Очищение

Мише больно и страшно. Сколько бы не клялся и не брал взаймы чужой веры в собственные силы, все равно подводит. И их, и себя. Срывается раз за разом, входит в кураж после концертов и на волне отличного настроения и игры гормонов в крови решает, а почему бы нет. Чтобы закрепить, чтобы продлить и растянуть эту эйфорию, совсем захлебнуться в ней, чувствуя энергию мира всем телом. Или наоборот — ширнуться, чтобы припорошить плохое, забыть о нем хотя бы на пару часов, когда отец снова вместо семейного ужина устраивает скандал, когда заевшая мелодия никак не переносится из головы в четкую структуру, которой поддались бы пальцы, когда перед концертом все валится и будто специально действует на нервы. И звук плохой, и декорации стоят криво, и свет давит на чувствительные глаза. Миша может найти сто поводов в секунду, из-за которых способен психовать, но один укол сводит все это до незначительного фонового шума. Когда-то наркота понравилась именно из-за этого. За возможность отпустить собственное тело, раствориться где-то между границами условного и знакомого. Ощутить легкость, стать самой материей, пропитаться ею, забыв собственное имя. Иногда его окружает лишь пустота, радующая отсутствием проблем и забот, иногда его кроет галлюцинациями, от которых исходит приятная ностальгия. Он чувствует себя ребёнком, который плещется в тёплой июльской воде, становится тем первокурсником с горящими глазами, полными энтузиазма и восхищения, каким был, когда Князь впервые открыл для него свою тетрадь с рисунками про ведьм и вурдалаков. Там все гораздо проще, там он ещё не успел совершить сотню ошибок и пустить жизнь под откос, там он не помнит о том, что такое разочарование в глазах родителей или болезненные ломки, от которых хочется только в петлю, и поэтому стремится вернуться в ту лёгкость снова и снова, жертвуя реальностью и забывая про обязательства ради беспечных фантазий. После ему, конечно, становится стыдно за все нарушенные обещания. Отхода похожи на растянутое похмелье. Мигрень вкупе с дрожащими пальцами, холод во всем теле, который меняется на внезапные приливы кипятошного жара, судороги в мышцах и невероятно дерьмовое настроение, когда Миша готов проклясть каждую пылинку в воздухе просто потому, что хочет и может. Отхода напоминают ломки в сильно приуменьшенном формате, и переживать их настольно тяжело, даже в таком виде, что он сокращает периоды трезвости, сознательно принимая все риски на себя. Не врал ведь Князю — в будущем ничего не светит, они уже достигли всего, чего хотели когда-то. Будут новые туры, такие же, как сейчас, новый погром в отелях, новые фестивали и смазанные фотки с радостными фанатами. Новое, но уже хорошо знакомое, поэтому нет прежнего запала, нет огня, который гнал вперёд и заставлял вылезать из собственной кожи и прыгать выше головы при каждой созданной песне. Зависимость уничтожает в нем способность радоваться чему бы то ни было, кроме самого героина. Миша напоминает себе тень себя же прежнего, когда разглядывает в зеркало тёмные круги под глазами, спутанные отросшие волосы и фиолетовые синяки на сгибах локтя от уколов. Переиграть бы, начать заново — отказался бы он тогда от первой дозы в ТамТаме, которую принял исключительно из любопытства, пока Андрей был в армии и физически не мог оттащить и надавать по рукам? Хочется верить в лучшую версию себя, но Миша знает ответ и без всякой машины времени. Попробовал бы опять, расширил сознание, чтоб его. Даже некоторые мелодии родились из его прихода — этим он оправдывает жалкую неспособность отказаться от веществ. Не помнит, каково было быть постоянно трезвым или ограничиваться хотя бы бухлом, как делают все вокруг. Не знает