Петроградская история

Альбина Генриховна сидела в резном кресле в окружении свечей. Это была её идея, чтобы выглядеть моложе и загадочнее. На ней было щегольское желтое платье в чёрный горошек. Такие наряды во времена её молодости носили только самые отчаянные девушки-стиляги, да и те рисковали получить выговор на комсомольском собрании. Руки она прикрыла чёрными кружевными перчатками, поверх которых нанизала неизменные перстни. Она сменила серьги на крупные золотые кольца, в которые по диаметру могла бы просунуться рука Петра. В волосах красовалась заколка с искусственной розой лимонного цвета. — Вы прям пинап-модель, — Пётр отвесил ей почти искренний комплимент. Его до сих пор удивляло чувство стиля этой пожилой леди, её желание направиться себе и окружающим. — Сейчас я выставлю настройки и начнём снимать, — Пётр пристраивал камеру на настольный мини-штатив. После условного сигнала престарелая дама прикрыла глаза и вздохнула, словно готовясь нырнуть в водоворот воспоминаний с вышки прожитых лет. — Я мало кому рассказывала свою историю, — начала Альбина Генриховна. — Большинство из тех, кто знал меня, уже спят в деревянных сюртуках на перине из чернозёма. Пётр невольно поёжился от старушечьих метафор на тему смерти. Возможно, с годами у людей появляется такой своеобразный юмор, помогающий им лучше принимать неизбежное. Стариков не надо учить умирать, этот навык пытаются преподать молодым, так называемые, «доулы смерти» и танато-психологи. Жизнь научила пожилых смерти сама. Трудно принять свою скорую смерть в 15, и в 30 тоже, к 70-ти же ты готов к ней во всеоружии. Ты уже знаешь, что скажешь Апостолу Петру у небесных врат, ты уже подобрал пароль, у тебя было на это время. Ты видел на своём век столько, что смерть кажется тебе обыденностью, естественным процессом вроде сна или приёма пищи. — Я похоронила родителей, брата, нескольких мужей и единственного сына. Бесчисленные друзья, и подруги, соседи, коллеги и просто случайные знакомые покидали этот мир один за другим. Порой мне кажется, что я стою на пристани и провожаю корабли, а мой лайнер где-то запоздал. Чем дальше, тем сильнее моё одиночество. Только внук–Родька у меня остался, держусь за него как за соломинку. Уйдёт он — и меня не станет» Петра поразила эта чёткая уверенность бабушки, что она переживёт своего внука, но он не стал перебивать её монолог. «Я родилась в 33-м году… Тысяча девятьсот, разумеется! Я не такая старая. Я живу в этой квартире всю свою жизнь. Этот дом старше меня всего на 17 лет. Я провела здесь много горьких лет с редкими перерывами на счастье. Бог не может посылать человеку одно горе, всегда нужны редкие моменты счастья, чтобы потом становилось больнее. Мои родители познакомились в университете. Отец был преподавателем, а мать студенткой. Это сейчас подобные союзы осуждаются обществом, а тогда в них не видели ничего плохого. Папа был профессором славянской филологии, а матушка потом в издательстве корректором работала. Эта была весьма опасная работа, тогда за опечатки сажали, не то что сейчас — безграмотность везде в книгах и в газетах. Я хоть по специальности и учительница английского с немецким, но русский язык тоже неплохо знаю. С такими-то родителями немудрено! Была я маленькой, как щас помню, ребятишек в коммуналке было немерено, на целых детский сад хватило бы. Родители, кто свободен был, приглядывали за нами. Весело было нам, играли, баловались целыми днями. В догонялки бегали по этому коридору длиннющему, даже на велосипедах катались, в прятки играли среди общих помещений. Только почти все в Блокаду погибли, кто от голода, кто в поезде том злосчастном… Знаешь, же состав из Ленинграда отправили с детьми эвакуированными? Немцы его весь разбомбили. Ужас, что было. Остались в итоге из детей в нашем доме только я и подружка моя Лидия Григорьевна, да та уже лет 20 как на том свете. До войны я почти ничего толком и не помню. Помню, как на Залив купаться ездили, как зоопарк ходили, как в школу пошла в 40-м и в музыкальную школу — на фортепиано. Тогда уже война с финнами началась. Хотели всю Финляндию присоединить, чтоб как при царях было, но лишь границу отодвинули и Карелию заимели. Она тогда как отдельная Советская Республика числилась ещё. Сосед наш, дядя Паша, добровольцем на фронт пошёл да и сгорел в танке под Лоухи. Много тогда наших ребят вернулся, кто отмороженный, кто обгоревший. Страшная зима была в тот год. Генерал мороз в этот раз воевал не на нашей стороне, да и Бог, видать, отвернулся. Но кто знал, что эта война лишь увертюра большой симфонии? Кто ж знал, что немцы не друзья нам больше, не социалистическое государство, а фашисты? Их тогда специально фашистами звать стали вместо национал-социалистов, чтобы русские Иваны не думали: «А что мы против них воевать должны, они ж тоже социалисты?» Не все государства рабочих и крестьян, оказывается, в мире могут существовать. Кто-то рожей не вышел, а у кого-то поля да угодья лучше. Когда Блокада началась, кто б знал, что она надолго… Мы всё думали — месяц посидим на постных щах да хлебе, и возобновят поставки нам. Не может же быть, чтобы град имени Ленина с голода загибался! Хлеба женщинам и детям выдавали по 125 грамм. Вот как у Ольги Бергольц было: «125 блокадных грамм с огнём и кровью пополам…». Мы эту «Ленинградскую поэму» в