Петроградская история

— Скоро, Родя, скоро! — вздохнула в трубку Альбина Генриховна. — Потерпи немножко, пару дней и будут деньги на твои эти… пилюли… витамины эти. Увидев в дверях кухни Петра, она поспешила закончить разговор и натянула дежурную улыбку. — Приглашаю к столу! У нас сегодня мясная запеканка с соусами на выбор и мой фирменный кофий! Пётр почувствовал себя немного неловко. Старушка и так не купается в деньгах, но продолжает подавать бесплатные завтраки, как в трёхзвёздочном отеле средней руки. — Не хотелось бы вас объедать, — процедил он. -Не обижайте меня отказом, молодой человек, — сказала она наигранно строгим тоном. — Вы крупный мужчина, вам надо больше питаться. Она подвинула тарелку ближе к Петру и принялась выкладывать свой кулинарный шедевр. — Ваша жена или подруга вас совсем не кормит, наверное? — Я не женат, я пока что в поиске, — ответил Пётр, слегка краснея. Умеют же бабки вгонять в неловкость. — Я думала, таких статных мужчин разбирают ещё щенками, — расплылась она в улыбке. — Эх, была б я моложе лет на 20! Остаток завтрака прошёл в молчании. Альбина Генриховна улыбалась каким-то своим мыслям. Пётр же старался поскорее доесть запеканку, чтобы двинуть на Удельный рынок в поисках древностей и раритетов. *** Вылазка оказалась не самой удачной, как назло не было никого из букинистов. Ретро-тряпьё тоже не радовало; выглядело оно так, словно в нём померло трое, и как-то не хотелось быть четвёртым. Прогрызенные молю дыры на свитерах и рубашках напоминали отверстия от пуль. А эти подозрительные пятна ржавчины совсем чуть-чуть напоминают кровь. Может быть, кто-то хочет стоптанные ботинки без пары? А очки с одной линзой? Шахматы, где остались только чёрные фигуры, а от белых лишь воспоминания? Среди всех этих экспонатов помойки Пётр всё же смог купить подарки друзьям: значки КПСС, подстаканники, портсигары — разный милый сердцу хлам. Зато от души! На обратном пути. Пётр встретил того самого бомжа, которому давеча пожертвовал сотку. Он был изрядно пьян и шёл, подволакивая ногу, чем-то напоминая статиста сериала «Ходячие мертвецы». Пётр старался задержать дыхание, чтобы не попасть под амбре перегара, немытого тела и скисших консервов. Бомж то и дело прикладывался к бутылке водки «Каждый день», словно не мог сделать ни шага без глотка живительного нектара. Его глаза были обращены к небу как у юродивого в молитве. — Беги отсюда, глупец! — прокричал бездомный, указывая рукой в сторону Петра. — Беги пока не поздно! Пётр отшатнулся от него и перебежал на другую сторону улицы. «Странно, в прошлый раз этот бомж выглядел куда адекватнее. Что же синька с людьми делает?» — подумал он, стараясь скорее вычеркнуть из памяти зловещие крики бездомного. *** — Коньячку? — спросила Альбина Генриховна. — Заодно согреешься, на улице-то холодно. Не дожидаясь ответа, она выставила на стол бутылку «Старого Кёнисберга». На блюде тут же появился шоколад и лимоны. — Да, пожалуй, надо чуток принять перед продолжением съёмки. Сегодня старушка облачилась в багряно-красную тунику, дополнив свой образ бусами из граната. Голову она подвязала алым платком на манер Солохи, что делало её похожей ни то на ведьму из малороссийской глубинки, ни то на жрицу вуду из Нового Орлеана. Она налила напиток в рюмку с изображением Медного Всадника. Пётр вспомнил, что в этот приезд даже не поздоровался со своим царственным тёзкой. «Ну ничего, есть дела поважнее». — Я с тобой кулачкой чокнусь, — сказала она. — Пару лет назад врачи запретили мне пить, сосуды уже не те, да и сердце тоже. Пётр опрокинул залпом рюмку, закусывая лимоном. Приятное тепло разлилось по пищеводу, не спеша наружу. Всё внутри как будто ожило. Он включил камеру, и старушка снова пустилась в воспоминания. «Война закончилась, мир начинал оживать. Квартира наполнялась новыми жильцами. Следить за мной взялась бездетная и незамужняя сестра матери. По большей части я была предоставлена самой себе и своим мыслям. Я больше не нуждалась в материнской любви или её имитации. Я видела кем была моя мать. Я погрузилась в учёбы, мечтая построить карьеру, чтобы больше никогда-никогда не испытывать голода. Я набрала вес так, что в 12 лет донашивала старые, довоенные ещё, платья моей матери. Учительница физкультуры посоветовала мне заниматься спортом, чтобы не быть посмешищем и нравиться мальчикам.