уже, какой может быть жизнь без зудящей тяги под кожей. Он не гордится многими поступками, совершенными под наркотой, вроде тех, когда он разругался с мамой и выплюнул, что лучше бы она его не рожала, чем обрекала на жизнь рядом с таким отцом, или когда он позволил Анфисе уколоться вместе с ним, автоматом поставив крест ещё и на её жизни. Но за что-то он все же благодарен — героин даёт иллюзорную легкость, щедро награждает смелостью, отключая инстинкт самосохранения вместе с любыми страхами, поэтому, может, он и решился тогда подкатить к Андрею. Накрыть его губы своими, пробраться пальцами под кожаную жилетку прямиком к обнажённой коже. Довольно выдохнуть прямо в поцелуй, от которого пробрало до мурашек. Коротнуло так же, как от самой дозы, если не хлеще, поэтому Миша и отскочил, вернулся потом обратно к дружеской дистанции. У него уже есть одна зависимость, и зарабатывать себе вторую совершенно бессмысленно. То, что Князь великолепен во всем, к чему не прикоснется, — давно признанный факт. Его сказки зацепили с первого же рассказа, Миша увидел в них идею, правильную осмысленность, и ухватился за это, легко создавая музыку с нужным настроением под каждую строчку. Помнит, с каким восторгом рассказывал маме и Лёше про нового приятеля. Разве не чудо — быть музами друг для друга, черпать вдохновение, передавая его по прочно натянутым нитям необъяснимого, моментально установившегося взаимопонимания? Все вокруг только радовались, «Контора» сменилась на «Короля и шута», и Горшок чётко осознавал отведенную ему роль. Был тем самым шутом, бесоебил и раздавал всем веселья так же, как наводил страху собственной спонтанностью. Балу говорил, что Миша стрессует их своими выходками, что за него приходится переживать, как за ребёнка, — «Никогда ведь не поймешь, че у тебя там в башке творится, Гаврила» — и он лишь недоуменно хмыкал. Ну как же? Андрей ведь понимает, чувствует вон как родного. За это иногда тоже становилось стыдно. Он видел, насколько Князь за него цепляется, как пытается вытащить из любого мрака, и хотелось остановить, хлопнуть по рукам и сказать, мол дурень, на себя лучше посмотри, не того спасаешь. Миша старался держаться подальше, не затаскивать Андрея в свои потемки, как это когда-то случилось с Анфисой, но все равно сдавался. Лип к нему на всех концертах, пялился, как завороженный, и по-детски ревновал, когда замечал, как друг уходит с тусовки вместе с какой-то девчонкой. Он знал правила: нужно выбрать кого-то другого пола, завести семью и быть счастливым, но не мог объяснить самому себе, почему гормоны радости давали о себе знать не рядом с красивыми фанатками или женой, а только когда Князь оказывался под боком, пихал новые стихи под нос или обнимал с ласковым «Миш, надо подлечиться, да?», взволнованно заглядывая в глаза. Он твердил себе, что все это побочный эффект взаимного вдохновения, но даже это не прикрывало то, насколько же крепко у него стояло от вида Князя в гастрольных кожаных штанах в облипку или его же ладоней в своих волосах, когда выпивший Андрей вдруг одаривал тактильностью на виду у всех. Миша прощупывал границы дозволенного постепенно. Обнимал чаще, касался дольше. Первый поцелуй открыл портал в ад, не иначе, потому что воспоминания о нем преследовали даже во время героинового прихода, не отпускали ни днем, ни ночью, заставляя изводиться тревогой и агрессией ко всему живому вокруг. Его не должно было тянуть к лучшему другу вот так, но он все равно оказывался на его пороге из раза в раз, утаскивал в чужие ванные с хлипким замком или ловил за кулисами, когда вся остальная группа уже была на сцене. Целовал с чувством, что отлетает уже без всяких веществ, лез пальцами под белье и