Очищение

В течение следующих двух дней Мише постепенно становится легче. Ломка проходит пиковую стадию, оставляя тело в покое, хотя общая дрожь и перепады температур вместе с тошнотой и слабостью так и не исчезают. Андрей остаётся рядом, старается отвлекать разговорами, вспоминает что-то про группу и концерты, вытаскивая из памяти хорошие моменты из прошлого, чтобы напомнить Мише о том, что помимо его зависимости и беготни по притонам было что-то ещё. Горшок отказывается от еды и много спит, в немногочисленные перерывы от искусственного забытья предпочитает молчать и светить виноватыми карими. Ему не нравится быть в центре всеобщего внимания по такому печальному поводу, поэтому сталкиваться с родителями он не рискует, выпроваживает мать сразу после предложенной тарелки супа, так и оставляя его нетронутым на столе. Поэтому Андрею приходится разбираться с нарастающей неловкостью самому. Юрий Михайлович уходит в глубокую оборону, выискивая все новые поводы поделать что-то на заднем дворе, — не комментирует факт признания, хотя его лицо, застигнутое шоком и отрицанием, так и остаётся двадцать пятым кадром в сознании. Татьяна Ивановна крутится вокруг Князева с ненавязчивыми вопросами, пытаясь понять, как давно тянется его связь с Мишей и чего ожидать дальше. Она буквально сияет, когда слышит, что тот планирует сохранить ребёнка, как бы ни сложились взаимоотношения с Мишей, и уверяет, что Андрей всегда может рассчитывать на её поддержку в любом из раскладов. Это подбадривает, он уверен в том, что женщина уже и не рассчитывала на то, что обзаведётся внуками, поэтому чудо будущего рождения для неё важнее, чем устаревшие предрассудки про однополые связи. Князь планирует рассказать все Мише, но лишь тогда, когда тот сам примет решение завязать, когда апатия и суицидальные мысли схлынут, давая ему шанс вновь увидеть реальность перед глазами. Ему не хочется принуждать Горшка к какой-то ответственности, мол я залетел, и теперь ты должен остаться со мной просто по умолчанию. Радость отцовства — не то, что достаётся каждому. Творческие люди, особенно поймавшие свою волну успеха, часто отказываются от серьёзных отношений и семей, чтобы не брать на себя лишнюю ответственность и не оказываться перед раздражающим выбором — провести вечер с партнёром или удрать на репетицию. Андрей в той же колее, прекрасно способен понять и те, и другие мотивы. Миша является творцом, и, как бы не отрицал и не обесценивал, сцена остаётся для него важным аспектом жизни, дающим хоть какие-то эмоции посреди вакуума трезвости. Андрей не собирается навязывать Мише ребёнка и через него требовать какой-то официальности между ними. Или ещё хуже — настаивать на том, чтобы Горшок завязал ради малыша, используя эмоциональный шантаж. Это дохлый номер, это низко и неправильно, и Андрей боится лет через десять услышать посреди ссоры, что он вынудил Мишу бросить торчать против воли, что заставил стать отцом и что все это в итоге того не стоило. Поэтому он и здесь отпускает ситуацию в свободное плавание. Записываться на аборт уже поздно, ребёнка он хочет сам, хотя бы для себя, и сейчас важнее побыть рядом с Мишей в статусе того же близкого друга, оказать ему необходимую поддержку, а разбираться с ярлыками и всеми последствиями они будут позже. Перед тем, как они уезжают, Юрий Михайлович отзывает его с разговором о том, что лучше бы ему подумать дважды и найти кого-то понадежнее, потому что Мишина безответственность никогда не позволит ему стать хорошим отцом. Андрей радуется, что сам Миша этого не слышит. Он выбирает клинику в Испании, на которую Горшок лишь безразлично пожимает плечами. Напоминает живую куклу, без голоса и без мнения, которая даёт затащить себя в душ, одеть, накормить и привезти в аэропорт. Делает то, что нужно, но Андрей остро ощущает подмену, заглядывая в пустые глаза. Остаётся лишь целовать в висок, сжимать за руку крепче и уверенным тоном напоминать, что Миша обязательно со всем справится. Ему удавалось завязать раньше, пусть и на короткий период, и это можно сделать снова, растянув в этот раз этап трезвости на куда более долгий срок. Теперь-то Андрей никуда не уйдёт, проследит за всем лично, не перекладывая эту заботу на кого-то другого. У остальных в группе своя жизнь, поэтому несправедливо ожидать того, что все они так же поставят крест на своих потребностях и сутками будут