Так я и полюбила бег, плаванье и даже пару десятков раз прыгнула с парашютом. Полюбила походы, могла зажечь костёр с одной спичке даже на снегу, рубила дрова быстрее всех парней, а уж в спортивном ориентировании мне не было равных. Позже, лет в 20 с хвостиком, я покорила Пик Коммунизма, Ушбу и, конечно же, Эльбрус!.. пусть и не с первой попытки. Будь границы открыты, я бы и до Эвереста добралась быстрее, чем местные шерпы. Закончив школу с золотой медалью, я поступила поступила на факультет иностранных языков. Меня даже КГБ завербовать хотело, но всеми помешали мои немецкие корни и дед — враг народа. Мальчишек у нас в группе мало было, но я урвала самого красивого — Тольку! Был он из рабоче-крестьянской семьи, да и к тому же неместный, общажный. Лимита, одним словом! Но любовь не ведает границ и в паспорт на предмет прописки не заглядывает, что бы там все мои подружки не говорили. С ним у меня первое liefde случилось… Куда уж там до свадьбы ждать, когда дело молодое?! Решили мы с ним отправиться сначала в свадебное путешествие, а потом уже расписаться, как очередь в ЗАГСе подойдёт. Поездка на лето, роспись на осень! И не беда, что в один номер неженатых не селили, втихаря бегать можно по ночам. Так даже романтичнее. Так как Толька мой парень был рисковый, ровно как и я. Поехать мы решили в горы, а именно хотелось нам покорить Ушбу, при чём обе её вершины, что редко кому удавалось. Это такая «двурогая» гора в Грузии, если не знаешь. Прилетели туда, нашли группу таких же экстрималов, как сейчас говорят. Все ребята молодые, студентики, но уже опытные альпинисты. Да и мы не промахи тоже опыт имеем какой-никакой. Меня, по правде говоря, не хотели брать в команду, потому что не женское это дело траверс по одной из самых опасных гор в мире. Это прямо как в песне той шуточной: «Не доверяйте деве юной крепить страховку на стене». Но в базовом лагере все убедились, что я мужикам фору дам в выносливости. В холодам привыкшая, горной болезнью не страдаю, да ещё и суп варить умею! Я словно чувствовала, что будет дальше, я словно слышала этот плач горы в завываниях ветра. Она всё твердила «Уйди-Уйди-Уйди». Один из местных сказал мне, что гора Ушба — женщина и конкуренток не терпит. Многих девушек красивых и сильных она сгубила, но со мной не сладила… тогда решила забрать у меня жениха. Мы покорили одну вершину, оказавшись в седловине горы. Погода была прекрасная: снег искрился под солнцем, на небе не облачка, полный штиль. Но горы не любят, когда забывают о смерти. При восхождении на вторую вершину, погода начала резко портиться. Мы шли в связке, я — предпоследняя, Толя — замыкающий. Я предлагала остановиться и переждать буран в седловине. Но наш капитан — Зураб, сказал, что нельзя терять время из-за какого-то ветерка, что на вершине облака расступятся и будет солнечно. А я просто баба — истеричка по его словам. Я всё удивлялась, как человек, проведший всю жизнь в горах, может так сильно заблуждаться? Самодурство да и только. Обычный советский синдром вахтёра. На практически отвесной стене у меня в руках рвётся верёвка — и вот мы падаем вниз, в ледяную бездну. Падали как будто вечность целую, сквозь свист ветра в ушах успели поклясться в вечной любви, а потом удар… и чернота. Не знаю, сколько я провалялась без сознания, но боль в ноге напомнила мне, что я жива. Толя лежал рядом, голова его была рассечена о камни. Гора изуродовала его красивое лицо. Оставила глаза открытыми. Он уже не дышал, но был ещё тёплым. Я куталась в его объятьях до тех пор, пока снег не перестал таять на его лице. Так закончился первый день моей западни. Я собралась с силами и заглянула в свой рюкзак, он порвался, только содержимое карманов осталось на месте. Никакой еды или воды, три ампулы морфия, охотничий нож и погнутая газовая горелка. Я вколола себе морфий, чтобы хотя бы на время забыть о больной ноге. Думала о том, чтобы ввести все три, чтобы отправиться вслед за Толей. Но не для этого я пережила Блокаду, чтобы сдаваться так просто. Я жить буду, за двоих, да так как никому и не снилось. И погода снова хорошая стала, прямо как в раю. Я оставалась на месте, боясь ещё больше повредить ногу. Ждала помощи, ждала возвращения команды. У меня не было рации и возможности связаться со спасателями. На третий или четвёртый день силы стали меня покидать. И тогда я взяла нож и стала отрезать от Толи по кусочку. Мороженое мясо отходило тонкими лоскутами, местами полупрозрачными, словно сало из морозилки. — Толенька, милый — приговаривала, — Дай мне силу свою! Обжаривала его на горелке и ела. До чего ж он вкусный был, я даже братика вспомнила. И чувствовала я, словно меня кто-то изнутри обнимает, и на душе становилась теплее. Теперь он со мной навсегда, встроился в моё ДНК, влился в кровь, запечатлелся в подкорке мозга. Меня нашли через полторы недели. Выжила я благодаря моей блокадной закалке и любви моего жениха. Меня нашла группа, вышедшая на поиски моей команды. Все мои товарищи сгинули по пути на вершину, но успели подать сигнал бедствия. Залечив свои душевные и физические раны, я вновь вернулась туда, чтобы отомстить Ушбе. И в этот раз гора покорилась мне!» Пока Альбина Генриховна плела нить своего повествования, бутылка коньяка опустела почти на две трети. Пётр ловил каждое её слово. «Пусть это будет просто сон, — твердил он про себя как аффирмацию. — Просто сон или бед-трип от питерской соли» Что угодно, только бы не сидеть здесь с ватными ногами и испариной на лбу, внемля рассказам сумасшедшей бабки. Он попытался встать, ноги не слушались, а сознание засасывало в чёрную дыру. Пыльный мешок ночи стукнул его по затылку, напоминая о том, что всем в этом мире пора спать.