Петроградская история

На следующий день Пётр отправился в музей Обороны и Блокады Ленинграда, чтобы заснять некоторые экспонаты вроде знаменитой пайки хлеба или дневника Тани Савичевой. После поехал на Пискаревское мемориальное кладбище, чтобы запечатлеть панораму места. Пётр знал, что современный зритель устанет смотреть интервью с просто смирно сидящей пожилой женщиной, следовало разбавить его панорамными видами города и показать наглядно некоторые упомянутые предметы и локации. Нужно грамотно потакать клиповому мышлению современного человека, но при этом не скатываться до уровня «Tik-tok’а». Всё же Пётр позиционировал свой канал как материал для людей с претензией на интеллект. Ощущение от музея и кладбища оставалось весьма гнетущее. Чтобы развеяться, он взял бутылку вина и присел отдохнуть на набережную. Но и тут, как назло, на него смотрела тюрьма «Кресты» своими пустыми и обречёнными окнами. Казалось, что души узников смотрят на него с другого берега. «Подумать только: несколько веков подряд здесь роилось самое разное зло, которое только можно было представить». Радовало одно, изолятор теперь закрыт и скоро из него сделают гостиницу эконом-класса с тесными (но как скажут в рекламе «уютными») номерами, но зато с хорошей звукоизоляцией. Не известно, правда, как отнесётся к этому полумёртвый сфинкс на набережной и памятник Анны Ахматовой. «Ну я и тему выбрал, — думал Пётр. — Лучше бы нашёл бомжа, который был знаком с Цоем, тогда можно было бы попить портвейна в «Камчатке» или заценить очередную кавер-группу в «Ионотеке», вместо перелистывания страниц чужой боли. История — дело интересное, только порой хочется спиться от тоски» *** Альбина Генриховна сидела на том же месте, только сегодня её жёлтый наряд сменился на нежно-розовый. Длинное узкое, как футляр, платье из плотной ткани и шляпка с вуалью в тон. Бабуля, очевидно, хотела продемонстрировать все свои наряды. Кто же их увидит, если сейчас она сидит дома и почти не выходит? Она улыбнулась загадочно и безмятежно, готовясь рассказать совсем не весёлую быль. «Хочу заметить, если вас шокировала моя вчерашняя история, то можете без зазрения совести прекратить это интервью, потому что дальше жутких подробностей станет больше… После смерти брата, мама нашла себе сожителя (Как не люблю я это слово, от него всегда веет безысходностью и смертью). Дядя Валера его звали, фамилия у него была Волков. Это был здоровый мужик, сильно выделяющийся на фоне остальных скелетов, что походили на бледные тени с выпуклыми животами. Таких бы мужиков да на фронт! Но он был дезертиром… Завербовался из лагеря, а потом спрыгнул с поезда и дал дёру. Сколько волка не корми… У него было множество татуировок: это сейчас, все накалывают себе, что хотят, а раньше это была прерогатива заключённых или моряков. Видишь у такого человека «перстни» на пальцах набиты и сразу знаешь, кто перед тобой. Он был, что называется «вором в законе», но был разкоронован после того, как завербовался на фронт. Как зеки говорят, простите заранее за выражение: «Кто взял оружие из рук вертухая, тот теперь считается ссученным и лишенным всех прежних регалий» Не было ему нигде пристанища, везде он был предателем и чужаком. Как волк, изгнанный из стаи, обречён на голодную смерть. Но волки тем лучше людей, что живут своей серой моралью, человек же способен перешагнуть через любой запрет, если прижмёт. Мама и этот дядя Валера, как сейчас бы сказали, «замутили бизнес». И мне нашлось место в этом замысле. Я должна была знакомиться на улице с детьми и, обещая хлеб или сахар, заманивать их к нам домой. Ребёнок должен был быть упитанным, чего тратиться на кожу с костями? Их только на бульон можно