Двойная игра

      Утро было пасмурным: небо заволокли налитые грозовой водой кучные тучи, прохладный ветер игрался с темными вихрами волос, а духота в воздухе оседала солоноватым привкусом во рту. Резкие порывы срывали листочки с деревьев, не давая им окончательно поменять свой цвет, заставляя прохожих сильнее кутаться в кофты и воротники легких курточек. Осень наступала на пятки лету, поселяя в душах тоску и уныние. Люди недовольно брели на работу, отводили детей в детские сады и школы, а погода, словно бы с издевкой, становилась все хуже, предвещая грозу.       Николас заставил себя подойти к окну и отдернуть штору: из-за вчерашнего он не смог уснуть. Лежал на боку и смотрел, как подушка впитывает скатывающиеся с его глаз слезы. Хотелось спать, но стоило только закрыть глаза, как он снова видел освященную мягким теплым светом кухню, заставленный едой стол и пустоту на двух стульях напротив. Сил, чтобы встать и заняться делами, тоже не было, поэтому Хэммик просто лежал, утопая в своих воспоминаниях, будь они светлые или не очень, главное: везде были близнецы. Такие одинаковые и разные одновременно, но ужасно милые примерно всегда.       Итогом ночных размышлений стало негласное, хрупкое спокойствие в душе. Николас смог оправдать своих кузенов для себя, решив, что ещё просто слишком рано. Прошло, примерно, полторы недели, а он уже ждет от этих сломанных и побитых жизнью детей открытости. Понятное дело, что они будут относиться с недоверием к новоявленному родственнику, которого до этого в их жизни не было. И ведь они думали, что он не понимает и не сможет понять их боль, что совсем не помогало утеплению их отношений.       Вздохнув, наверное, раз десятый за последние двадцать минут, Хэммик побрел умываться. Сегодня он планировал наконец-то встретиться с Вейлом лично и обсудить всё то, что требовало немедленного решения. Они оба постоянно проверяли телефон в надежде и страхе узнать что-то новое о складывающейся ситуации, были на связи друг с другом, часто созванивались и обсуждали каждую мелочь или деталь известной им информации, но этого было недостаточно. Ни для кого из них.       Они жили вместе с первой встречи, привыкли доверять друг другу и находить утешение во взгляде, поступках, действиях и объятиях. Расстояние давило на каждого из них, но Николас не мог предложить Вейлу жить с ними без одобрения близнецов, а переехать сам не мог по понятным причинам. Кстати, это было повесткой дня на приветственном ужине, который так и не состоялся.       Поморщившись от воспоминаний о вчерашнем дне, брюнет критически оглядел свой поредевший шкаф, выбирая черные спортивные штаны и такие же по цвету футболку с кофтой.       Одежда неумолимо пропадала из его комнаты с завидной регулярностью, сколько бы он не обновлял гардероб близнецов. В конце концов, смирившись со своей участью, Николас перестал обращать внимание на такую мелочь. Зато каждое утро он лицезрел заспанных близнецов в его вещах, умиляясь и фотографируя их каждый раз. До недавнего времени, когда оба кузена перестали появляться вне своих комнат.       Укладывать волосы Хэммик не стал: его непослушные вихры с трудом поддавались этому действу, да и погода за окном намекала на то, что все его старания пропадут в первые же пару минут нахождения на воздухе.       Разговор предстоял явно не на одну их приятных тем, поэтому, усмехнувшись отражению с довольно большими кругами под глазами, Николас высунул язык, вдевая украшение. Металл приятно холодил полость рта, отвлекая его от своих мыслей. Обычно брюнет не снимал его, но появиться перед опекой с проколом на языке совесть не позволила. А после он просто замотался, напрочь забыв о якоре, который возвращал его из собственных мыслей обратно в мир земной.       Ниже своего подбородка он не смотрел намеренно: ему с головой хватало тех огромных щек, которые закрывали чуть ли не все его лицо.       Николас все ещё всматривался в глубину своих глаз, когда тишину комнаты прервала настойчиво играющая омерзительная, по мнению обладателя телефона, мелодия. Он узнал бы её из тысячи, поэтому мигом рванул обратно к кровати, хватая источник звука и отвечая на звонок. — Мы, блять, ошиблись, — истерические нотки в голосе всегда спокойного Вейла выбили Хэммика из колеи буквально на мгновение. Шарик во рту сразу же оказался между губ, стискивающих его, возвращая брюнета в настоящее и отбрасывая лишние мысли. Только настоящее, работа и ничего постороннего. — Что произошло? — голос ровный, с легким напряжением, тогда как все тело сразу же принялось собирать необходимые вещи. — На Форна напали, Фикучи очень удачно отвел мое внимание на ебанную сгоревшую машину хуй пойми где, а Навин начал убирать наших людей. Я не могу связаться ни с кем со стороны Запада, южная сторона