позволял себе куда больше, чем видел однажды на кассете с мужским порно в далёкой юности. Стыд приходил после, когда Горшок терял контакт с родным телом и мигом трезвел. Появлялись прежние мысли о том, что вся эта гейская тема совершенно не про него, сверху сыпалось внутреннее осуждение и страх того, что он не сможет дать Андрею чего-то нормального, как не смог и с Анфисой. Он мало что знает о нормальных отношениях, но уверен в одном — если один из партнёров является торчком, ничего хорошего не жди. Ему хватает того, насколько Князь беспокоится за него даже в статусе лучшего друга, но с чем-то большим он бы и вовсе толкнул их обоих в могилу. Поэтому Миша стыдит себя за чувства, заталкивает поглубже общим комком, не стараясь в них разобраться, даже когда Балу лезет под кожу и зовёт их «мама» и «папа», всяческими уговорами намекая на то, что вся эта дружба давно перестала быть таковой. Друзья не трахаются в отеле, согнав всю группу в бар, чтобы остаться без свидетелей. Друзья не ревнуют и не цапаются друг с другом из-за херни, лишь бы выбить себе повод побыть вдвоём и тут же сцепиться языками в яростном поцелуе, как только за кем-то последним снаружи закроется дверь. Горшок уверен, что дело не только в сексе, с ним-то он справился, переступив через собственные гомофобные замашки в момент искреннего желания, но боится признать, что действительно любит. Если любит, значит должен переживать и заботиться в ответ, а он и в отношении себя этого не умеет делать. Только торчать и подводить всех вокруг. Но в момент очередной ломки он все равно остатками уплывающего сознания способен думать лишь об Андрее. Выстукивает его имя сквозь судороги, обращается к мысленному образу под закрытыми веками. Миша скулит и воет от боли, от бесконечной агонии тела, запертый в нем, как в клетке, но хочет, чтобы Андрей пришёл и поддержал его так же, как не хочет видеть его вообще, потому что стыдно, потому что он чувствует себя жалким, становится полным ничтожеством, у которого ничего за душой. Миша боится, что однажды Андрей устанет от него, потратит весь запас сил и терпения и уйдёт окончательно, заведёт семью и похоронит их уникальную близость как нечто грязное и недостойное даже воспоминаний. И это могло бы стать причиной к тому, чтобы завязать, но Горшок помнит апатию и агрессию трезвости. Мёртвые глаза в отражении, тупое раздражение ко всему. Таким он точно не понравится Князю больше, а быть живым и горящим, тем самым харизматичным собой, он способен уже только под наркотой. — Миш, а Миш, ну что ты раскис опять? Ты же сильный, правда? Ты самый сильный из всех, кого я только знаю, будь уверен. Рядом слышится знакомый голос, и Горшок выныривает из мутной боли обратно на поверхность, глотает чужую надежду, как воздух, и рыдает уже от искреннего облегчения. Приехал всё-таки, не забыл, не бросил, не скривился от отвращения. Его прошивает новой судорогой, словно кто-то методично ломает ему каждую кость изнутри по очереди, но он все равно тянется к Андрею, сминает его плечи неслушающимися пальцами, давая уложить себя обратно на мокрые от пота и слез простыни. Миша ныряет лицом к выемке шеи, вдыхает запах поглубже, старается заземлиться хотя бы через него и использовать как проводник к реальности, но все равно вязнет, проваливается в бессознанку и скулит прямо в горячую кожу, дрожа всем телом в тесных объятиях. И за это ему тоже стыдно, бесконечно, каждый раз как в первый. — И ты обязательно выберешься. Ты должен, помнишь? Ты мне обещал, что мы останемся с тобой вместе до конца, ещё будем любоваться твоей сединой и забавляться тем, как ты станешь обкладывать хуями молодёжь и их «неправильный» выбор в музыке. Помнишь, Миш? — голос