пустить. Часть мясо мы ели сами, а часть продавали на «толкучке» под видом собачатины. Кто же поверит в свинину и говядину в городе, где съели всех крыс? Меняли мясо на водку, она-то на чёрном рынке 400 советских рублей стоила, страшно представить даже. Когда мяса было больше, они меняли его на золотые украшения и старинные иконы. Некоторые я храню до сих пор, как память об этих днях. Патефон ещё у меня есть «блошинки», до сих пор работает, как новенький. Люблю послушать на нём Вертинского и Эдит Пиаф. Я помню глаза этих, измученных голодом, детей, что шли за мной, как агнцы на закланье. Возможно, кто-то из них догадывался о своей участи, стремясь скорее оборвать эти мучения, большинство же теряло осторожность от голода. Меня саму однажды чуть не съела женщина на улице. До сих пор помню, как она выглядела: посеревшая, цвета дорожной пыли, с длинными косматыми волосами, словно ведьма из сказки. Средь бела дня она подбежала ко мне на улице и вцепилась в руку. У неё не было половины зубов, но шрамы на этом месте остались до сих пор. Меня отбили проходящие мимо женщины. Подняли крик. Парень какой-то скрутил эту сумасшедшую. Подоспел милиционер и без лишних слов выстрелил ей в голову. По законам военного времени каннибализм карался расстрелом на месте без суда и следствия. Дядя Валера тоже попал под руку правосудия. Снаряд угодил в коммуналку на Невском, полностью снесло торец дома. Пока люди вокруг суетились, пожар тушили и старались помочь ранеными, найти хоть кого-то из выживших, Валера решил прихватить из разрушенной квартиры кашемировое пальто. Народ быстро смекнул, что если бежит мужик с пальто в руках, то значит оно краденное. Его скрутили. Эту здоровую тушу смогли обуздать только пять истощавших ленинградцев. Подоспевшие милиционеры быстро зачитали ему формальный приговор и поставили к стенке… «Сколько мяса зря пропало», — подумалось мне тогда. Я всё не могла выкинуть из головы, мысли о том, чтобы съесть его печень, насквозь промаринованную в водке. Это был бы ценнейший деликатес, способный поднять мёртвого. И остались мы с мамой вдвоём снова, снова меняли приобретенные «сокровища», позволяя себе охотиться лишь изредка, опасаясь расстрела. Кромсали по ночам свежие трупы, растянувшиеся прямо на улице. Люди шли за водой, за хлебом, но не выдерживали и падали замертво, как птицы налету. Их тела больше им не нужны, у них даже могил собственных не будет, никакого отпевания и поминок, так что пусть их тела сослужат тем, кто ещё жив, помогая им протянуть ещё один день посреди снежного плена. Вот так и мама моя пропала, прямо в последний день Блокады, просто ушла и больше не вернулась. Где мне было её искать? Посреди штабелей безымянных трупов, которые никто не хоронил из-за мёрзлой земли. Ох, что-то я притомилась. Давай остальное завтра. У меня ещё много интересных историй, не только про Блокаду, но и про мирную жизнь тоже что-то завалялось в глубине чердака моей памяти» *** 00:13 @PeterTheGreat: Чел, ты не поверишь, что бабка сегодня рассказала? 00:15 @Vano777: как с’ела вяленого Ленина в мавзолее и обрела супер-силу? 00:16 @PeterTheGreat: Нет, реально про то, как у них ОПГ была в Блокаду, они детей заманивали, пускали на мясо, потом продавали. 00:17 @Vano777: что-то такое у Каневского было… серию прада не помню. мож бабка уже в маразме давно и принимает истории из пидерачи за ирл. ты часом не на Степанова-Скворцова вписался? 00:17 @PeterTheGreat: Нет, а что там? 00:18 @Vano777: дурка! (ржущий смайл) 00:19 @PeterTheGreat: Я спать, устал смертельно, да ещё и кошмары снятся теперь. 00:19 @Vano777: ладно возвращайся в адеквате надежда русской журналистики! 00:19 @PeterTheGreat: И тебе не хворать!