулю в лоб. Не смерть от наркоты в собственной блевотине, но тоже красиво. По-панковски. Князь прикидывает сумму собственной заначки, созывает парней на репточке в срочном порядке и готовится скулить от бессилия, понимая, что совместными усилиями им удаётся собрать не больше четырёх тысяч. Время продолжает ускользать, как песок сквозь пальцы, Андрей от нервов чувствует только озноб, зажимая десятую сигарету ледяными пальцами, но набирается смелости, вызванивая Юрия Михайловича. Объясняет все сбивчиво, боится смотреть в глаза, ощущая себя нашкодившим ребёнком. Не уследил, не вытащил, не помог — все это крутится в голове заезженной пластинкой, и ему кажется, что отцовские карие твердят ему то же самое. Когда Миша ушёл из дома после очередного скандала, он пообещал Татьяне Ивановне, что присмотрит за ним. Не даст влезть в неприятности, не позволит загубить себя. Удалось ли? Горшок не способен и двух дней провести трезвым, специально лезет в драки при каждом удобном случае и пиздит в интервью такое, что Андрей про себя удивляется, как им до сих пор удаётся организовывать какие-то концерты и выступать, пусть и с целым отрядом ментов у ограждения сцены. Больно видеть, как все рассыпается, как смерть ходит за Мишей по пятам, как потухают его глаза после очередной клинической, словно и впрямь надеялся умереть. Князь любит так же отчаянно, как и ненавидит Мишу за то, что тот заставляет его жить в этом постоянном страхе. Без единого просвета надежды на то, что ситуация однажды может наладиться. Чувства душат его с самого училища. Сложно было не поплыть при виде горящих глаз Горшка, тяжелой ладони на плече и почти смущенного «Понимаешь, да?», которым тот частил по поводу и без, иногда теряя мысль прямо посреди фразы. Андрею не нужны слова, чтобы понимать и чувствовать Мишу просто так, между ними с первого дня трепещет нечто особенное, хрупкое, недоступное остальным. Он кажется самому себе наивным шестнадцатилеткой, влюбившимся по уши, но тешит себя надеждой на то, что отлично скрывает все за маской дружбы. До тех пор, пока Балу не спрашивает его в лоб после записи первого альбома. До тех пор, пока вмазанный Миша не целует его, зажав в гримерке Юбилейного после концерта. «Накатило че-то, ну, адреналин шпарит, понимаешь, да?», — оправдывается позже, и Князь кивает, скованно улыбаясь и желая стереть с губ призрачное ощущение чужих. Ему не так важно, какой ярлык прилепить на то, что у них происходит. Куда важнее чувства, которые прорастают в сердце все глубже, крепко оплетают внутренности и заставляют писать стихи, находя источник вдохновения только в Мише. Андрей говорит о дружбе и безусловной поддержке, напоминает про еду и сон, приводит в себя после похмелья, возит по больницам и неустанно твердит про будущее, пытаясь вложить в бедовую голову Горшка мысль о том, что впереди ещё что-то ждёт. Не просит ничего для себя, Миша то и дело соскальзывает на «Не пидоры же, да? Просто, ну, это ж мы с тобой» после всех горячих поцелуев тайком, после пьяной совместной дрочки в обшарпанных подсобках. Горшок избавляется от презерватива и исчезает из его квартиры до того, как Андрей выходит из душа, чтобы вернуться к Анфисе и вспомнить про роль примерного мужа ровно на один вечер, пока они не ширнутся вдвоем, открывая те миры, куда Андрею нет никакого доступа. Его мало волнуют условности, он перебивается связями на стороне, отдавая себе отчет в том, что ни одна из фанаток не цепляет так, как Горшок, пьяно виснущий на нем со сбивчивой лекцией про Кропоткина, которую Князь за все годы уже успел выучить наизусть. Его заботит лишь то, что после всей гомофобной хуйни, которую Миша источает направо и налево, тот же Миша возвращается к нему снова и снова. И в браке, и после развода. Целует жарко, зажимает волосы в кулаке, рассыпает укусы по чувствительной шее, вжимая в сбитые простыни собственным телом. Андрей чувствует его глубоко в себе, в любом из смыслов, и, пусть Горшок не говорит о любви, он знает, что это чувство взаимно. Даже без ярлыка, даже при условии того, как больно иногда шарашит страх, что Андрей для него является лишь удобным телом, рядом с которым можно поплакаться во время ломки и которое можно классно трахнуть во время прихода. Периодически он