следить за тем, как бы Горшок не сорвался и не приторчал в ближайшей подворотне. Новая обстановка мало идёт на пользу им обоим. Воздух более влажный, уже к полудню шпарит такая жара, что выходить на улицу даже в нелепой панамке тяжело и противно, вся одежда тут же начинает липнуть к телу от пота. В частной клинике Мишу помещают в лечебное отделение, обкалывают капельницами, суют таблетки по часам и водят к психологу, который худо-бедно понимает по-русски. Андрей живёт в гостевой части, стараясь не думать ни о деньгах, ни о том, что через два месяца у них тур, который, вероятнее всего, придётся отложить с выплатой неустойки. Смотреть на Мишу по-настоящему страшно и больно. Он цепляется за худобу и проступившие скулы, замечает бесконтрольно дрожащие пальцы и до странного замедленную речь. Будто говорит с роботом, с кем-то уже неживым, и в этом образе настолько мало от того яркого Миши, который питал энергией целые залы, что у Андрея постоянно застревает комок в горле вместе с непрошеными слезами. Поэтому диалоги не особо клеятся, а ходить на соседний пляж в одиночестве у него нет ни моральных сил, ни желания. Кажется кощунством использовать здешние блага природы и радоваться чему-то, пока Миша всем своим видом даже молча транслирует, насколько ему здесь плохо и тошно. По ночам он сбегает из общей палаты к Андрею через две стойки охраны. После очередного скандала на эту тему Князев договаривается с администрацией клиники о том, что будет находиться рядом с Горшком до утра под свою ответственность, впервые используя весомое «мой партнер» в диалоге. Как бы ни распределялись их роли, что в творчестве, что в постели, Миша в самом деле с первого дня знакомства был его партнёром. И в пир, и в мир. И в огонь, и в воду, и куда угодно ещё. Он обнимает Мишу ночами, аккуратно целует в плечо и терпеливо выслушивает новые порции недовольств и жалоб на кривую жизнь, которые неизменно заканчиваются страхом Горшка из-за того, что выздороветь не удастся, и надеждой на то, что уже завтра ему на голову кирпич свалится, чтобы прекратить его страдания как можно раньше. — Я не ребёнок, это вообще нелепо, что они так со мной носятся! Ещё немного, и даже ложку вместо меня держать будут. Заебало меня уже все тут, ну че толку, давай домой, ага? — заявляет вдруг, когда три недели спустя врач почти в принудительном порядке отправляет их на пляж после ужина, настаивая на том, что свежий морской воздух с прогулкой куда приятнее, чем упрямое отсиживание в четырёх стенах. — Конечно, не ребёнок, Миш, ну чего завёлся опять? Успеешь ты еще в питерской сырости побыть, — Андрей кивает, стараясь скрыть невольную улыбку от того, что посреди всего этого песка, купающихся людей и самой жизни в легкости воздуха, Миша выглядит как восставший мертвец, бледный до черта и с волосами, ушедшими уже ниже плеч. Недовольный и раздражительный — Князь принимает это за добрый знак, считая, что этап с апатией тоже прошёл свой пик. — Я слышал, как медичка с тобой болтала. Понахватался уже тут всякого, блять, так тошно, что за завтраком читаю русско-испанский словарь, прикинь? Она говорила, типа тебе нужно заботиться о малыше и чаще бывать на улице. Ты поэтому меня сюда притащил? У меня песок уже из ушей щас полезет! — Мих, ну, это просто оборот речи, ага? Расслабься. Она знает, что мы близки, вот и все. А здесь и правда хорошо, ты бы тоже зашёл хоть ноги помочить в воде, и так ведь вернёшься бледный, как поганка, Шура и не поверит, что мы в Испанию укатили. Скажет, что растранжирили бабки группы в казино, а сами у тебя на даче втихую торчали, чтобы не признаваться, — Князь почти не делает заминки, легко перескакивая на другую тему, но, судя по лицу Миши, тот уже успел вновь подвиснуть, поэтому тема забывается сама по себе. В клинике, при всем её великолепии, Горшок чувствует признаки фальши. Ему суют свежие фрукты, шум Средиземного моря с приоткрытого окна и приветливые улыбки медсестёр, но все это кажется каким-то пластиковым, совершенно ненастоящим. Очередным трипом, придумкой его умирающего подсознания, пока сам он валяется где-то в притоне и уж точно не с Князем под боком. То, насколько спокойно Андрей находится рядом с ним, как пускает на вторую половину кровати и укутывает одеялом до подбородка, развлекает рассказами об истории испанской музыки и в целом подбадривает одними лучистыми улыбками, вызывает