Saviour

      Когда на уроке литературы озлобленный препод палит уснувшего Сынмина за поставленной на край стола тетрадью, он беспощадно плюётся ругательствами прямо над его ухом, заставляя вздрогнуть даже самых флегматичных одноклассников. Ким, не до конца открыв глаза, недоумённо смотрит ему в лицо несколько секунд перед тем, как осознание запоздало ударяет ему в голову, усиливая уже существующую мигрень и заставляя морщиться от каждого звука.       Оставшийся день проходит мучительно, отчасти потому, что Джисон, лишивший сегодня сна не только себя, но и Сынмина, в школе не появляется. Стыд следует за долговязой фигурой в вязаном жилете попятам, заставляет краснеть ушами и жмурить глаза в попытке забыться и скрыться от самобичевания, которое медленно перерастает в обиду. Сынмин по жизни лажал только в компьютерных играх, опять же по вине чересчур эмоционального Джисона, кричащего прямо в ухо, поэтому воспоминания о сегодняшнем позоре не покинут его голову до самого выпуска (и это если повезёт). Вообще, он не жаловал шумных людей, но настоящий характер Хана долгое время прятался за семью печатями одиночества и открылся спустя несколько лет словно ящик Пандоры. Однако Ким уже слишком привык к пухлым щекам, маячащим в поле зрения каждый день, и к эмоциональным рассказам обо всём на свете тоже. Сынмин был готов простить ему абсолютно всё, но плечо вполне ощутимо тянул рюкзак с подсунутым вредным преподом толстым учебником, по которому он должен был сделать конспект в качестве раскаяния за неподобающее поведение. Он его убьёт.       Именно это он говорит лохматому и опухшему после сна Хану-младшему, встречающему его на пороге. Его глаза за стёклами очков становятся мультяшно большими, когда осознание всей трагедии приземляется в гнездо на его голове. Только проснувшийся Джисон соображает медленнее среднестатистического алкаша, поэтому Сынмин скидывает побитые жизнью кроссовки и, хватая виновника торжества за запястье, без раздумий находит нужную комнату.       — Чувак, серьёзно, не делай из этого конец света, ну с кем не бывает? Сдалась тебе вообще эта литература, ты же никогда гуманитарием не был, — парень делает ещё один глоток энергетика, его щёки мило надуваются. Сынмин скептически оглядывает растущую кучу жестяных банок под кроватью.       У Джисона просторная комната с кучей необычных для подростка вещей. Один котацу, за которым они сейчас сидят, чего только стоит. Стены увешаны плакатами любимых аниме и традиционными японскими масками, изучающе глядящими на оставшегося на ночь Сынмина. Над дверью покоится муляж катаны из дерева с витиеватыми узорами, старательно выведенными дрожащей от напряжения рукой хозяина. Переливаются на солнце и едва звенят от лёгкого сквозняка подвески из осколков стекла, оставляя пятна бликов на стоящей в углу акустической гитаре. Однако ко всему этому буйству красок и форм минималист внутри Сынмина давно успел привыкнуть. Что цепляло внимательные глаза — так это вызывающе кислотные жестянки, едва скрытые покрывалом.       — Ты из них новую Токио Скай Три построить хочешь что ли? — Ким кивает в сторону беспорядка под кроватью. Чужой рот приоткрывается в удивлении, обнажая край верхних зубов.       — Ты как узнал? — Джисон ободряется. — Я собрал уже двадцать две, думаю, мне нужно ещё примерно столько же.       Вообще, это был простой подкол, но теперь беспорядок под кроватью обретает смысл. Но не новая одержимость друга энергетиками. Об этом Сынмин будто небрежно заявляет вслух, на что Хан неопределённо машет рукой, отшучиваясь про повышенную в ночное время работоспособность.       — Твоя повышенная работоспособность обязательно должна и на других негативно сказываться? — недовольно бурчит мальчик с щенячьими глазами, положив голову на скрещенные руки. Два часа тревожного сна нисколько не спасают от накопившейся усталости.       — Разберёмся мы с твоими конспектами, не кипишуй. Я этот учебник вдоль и поперёк прочитал для вступительных, могу тебе сжатую лекцию провести хоть сейчас… — Голос Джисона обрывается, когда он видит задремавшего с учебником под щекой Сынмина. — Не сейчас.       Джисон виновато улыбается и снимает свой кардиган, накидывая его на чужие плечи. Вязаные рукава плавно стекают на столешницу, закрывая собой злополучный учебник истории корейской литературы. Спящий Ким Сынмин будто становится меньше, а мир вокруг всё так же продолжает расти. Спящего Ким Сынмина с его узкими плечами, привычно укрытыми серым меланжем, хочется спрятать от всех проблем, начиная с бесполезных конспектов и заканчивая концом света. И Джисон спрячет. Спрячет в глубине своего сердца, жаль, что только метафорически.       — Прости меня, — чуть слышно произносит парень в очках, едва касаясь чужих волос.       Мальчик под лёгким прикосновением шевелится, устраиваясь удобнее.       — Дурак, восстанови режим, — бубнит Сынмин.       В комнате становится светлее от улыбки Джисона.