посылает SOS, а Восток только начинает паниковать, на данный момент успешно отбиваясь от восставших. С Севера вестей нет, — на одном дыхании выдает Вейл, постепенно беря себя в руки. Не время для паники. — Север чист, обстановка в соседних штатах? — что-то немаловажное отлегло от сердца. Пока что близнецы в относительной безопасности, раз на северную часть не нападают. — В нескольких мятеж подавили сразу же, помощь я уже запросил, придут с Севера. Форн отбивается на грани своих возможностей. Тавин убит, на его территории полнейший кавардак и беспредел, — истерика полностью уходит на второй план, оставляя место лишь логике и холодному расчету. — Ты где? — на фоне телефонного разговора отчетливо слышались звуки работающего мотора. — Фикучи затащил меня в соседний штат, на какой-то пляж, позже расскажу. Я сейчас на Востоке, двигаюсь к центру, полиция не справляется. И, Николас, — Вейл очень редко обращался к нему полным именем, а сожаление в голосе заставили Хэммика напрячься, — я его убил, его людей уже ликвидировали. Вероятнее всего, он должен был закрывать Север, поэтому район чист на данный момент. — Блять, — выдохнул брюнет, на секунду задерживаясь около двери. Первое убийство его друга, и то, вероятнее всего, на эмоциях, — ты справишься, зеленоглазик, я всегда рядом. Поговорим об этом позже, хорошо? — невнятное мычание на том конце трубки стало ответом, — Направляйся домой, солнышко. Я со всем разберусь. — Мне нужно отдать приказ о разрешении на применение силы в управдом, сразу после него отправлюсь домой, — блондин кивает сам себе, — ты же сейчас на Запад, верно?       Хэммик уже садился в машину, когда прозвучал этот вопрос. Он был одет также, шарик стали всё ещё был зажат между губами, изредка перекатываясь по ним, но под одеждой тело крепко обхватывали ремни. На каждом из предплечий было по паре метательных ножей, каждый второй из которых был намертво обмотан леской. Икры также не остались без внимания, с двух сторон, внутренней и внешней, рении держали аналогичные острые предметы, но без лески. На поясе висел верный друг и товарищ — SIG Sauer P226, — приятно холодивший кожу.       Брать с собой что-то ещё не имело смысла: вряд ли ему дадут время на то, чтобы разбираться со всей той приблудой, которую он мог привезти. — Да. Сопровожу тебя в центре, уже выезжаю, пересечемся на мосту, — Николас прекрасно просчитал весь маршрут. Перехватив Вейла и убедившись в том, что он цел, ему будет спокойнее. — Хорошо, буду там через девять минут, жду у лесника, — и звонок завершился. Флэм откидывает телефон в сторону, сосредоточившись на дороге.       Ехать на машине было небезопасно, но удобно, соблюдать правила дорожного движения уже было не нужно. Стычки с восставшими в основном были в жилых районах: мятежники не жалели мирных граждан, прикрываясь ими как щитами и связывая руки властям и верхушкам. Они даже втянули в это полицию, поэтому о наличии хотя бы малейшей частицы мозга в их голове сомневался даже всегда добрый Вейл.       Ему было страшно. Звуки стрельбы, ругани и криков перебивали даже вой машины с закрытыми стеклами, а попадающиеся на пути трупы вызывали тошноту и слезы. Флэм жалел их, даже если они первые развязали эту войну. Все люди достойны жизни, сострадания и понимания. Просто у каждого своя правда, свой путь, и это не вина умерших, которым запудрили мозги. У них не было выбора: либо они подчиняются и с удачей выживают в мятеже, либо их убивают сразу же.       И Вейл наконец понял то, что Николас не смог ему тогда внятно описать. В порыве злости блондин сделал единственное, на его взгляд в тот момент, верное решение. Он просто выстрелил в нагло ухмыляющегося человека напротив, не желая даже сдерживать свой порыв. А после пришло осознание, паника с истерикой и тут же отодвинулось на второй план, оказавшись совсем неважным в этот период времени. И он не чувствовал ничего к тому куску мертвого мяса, что лежал у его ног. Пока что не чувствовал.       Николас выжимал из педали газа все, что мог. Если Фикучи с людьми мертв, значит Север будет чист до того момента, пока к восставшим не подтянется подмога, чего он допустить никак не мог. Вейл был спокоен, истеричные нотки вовсе пропали с его голоса, а мыслил он также здраво, как и обычно, поэтому беспокойство за него отошло на второй план. Сейчас нужно подавить Запад и помочь Югу. И чем быстрее, тем лучше.       Эндрю не отвечал уже на третий по счету звонок, Аарон, подобно брату, также не подходил к телефону. Впрочем, Хэммик был уверен, что они не выйдут на улицу, оставшись в мнимой безопасности.       Ветер усиливался, редкие капли дождя падали на лобовое стекло, а пыль с дорог закручивалась в вихры, не смея подняться дальше метра над землей. Казалось, что природа бунтует вместе с людьми.