винит самого себя. Отшил бы тогда Мишу после первого поцелуя, и ничего бы не было. Сохранил бы миллиарды нервных клеток, научился дистанции с ним, остался бы в рамках дружбы. Переболел бы им как-нибудь, нашёл девчонку и жил спокойно. Или наоборот — вывел бы все тогда на нормальный разговор, рассказал про свои чувства и, может, добился бы чего-то осознанного. Если бы повезло, не было бы Анфисы, может, и наркоты не было бы, удалось бы слезть раз и навсегда. Но Андрей зассал тогда. Решил, что лучше синица в руках, лучше все эти прятки по гримеркам с припухшими губами от поцелуев и отчаянный секс время от времени, чем вообще ничего. Подозревал в глубине души, что любить так и не перестанет, а уйти из группы совсем, чтобы не залипать на Мишу с другого конца комнаты, пока Балу не пихнет его локтем под ребра, никогда сил не хватит. Он не жалеет, но иногда не может не думать о том, как все сложилось бы при иных обстоятельствах. Даже если его посещает мысль о том, чтобы предложить Мише все прекратить, он её не озвучивает — боится, что тот согласится, доказав то, что никогда не воспринимал Андрея всерьёз и использовал его в роли удобной любовницы. Ещё больше боится того, что было бы при ином варианте. Страна вокруг остается гомофобной, Юрий Михайлович лично свернёт им обоим шеи, если узнает, а журналисты сделают целью всей жизни обсосать каждую деталь, вытряхнув их личную жизнь на всеобщее обозрение, если только прознают о том, что два фронтмена популярной группы позволяют себе запально лезть друг к другу в штаны, поддаваясь чувствам, моменту страсти, адреналину или героиновой эйфории. Поэтому Князь любит, но ничего не спрашивает, пускает на самотёк, принимая от Миши все, что тот только способен ему дать. Когда они едут на заброшку ради встречи с передачей денег, Балу ободряюще сжимает его за руку и тихим шепотом на ухо интересуется, успел ли он рассказать. Это проклятое «успел» колет Андрея чем-то острым по сердцу, и вместо ответа он только отрицательно покачивает головой. Положительный тест на беременность надёжно спрятан в нижнем ящике стола под стопкой старых тетрадей с первыми школьными стихами и рисунками. Случайность, конечно, обычно Миша всегда помнил про резинки, но тогда заявился после двухмесячного отсутствия с больницы, и Андрей был так рад встрече, что поплывшее на эндорфинах сознание выпустило из внимания все важные детали. Например, презервативы. Например, то, что Миша снова был под кайфом, наплевав на новые обещания завязать. Целовал сладко, шептал, что соскучился. Истосковавшемуся Князю и этого было достаточно. А потом он выпалил несдержанное «Люблю» после оргазма, и все тут же полетело к чертям. Горшок не подходил к нему целый месяц, игнорировал во время репетиций, держался на другом краю сцены на концертах. Ходил хмурым и раздражительным, доебывался до всего вокруг, придирался к стихам и язвительно говорил, что с такой лирикой можно сразу идти в попсу, отвергая строчки, будто те были ядовитыми. Андрей правда хотел сказать, успел даже обрадоваться на мгновение, представив, что у него мог бы появиться малыш, в будущем похожий на Мишу, пока не подумал о том, что Горшок начал бы орать и психовать, сорвался бы на излюбленное «Ну, я ж не пидор, че ты начал-то, е-мое» и потащил бы его за руку на аборт. Там, где другие люди видели в ребёнке новое начало и способ укрепить связь, он различал лишь конец всему и поэтому снова боялся, сжирая себя в молчании. Когда после очередной репетиции Князь вновь торчал в туалете, выблевывая все нутро, к нему подкатил Балу, без лишней драмы упомянув, что у него есть знакомый врач, готовый сделать аборт без всякого упоминания в мед карте. Осталось лишь кивнуть, молчаливо благодаря за понимание и отсутствие доебок в стиле «Знаешь ведь Горшка лучше всех, ну куда лезешь-то, на что надеешься?». Андрей уже и не надеялся, смирился с годами с отведенной ему ролью, но на избавление от ребёнка так и не решился. Мужчины, способные зачать, были чудом, в виду особенностей организма на финальном этапе им делали кесарево, и он знал, что вряд ли его тело сможет провернуть такой трюк ещё раз. Миша весьма удачно гасил его везде, так что Андрей малодушно думал о том, что смог бы уйти из группы со своей «дерьмовой