дрожит так же, в унисон идёт с резкими надрывными вздохами Горшенёва, и Андрей плавится в новом витке страха, гладит по скованным голым лопаткам, перебирает влажные волосы и набалтывает все, что только приходит в голову, лишь бы говорить и напоминать о себе, дать почувствовать свою поддержку всеми способами. — Нас ещё столько с тобой ждёт впереди, что ты просто обязан выкарабкаться и в этот раз. Пожалуйста, Миш, ты мне здесь нужен, понимаешь? Живым и трезвым, или ты хочешь, чтобы я потом к тебе на могилу таскался с ощущением, что чего-то не успел, что не спас тебя? Чувство вины у меня и так есть, не добавляй мне нового, а? Горшка хватает в ответ только на сдавленное «Прости». Хриплый выдох напоминает очередной рывок перед прыжком в бездонную пропасть, и он откатывается в сторону, тонет в неслабеющей судороге и мёртвой хваткой цепляется за потрепанную подушку, вжимаясь в неё лицом. Глухо воет, сходящий с ума от боли, которой нет ни конца, ни края. Он не знает, сколько прошло времени, сколько ещё пройдёт, но Андрей здесь, и Миша держится за это, как за соломинку, и дает обнять свое измученное тело снова, растекаясь ядовитой жалостью к самому себе. Не должно быть так. Взрослый ведь мужик, только бедовый совсем, как говорит отец. Ненадежный. Где-то между голоса в голове надрывно добавляют «бракованный», «неправильный» и «больной». Пока его клинит на Князе, нет надежды завести нормальную семью. Пока он торчит, нет перспективы делать что угодно. Даже в группе его легко заменят, Андрей будет сочинять стихи в прежнем режиме, Шура и Пор помогут ему с музыкой. Миша привлекает всех своей яркостью и экспрессивностью, но люди вряд ли замечают то, что весь этот свет давно стал искусственным. Даже вдохновение его теперь совсем другое, вымученное, поэтому он и хочет музло потяжелее, зная, что под нынешнюю лирику Князя не сможет написать ни одной достойной мелодии, настроение ведь совсем не то. — Отпусти меня. Через несколько невероятно долгих часов ему становится легче. Он успел опустошить всю желчь с желудка трижды и дважды сменить мокрую футболку, когда бросало из жары в холод и обратно. У Миши раскалывается голова, и перед глазами все пляшет с мутными чёрными пятнами, тело обессиленно ноет, но он заставляет себя быть здесь, ещё пару минут, разглядывая задремавшего Андрея в мягких рассветных лучах, озаряющих этот чердак, ставший ему тюрьмой. Он шепчет себе под нос, не слыша ничего, словно оглохший от собственных криков, и сжимает ладонь Князя в своей чуть крепче, двигаясь ближе под сбившейся простыней. Это кажется важным. Он тешил себя иллюзией того, что может измениться, подарить им обоим нечто особенное, настоящее. Знает, что Андрей влюблён и на что-то рассчитывает, но у Миши чёрная дыра зависимости внутри, куда тянет все хорошее без права на какой-то возврат. Он не хочет, чтобы и Андрей сгинул там без вести. Потерял годы, спасая его впустую. — Отпусти меня, пожалуйста. Дюш.. ну я ведь совсем ниче не могу. Я устал. Я не могу больше стараться, я не знаю уже, кто я и что я, е-мое. Все мои мысли связаны только с наркотой, меня не радует даже музыка, — шепчет громче, торопливо, загнанно, и оказывается нос к носу, вцепившись в Андрея излишне сильно для того, кто так умоляет о свободе. — Меня не радуешь больше даже ты. Я не вижу никакого смысла, понимаешь? Мне больно. Я знаю, что вам тоже тяжело возиться со мной, но мне будто ещё хуже, будто я чувствую и вашу боль тоже, и я совсем не вывожу, понимаешь? Ну зачем я тебе сдался? Мало что ли таких Горшков на свете? Я же сорвусь потом опять, Княже. Трезвость меня ломает, и я так устал от этого. От чужих ожиданий. От твоих. Знаю же, о чем ты думаешь. Что ты хочешь? Я люблю, Дюш, я