***

      Они встретились у небольшого памятника лесничему в тени деревьев. Это была идея Вейла, которую народ принял с радостью: город был спокоен, красив и величественен в своей тишине, но молодняк устал собираться у разваленных деревьев, переместив центр своих сходок в новое, красивое и уютное местечко. Сейчас на лавочках и памятнике были видны кровь и следы от пуль, а трупы вокруг совсем небыли довольны окружающей их обстановкой. Не комильфо как-то. Что-то им, наверное, не понравилось. Или они просто в ауте от красоты вокруг.       Впрочем, время на разгадывание верных эмоций мертвецов по данному вопросу у них не было. Приказ развязывал полиции руки, позволяя, наконец, снять предохранители и стрелять не только в воздух, но и в людей, поэтому его следовало доставить как можно скорее. Конечно, большая часть уже давно гасит восставших свинцом, но многие всё ещё боятся нарушать закон без официального разрешения.       Около памятника много кустов, а у Николаса слишком мало времени и сил на выявление опасности, казалось бы, в месте, где боевые действия уже прекращены. Но расслабляться нельзя никогда. Кто-то явно очнулся или забрел случайно, отбившись от основных сил, а тут такой подарок. Сам глава, человек, ради убийства которого и завязался весь мятеж, да и стоят как на ладони, даже не подозревая, что в двадцати метрах, за кустом, ожил пистолет.       Щелчок предохранителя.       Вейл резко вскидывает голову на звук, реагируя моментально. Хэммик непонимающе смотрит на друга, всё ещё не вдупляя, что он услышал.       Выстрел.       Грохот бьёт по вискам сильнее, чем кувалда, пробиваясь сквозь толщу воды. В ушах оглушающий звон. Флэм что-то кричит ему, смешно открывая рот и выпучив глаза, когда дергает за руку, спиной упираясь в его бок, а после вскидывает руку, стреляя в кусты. И падает.       До уставшего, воспаленного мозга, наконец, доходит, что произошло.       Шальная пуля не дура, особенно если летит в верном направлении.       Вейл попал в горло, но явно целился выше. Но это не имело никакого значения по сравнению с тем, куда попала пуля стремительно умирающего человека. Звон в ушах стих , оставляя место завываниям ветра и тихим хрипам корчившегося от боли у его ног друга. Его опоры и якоря.       И тело снова реагирует быстрее разума. Шок не отпускает парня даже тогда, когда он на всей скорости мчит в больницу, напрочь забыв об осторожности, внимательности и происходящем вокруг. Одна мысль. Одна цель. Успеть.       В больнице не задают вопросов, не спрашивают ничего, просто осматривая кричавшего в агонии брюнета, приводя его в чувства и стараясь рассмотреть в глазах не то бешенство и боль, что накрыло его, а понимание ситуации. И это им удаётся, стоит лишь дать ему пару пощечин и вдохнуть резкий запах.       А времени на истерику нет, и, преодолевая себя Хэммик, поднимается с холодного пола, ковыляя обратно к машине. Заднее стекло пробито в трех метах, правое колесо спущено до шины, но самое главное: она больше не на ходу.       Николас не помнит ничего, искренне удивляясь тем картинкам, что изредка подкидывает его память. То, как он угоняет чью-то машину. То, как врывается в управдом, сбивая все и всех на своем пути. То, как отдача пистолета вибрацией отдается в плече. То, как к нему раз за разом возвращается метательный нож, марая руку и леску. То, как резкая боль заставляет его схватиться за правую руку. То, как слезы мешают обзору. То, как он стоит один среди трупов. То, как снова садится в машину, пытаясь не шевелить поврежденной конечностью. То, как до боли знакомое кресло отлетает в сторону от его ноги. То, как кристально белый пол туалетной комнаты пачкается кровью. То, как зажав полотенце зубами, он доставал пулю из руки. То, как тело билось в конвульсиях от этой боли. То, как над ним нагнулся Джер , хищно улыбаясь. То, как Эсти невесомо положил руку ему на плечо, в знак поддержки. То, как давно мертвые люди смеялись над ним, подсвеченные разноцветным светом. То, как от гула в ушах и этих криков, перемешанных со смехом, он зажимает уши. То, как он с пустой надеждой крутит голову по сторонам, натыкаясь взглядом лишь на смеющиеся над ним рожи этих ублюдков. То, как умоляюще смотрят на него зеленые глаза, пока тело перед ним продолжает истекать кровью. То, как его собственный крик эхом отскакивает от стен всё той же туалетной комнаты, взрывая голову новым приступом боли. То, как блаженна для него стала темнота.