только досаду и новые поводы для самобичевания. Он знает, что не заслужил Андрея, ни в этой вселенной, ни в любой из тех, которые они придумали вместе. Поступал как настоящий мудак, врал и пользовался, а все равно его встречают с настоящей заботой в глазах. Миша опасается и в этот раз пустить шанс на новую жизнь коту под хвост, растоптать остатки терпения Князя, и часть него даже хочет сделать что-то дерьмовое, сбежать прямо тут и найти дозу. Может, тогда Андрей откажется от него окончательно, разочаруется и не будет висеть камнем на шее со своей любовью, заставляя Горшка оставаться здесь и что-то пробовать, притворяться, что он действительно ещё дышит и что-то хочет. Это не так, конечно. Он сутками напролёт думает только о тех питерских притонах, вспоминает первые сладкие минуты забвения, когда запрещенка со шприца быстро разносится с кровотоком по всему телу, и не знает, закончится ли это когда-нибудь, наступит ли день, когда он сможет проснуться и провести хотя бы час, не сбиваясь на эту проклятую тягу, которая высасывает из него все силы. И Андрей точно заслуживает большего, чем ждать его годами в слепой надежде. У Миши ворох комплексов и старых страхов в больной голове, исколотые вены и вкус горечи во рту от нескончаемых лекарств, ватное спутанное сознание и совершенно неслушающиеся мысли вместе с нулевым либидо, но Князь каждый день смотрит на него так, будто Миша все ещё прежний — пылает, как на сцене с лучшим сольным куплетом, раздаривает лекции про анархизм и светит новенькими зубами в широких улыбках. Можно закрыть глаза и представить, что ничего не было. Ни ломок, ни клинических смертей, ни клятв, ни скандалов. Только хорошее, вроде Юбилейного и исполненной мечты, вроде укусов на шее Андрея годы назад, от которых тот краснел и смущался под шутками Балу, а Миша только жадно разглядывал с самодовольной улыбкой, вроде того самого признания, сказанного Князем не так давно, от которого что-то надорвалось в груди и лопнуло с треском. Вскрыло тот самый ящик Пандоры, который до этого как-то удавалось годами игнорировать, спихивая в него все воспоминания о близости, сразу под крышку, не рассматривая. Захотелось обрадоваться и ребёнком спросить, мол это мне? Это для меня, просто так, без всяких долгов и обменов? А ещё испугаться, потому что Миша же не умеет во все это серьёзное и откровенное. Для этого нужно копаться в себе, раскладывать чувства по полочкам и вновь возвращаться к насущному — ответственность. Слово, которое страшит Мишу с детства и от которого он бежит годами, хотя уже успел разменять четвёртый десяток. Андрей ни с чем его не торопит, даже не лезет с откровенными поцелуями, ограничиваясь почти дружеской лаской и объятиями под одним одеялом, но Горшенёв знает, что это не растянется надолго. Сам хочет уже чего-то определённого, хоть и боится, но куда больше переживает за то, что Андрей может его не дождаться и найти кого-то другого в ближайший год. Он возвращается медленно, продирается сквозь мутный кокон собственного бессилия, огрызается на каждую фразу и бесится со всякой мелочи, но учится лучше формулировать мысли, собирая обрывки внятного из пустоты сознания, начинает лучше есть и даже не спорит больше насчёт ежевечерних прогулок. Под конец шестой недели Миша лезет в прогретую воду, ложится спиной, давая волнам и рукам Андрея удержать себя, и долго пялится в оглушительно голубое небо, такое яркое, словно кто-то подкрутил на графике все настройки. Князь смеётся, водит ладонями по его торсу, брызгается и жалеет вслух, что оставил фотоаппарат в комнате, — Миша подставляет лицо слепящему солнцу, от которого уже к утру его кожа пойдёт красными пятнами, и позволяет себе на мгновение подумать о том, что, может, это все же лучше, чем те ломки на чердаке и противное ощущение иглы под кожей где-то в наркоманских притонах. Подобие совместного отпуска, который они оба давно заслужили. В тот же вечер он целует Андрея по-настоящему, поймав сразу после душа в одном полотенце, хлипко висящим на бёдрах. Зажимает прямо у шкафа, не давая достать свежие вещи, и знакомо тянется ладонью к шее, прижимаясь всем телом. Действует аккуратно, не желая напугать этим внезапным порывом ни себя, ни его, дает секундную паузу на осознание, прежде чем толкнуться дальше и забраться в податливый рот, куда увереннее сталкиваясь языками. У Андрея весь мир