очень люблю, как умею, но отпусти меня. Не могу я тут, сил совсем нет. Я ведь говорил тебе, ниче хорошего не будет, тот "Юбилейный" был вышкой, после него все и полетело к чертям. Ещё и Анфиса эта. Неужели ты так же хочешь? Отпусти, Дюш, не держи меня здесь вот так, ну кому от такого легче, е-мое? Андрей жмурится, испытывая собственные нервы на прочность. Бежит пальцами по тонкому запястью и солёной коже, давит по плечу и тянет Мишу ближе, прижимает к своей груди, как ребёнка, устремляя пустой взгляд в потолок. Не хочет слышать всего этого, представлять похороны и пустую половину постели. Все равно ведь надеялся, всегда ждал, ловил моменты близости, будучи готовым к тому, что Горшок может на другой день как крутиться вокруг него, как ни в чем не бывало, так и шарахаться с тишиной в целую неделю. Но привык, принял и таким, не приставал с вопросами, не лез с рамками, не требовал определиться, задавая девчачье «Что между нами?». Миша — гений, а роль у музы всегда вторична, рядом с такими не до объяснений, каждый визит по умолчанию засчитываешь как подарок. Могло быть и больше, но терять даже эту малость он не готов, поэтому неосознанно тянет ладонь Миши к своему животу, успокаивает самого себя этим, смаргивая жгучие слезы. — Не будет такого, никогда не будет, уж это я тебе пообещать могу. Посажу нас рядом и свяжу наручниками, чтобы ты даже в толчок без меня не ходил, но ты останешься здесь. Ты мне должен, Миш. Ты не имеешь права бросить меня здесь одного. Что я буду делать? Что мы все будем делать? — Андрей вновь крутится, ловит чужое лицо в ладони и липнет ближе, рассыпает поцелуи по щекам, слепо тычется в губы, стараясь прогнать фантазию о том, как будет приводить ребенка на кладбище каждый год. Черта с два. — Эгоист херов… Нам всем больно, ты прав, но мы все готовы прилагать усилия ради тебя. Я хочу помочь, Миш, пожалуйста, позволь мне? Ещё один раз, ладно? Пожалуйста, я не хочу без тебя тут, мы же всегда вместе, как я один останусь? Мы поедем с тобой в больницу, куда-нибудь в Испанию или на Кипр, к океану, ты отвлечешься там, прокапаешься, и мы все исправим, ладно? Я буду рядом, и мы со всем разберёмся. Пожалуйста, давай попробуем? Я знаю, что в этот раз у тебя получится. — Да нечего уже исправлять, Княже. Я ж всегда таким поломанным буду, повезёт, если до сорока доживу, ну как ты не понимаешь? — И что? А если я сейчас лягу тут и руки раскину, забью на все и утром повешусь или вены вскрою, то что? Или мы все дружно, давай, а? Коллективный суицид, всем миром, одновременно. Достаточно по-панковски для тебя? — от пережитой ночи Андрея прокатывает на эмоциях, как на качелях, бросая из едкого ледяного страха прямиком в кипящую злость. — Потому что жизнь херовая, да, и надо учиться нести ответственность за свои поступки, это я понимаю. Больно и тяжело, я знаю, Миш. Но ты выбрал все это. Никто не заставлял тебя колоться, никто не заставлял меня целовать. Но ты сделал и поэтому ты останешься! Вечность подождёт тебя ещё немного, ты намного нужнее здесь, со мной. Поэтому завались нахер, и чтобы я больше такого никогда не слышал, ясно тебе? Горшенёв пристыженно сопит, но замолкает, сдаваясь под этим напором и невнятно пожимая плечами. Андрей ему и прописать сейчас мог, даром что он после пика ломки, поэтому Миша лезет к нему обратно под руку, прижимается всем телом и бесконечным ритмом нышептывает ему в шею «прости» и «завяжу» одним мотивом. В нем нет уверенности, но, пока она есть у Андрея, он может попробовать пережить ещё один день. А потом другой, третий, пока не научится сам, поняв наконец, каково это — быть опорой самому себе, не сбегая в мир наркотических иллюзий при первом намеке на дискомфорт.