***

      «…потом я дверь открываю, а Ники на поднос еду составил, как делал все время моей отсидки.       Еды домашней много было, а я так её люблю. Чё уж там, мать не готовила совсем, а Ники готовит очень вкусно. Особенно та лазанья, с которой все началось.       Мне так стыдно стало, что слезы навернулись. Он так старается, из кожи вон для меня лезет, а я, блять, так с ним поступаю. Просто животное какое-то. Сижу тут, только о себе думаю, когда Ники думает только о нас с Эндрю. Как-то противно от себя стало. Всё время сейчас об этом думаю.       Смотрю, что-то странное лежит в коробочке красивой такой, и записка рядом. Открываю, а там хуйня какая-то. По форме горох напоминает, нажимаешь тип, и горошинки выпадают наружу, но при этом они прикреплены. Потыкал, потыкал, прикольно так.       Это Вейл предложил мне подарить, сказал, что руки без дела не мог оставить, нервный типа.       На заказ сделано, потому что я такого в интернете найти не смог.       Он мне, блять, подарки дарит, еду готовит, которую люблю, а я как ебанное животное неблагодарное…»       «…было слишком тихо с самого утра. Обычно Ники зовет меня с утра на завтрак, но сегодня он не пришел. Может, я переборщил? Всегда говорю раньше, чем подумаю, ещё и бью по самому больному для человека. Я отвратителен.       Он даже еду не принес, как обычно. Мне не спокойно от этого. Словно что-то случилось. Но вероятнее всего он, наконец, понял, какой я отвратительный.»       «…не смог его найти. Даже в комнате не было, но его часто нет дома.       Записки нет, вот, что насторожило. Николас всегда говорит, куда он уходит и когда примерно вернется. Он правда так сильно обиделся? И это снова из-за того, что я не могу держать язык за зубами. И не хочу ведь говорить многое из того, что вылетает из моего рта.       Он звонил мне, но я не брал трубку. Наверное, он хотел сказать что-то важное, но теперь сам не отвечает.       Эндрю слишком бледный. И шатается. И тоже не знает, куда делся Ники. И тоже не пошел на приветственный ужин, хотя причину не сказал.       На самом деле не понимаю себя. Ненавижу Эндрю всей своей душой, хочется придушить его к херам, но одновременно с этим люблю, наверное. Не хочу, чтобы он пропадал. Когда он рядом, мне спокойнее и не так страшно.       И основную часть времени я не ненавижу его. Но говорю ему только о ненависти всегда. Рот просто не затыкается, проклинаю его на чем свет стоит, а сам только и думаю, почему он такой, блять, бледный.»