лирикой», уехать в те же Штаты к знакомым Балу и воспитывать ребёнка в одиночестве. Тосковать по Мише, мониторить новые видосы с концертов и бесконечно скучать. План так себе, но тот, где он мог потерять Горшка, пристреленного какими-то барыгами, был ещё хуже. Вся встреча проходит как в тумане. Андрей целиком состоит из страха и паранойи, из слепой веры и молитв кому-то сверху, чтобы все закончилось благополучно. Почти так и есть, Миша избитый и в трансе отходов, но живой, что самое главное. Князь сгружает его в отцовскую машину, ловит едва слышное «Прости» в момент чего-то, похожего на объятия, и деревянно отвечает привычным «Всё путем, Мих, справились же». Сразу после Балу тащит Андрея в больницу на осмотры, опасаясь того, что от высокого стресса случится выкидыш. Князь шутит, что для будущего крестного отца тот слишком старается, но, опять же, благодарен и за эту помощь. Рассчитывать на кого-то ещё не приходится, он даже матери не сумел сказать, хотя пару раз порывался, когда она обеспокоенно заглядывала в ванную после очередного «Да отравился, наверное, все нормально». На самом деле, нихуя не было нормально. И звонок Юрия Михайловича через два дня это подтвердил. Андрею не потребовались лишние уговоры для того, чтобы тут же собраться и на тачке Яши приехать на знакомую дачу. Раньше ему нравилось зависать там, какие-то стены они даже красили вместе, купались в озере и сочиняли новые песни, разгоняя сюжет сказок дальше. Теперь, ещё не переступая порог, его встречают напряжённые, уставшие глаза Горшенёва-старшего и жуткие крики с чердака. Он помнит, что такое Мишины ломки, помнит слезы и лихорадочные обещания завязать и уйти в чистую трезвость, чтобы «никогда больше», и собственную больную фантазию о том, какой прекрасной и спокойной стала бы жизнь, если бы это и правда произошло. — Он очень хотел, чтобы ты приехал, — несмотря на то, что это Юрий Михайлович его позвал, именно он же зависает у машины хмурой глыбой, не пуская дальше. Раскалывает Андрея надвое одним взглядом, препарируя без намека на сочувствие. А ведь не слепой же, тоже знает, что Андрей стал для сына ближе всех баб и родной семьи. — У него ломка. Лечиться он не хочет, боится возвращаться в больницу, только про тебя и твердит. Таня сказала, вы ругались до этого? Что ты даже из группы уходить собирался? — Дядь Юр, но делать-то все равно что-то нужно. Миша же помрёт так, совсем сторчаться может, — Князь привычно чувствует себя подростком в чужом присутствии, теряя всю уверенность, поэтому лепечет себе под нос, стараясь не вздрагивать от новых криков, которые эхом расходятся по всей округе. Намеренно не комментирует вопросы, опасаясь затрагивать то личное, в котором сам не уверен. — Ты уйдёшь? — с нажимом спрашивает мужчина, и Андрею кажется, что речь идёт совсем не про группу. — Миша слабый, всегда таким был. Нет в нем стержня, легко на всякие дурные идеи ведётся. Мы родители, понятно, до конца его опекать будем, но у тебя-то своя голова на плечах. Я знаю, что несправедливо просить тебя о чем-то. Мишу тяжело тащить, особенно когда он сам упирается и так и норовит в могилу пораньше лечь. Андрей.. Без тебя он совсем загнется. Не умеет один, ты же с семнадцати лет ему как второй хребет. — Это не так, Миша сам отлично держится, — Андрей не верит сам себе. Знает, что в чужих словах есть доля правды. Горшок умеет реализовать себя в творчестве, но в реальном мире до сих пор остаётся ребёнком, нуждающимся во внимании и заботе, в банальной похвале и постоянной поддержке. Этого у Князя в избытке, спустя столько лет в голубых до сих пор плещется сплошное обожание и восхищение. Но его задевает то, с каким отчаянием Юрий Михайлович говорит о сыне, будто уже хоронит. Он не знает, какой будет реакция, боится знакомого осуждения, но все равно вываливает на него правду, принимая решение здесь и сейчас. Признавая то, что понял ещё когда-то в юности. — Я никуда не уйду. Вам не нужно ничего у меня просить, это моё решение. Мы же с ним в одной упряжке давно, идём в комплекте, и я все сделаю, чтобы Мише помочь. Дядь Юр, я сомневаюсь, что Миша вам что-то рассказывал, но мы с ним.. у нас давно.. Юрий Михайлович, я жду от него ребенка, и если Миша не откинется к утру, то тоже об этом узнает.