школе учили, как будто нечего больше в третьем классе изучать. В школу ходили только, чтоб согреться, а иногда и бульон горячий разливали. В сентябре, в начале, ещё можно было жить, если бы не обстрелы. Зимой совсем невмоготу стало… Как же я в следующую блокадную зиму завидовала тем, кто умер ещё в первую. Они не видели того, что мне довелось. Отец мой к фронту был негоден по возрасту, но записался в дружинники. Следил за порядком на улицах, во время обстрела скидывал с крыш зажигательные бомбы, получал повышенный паёк. Мама моя трудилась в газете «Ленинградская Правда», новости редактировала. Я в школу ходила, а брат в детский сад, он меня младше был на 4 года. Как любила я братика своего, никому в обиду не давала. Он красивый был что ангел: волосик беленький, глазки голубые, щёчки розовенькие. Навсегда он тем ангелочком и остался. Навсегда во мне, в душе и в сердце… Когда папу убило, совсем плохо стало. На его пайке хоть как-то выживали. Ужасная зима тогда была. Вор у мамы в трамвае из сумки хлебные карточки вытащил. Она в милицию… А милиция что? Никто ничего не видел, никто ничего не знает! Ищи-свищи. Мама меняла фамильное серебро на мёрзлую картошку, потом до книг редких дошла. А кому вообще были нужны книги в те времена? Разве что буржуйку топить. Остались мы без всего только воды талой нагрели, соли по ложке добавили, чтобы в животе так не урчало. А оттуда изнутри прямо рвалась эта чёрная желчь. Мне казалось, что я вижу голод; он как чёрный спрут в животах у людей. Он впился в них, крепко держит, не отпускает и пожирает изнутри. Я проснулась утром и думала, что сон ещё продолжается. Я отчётливо чувствовала запах мясного супа. Я и забыла уже, как пахнет мясо, но иногда эти голодные анозальные галлюцинации врывались в мой нос. Я открыла глаза и не поверила сама себе, мама над печкой (Мы тогда буржуйку в комнате топили, центральное отопление отключили уже)… И вот она над печкой согнулась и варит суп. Су-у-у-уп! — Серёжка, — крикнула я брату. — Серёжка, просыпайся, мама суп варит! А его нет нигде, но ладно, сначала поем, потом буду искать. Какой же вкусный был этот суп! В жизни ничего вкуснее не ела. Казалось, что это всё живительный сок, который теплом разливается по моим венам, и я снова обретаю жизнь. И словно весна начинается посреди этого тёмного февральского дня, и война закончилась, и папа снова жив. Я готова была всю огромную кастрюлю съесть, но мама не разрешила. Сказала, что заворот кишок будет, умру как женщина с её работы, которая нашла в шкафу мешок муки и ела её пригоршнями, невзирая на мучных червей и пыль. Так и умерла. Кишечник с желудком сжались от голода, а тут мука и вода и сверху на больные кишки. Ужасная смерть, должно быть? Мама унесла кастрюлю на балкон. Холодильников тогда в помине не было, зато снега завались! Продукты не пропадут. Хотя, откуда им бы-то этим продуктам? Ой, отвлекаюсь… Отправилась она на работу. Я не выдержала, полезла на балкон — а там голова братика моего лежит в снегу кровавом. Глазки голубые его на небо смотрят. Что было со мной дальше не помню… Какой-то чёрный туман. Меня словно накрыло мороком. Что делала весь день? О чем думала? Плакала ли? Кричала? К вечеру мать пришла, и мы молча ели тот самый суп, потому что уж очень есть хотелось. — Что с Серёжкой? — спрашиваю я, наконец. — Его снарядом убило, — ответила мать, продолжая жадно глотать бульон. Он тёк у неё по щекам, а она жадно урчала, призрев все свои хвалёные манеры. Да и я от неё не отставала, как малая медведица, вслед за большой. Я знала, что это ложь, в ту ночь не было никаких бомбёжек! Но разве выбросишь целую кастрюлю мясного супа? Снился мне Серёжка-ангелок часто по ночам, приятного аппетита желал, говорил, что не сердится, что он на небесах с папой и все сыты» *** Слушая этот рассказ, Пётр испытывал смешанные чувства. С одной стороны это суеверный ужас и вселенская жалость, к людям, пережившим подобный кошмар наяву. К людям, переступившим через мораль и брезгливость, чтобы просто выжить. С другой же стороны, он понимал, что отснятый материал вызовет настоящий фурор на «YouTube». Не каждый день выходит интервью человека, признавшегося в каннибализме. Может быть, это старая перечница просто погрязла в маразме и сочиняет то, чего не было? В любом случае, тему он нащупал просто бомбическую. — Устала я что-то, — сказала Альбина Генриховна, зевая. — Давай завтра продолжим? Пётр охотно согласился, ему предстояло ещё переварить эту историю, как бы каламбурно это не звучало. Уже готовясь отойти ко сну, он отвлёкся на вибрацию телефона. Мессенджер принес новое сообщение: 23:31 @Vanо777: эй, Пэдро, как там Питер? стоит ещё? 23:33 @PeterTheGreat: Ты охуеешь просто! Тут такое происходит, я что просто, что просто 10 пиздецовых историй из 10!!! (орущий смайл) 23:34 @Vanо777: ты нажрался фирменых питерских таблеток? 23:36 @PeterTheGreat: Нет же! Бабка-хозяйка квартиры рассказала мне, как в блокаду брата съела. Я это на видео заснял, будет вообще бомбически! 23:37 @Vanо777: ты принял что-то посерьёзнее. какую соль она добавляла тебе в еду? 23:39 @PeterTheGreat: Да нет же, я даже не пью щас, не до этого. Снимаю видео. Завтра продолжу. Жаль, я без ноута и не могу скинуть туда исходники, чтобы прислать тебе. Ты бы сам охуел. 23:39 @Vanо777: ладно верю верю. до связи!