распадается крошкой, застывает и снова бьётся, но он настолько соскучился по живому теплу от Миши, что совершенно не спорит, обвивая его за плечи и ускользая пальцами дальше в волосы. Бесстыдно выстанывает прямо в рот, почувствовав, как Горшок всем телом оказывается ближе, и вздрагивает, когда его пальцы касаются живота, гуляя совсем рядом с краем несчастного полотенца. — Тебе в этот раз вместо успокоительного после ужина спиды предложили? Что за нежности, Миш? — интересуется лукаво, останавливая за запястье. Андрей позорно не помнит, когда они целовались в последний раз, месяца три, наверное, но по ощущениям и того дольше, раз уже сейчас его настигает знакомое тягучее возбуждение, хотя Миша едва успел дотронуться до него. — Просто соскучился. Правда соскучился, Дюх. Я знаю, что щас все стремно, и, ну, что от лекарств этих меня корежит и что ты тут тоже со мной, как пленник, е-мое, и я вряд ли смогу в ближайшее время тебя нормально трахнуть, пока у меня организм в строй не войдет, но, бля… — Горшок частит, проглатывая половину окончаний, красуется реальным блеском эмоций и напоминает смущенного подростка, с искренним вопросом вглядываясь в Андрея. — Я хочу, ладно? Можно, Княже? Ему важно попробовать. Внутри все ещё пусто и пресно, но он цепляется за отголоски прежней привязанности, тянется к ним, будто это канатные верёвки, способные спасти его из пучины этого вакуума и вытянуть обратно в нормальную реальность. Миша не знает, как на самом деле должно быть, но облегчённо выдыхает, получая согласный кивок от Андрея и горячий поцелуй вдобавок. Полотенце тут же летит на пол чьими-то усилиями, Горшок сжимает отросшие светлые пряди в пальцах и свободной сильнее давит на поясницу, чтобы потянуть за собой к кровати. Андрей на его бёдрах — картинка не новая, но пробивающая волной чего-то восторженного, как впервые. Миша не ощущает собственного возбуждения, по крайней мере в привычном физическом виде, но ловит что-то похожее на желание в моральном плане. Ему хочется побыть рядом, выразить свои чувства и свою благодарность за всю поддержку, показать, что даже в таком амебном виде он ещё способен на то, чтобы тянуться к Князю и быть с ним, что этот искусственный штиль от лекарств и ноющая тяга не убили в нем возможность восхищаться чужим телом, на котором Миша успел уже каждый сантиметр изучить одними губами. — Ты че, не дрочил даже без меня ни разу? Я столько у врачей торчу, мог бы использовать свободную комнату, — комментирует с широкой усмешкой то, насколько же крепко у Андрея стоит. Мише хватает пары движений вдоль ствола, чтобы приноровиться и вспомнить нужное, выбирая резковатый и быстрый темп. — Заткнись, Миш, не хочу я ничего без тебя, не понял ещё до сих пор что ли? — с довольным видом обрывает Андрей, самостоятельно надавив на макушку Горшка, чтобы ткнуть его к своей шее. Первый же острый укус вытягивает из него протяжный стон, и Князь вздрагивает всем телом от волны стыда, запоздало думая о других постояльцах по соседству, но и это быстро забывается, когда чужие зубы в более напористой манере спускаются ниже к ключицам, цепляют чувствительную кожу, и ощущение жжения мягко сбивается вылизыванием влажного языка поверх. Мишино отсутствующее либидо все ещё никак не даёт о себе знать, но ему приятно находиться рядом и чувствовать возбуждение Андрея, которого сейчас сполна хватает на них двоих. Он сцеловывает каждый рваный стон, выкруживая пальцами вдоль липкой от смазки головки, задевает по уздечке, пряча улыбку удовольствия от того, что все ещё знает, как сделать Андрею приятно, и после мало расстраивается, когда низ его больничной футболки через пару минут оказывается заляпан чужим семенем. На такие мелочи он уже давно не обращает внимания, поэтому шмотка летит на пол, а Миша заваливает Князя под себя, вжимая в постель. Упивается чем-то, похожим на радость, и обнимает всем телом, впитывая родной запах. — Не переноси тур, ладно? Я буду трезвым, клянусь, но, блять, я откинусь, если ещё месяц проведу в этом месте. Тут все искусственное, и я такой же. Как жук под зеркалом, понимаешь, да? Я хочу обратно на сцену, делать хоть что-то, пока вообще не скис в своей голове. — Как скажешь, жук. Это, наверное, первые два «хочу», которые я слышу от тебя за последние пару месяцев. Говорил же, что ты справишься, а дальше уже легче пойдёт, обещаю. И я все ещё буду рядом.