***

      Эндрю молча смотрел на красиво запакованный подарок в его руках, и ничего не понимал.       Ближе к трем часам ночи организм настойчиво стал требовать еду, и, пересилив себя, блондин сполз с кровати. Сначала смог только перевернуться, скатываясь на пол, а после, хватаясь за матрас и тумбочку и напрягая руки, потянул себя вверх, постепенно вставая на ноги. Эта процедура уже стала привычной для него.       Дойти до двери проблем не составило, но ноги передвигались с явным трудом.       Ел он снова около двери в своей комнате. Смысла идти до кровати он не видел.       В основном еда была домашней, на подносе стояло ведерко шоколадного мороженого. Эндрю поморщился. Николас думал, что он не вышел на приветственный ужин, потому что не хотел, а не из-за того что не смог. Аарон тоже не спускался к ужину, это было слышно. Стало неприятно.       Силы потихоньку возвращались к нему, и Миньярд это чувствовал. Дышать становилось легче, тело чувствовалось четче, а движения не отнимали того колоссального количества сил, как раньше. Он постепенно приходил в норму, и это не могло не радовать.       Впервые это произошло в колонии, и врач на полном серьезе заявил: — Синдром хронической усталости .       Стало ясно, почему на протяжении примерно года силы так быстро покидали его. Ну, по крайней мере, не от безделья и ему это не чудилось. Уже не плохо. А так это был пиздец вселенского масштаба, потому что выживать в этом мире с чем-то подобным в диагнозе было неимоверно трудно.       Эндрю рвано выдохнул, снова опуская взгляд на сверток. После того, как он переехал к Тильде, это состояние медленно, день за днем, возвращалось. Но жизнь презирает слабых, поэтому парень пересиливал себя как мог. Но понимал одно: он постепенно снова теряет контроль над собственным телом и ситуацией вкупе. От этого страдали запястья, которые давали ему это мнимое чувство контроля. Впрочем, запястья страдают и сейчас.       К подарочной упаковке была прикреплена записка:

Надеюсь, ты обрадуешься этому подарку Я выбирал его очень долго)) Вейл сказал, что это может тебе помочь Да и просто время занять

      Хмыкнув, Эндрю разворачивает подарок, стараясь не повредить упаковку. Она оказалась красивой: темно-синяя бумага и лента цвета морозного неба, красиво завязанная в бант.       Внутри оказалась что-то, напоминающее мозаику. Упаковка не просто так была синей: картина, которую ему предстоит выполнить, была в основном синеватого цвета. Красивое морозное утро, покрытые снегом дороги и крыши домов, только-только начинающийся рассвет на небе и ярко улыбающийся ребенок, прижимающий к себе щенка. Он был тепло одет и стоял вдалеке, но Миньярд был уверен, что мальчик, а может и девочка, очень ярко улыбается себе в шарф.       Со стола сразу же исчезло все лишнее, а картина расположилась аккурат в ширину стола. И Эндрю пропал, не в силах отвести взгляд и убрать руки. Внутри было тепло, а мурашки бежали по спине.       Днем его отвлек Аарон. Стук в дверь становился все отчетливей, и, в конце концов, блондин смог оторвать взгляд от картины. Она была довольно большой, и за прошедшие, примерно, девять часов, он осилил только четверть, совсем не замечая времени. — Николаса нет дома, — первое, что он услышал, открыв дверь. — И? — отвлекшись от своего занятия, мозг вспомнил о необходимом ему сне. — Он не оставил записки, а он оставляет их всегда, — хотелось говорить, кричать и плакать, лишь бы выплеснуть это ужасное скребущее чувство в груди.       Эндрю даже не помнил, что ответил. Аарон, предсказуемо, снова послал его, и, закрыв, наконец, дверь за непрошеным гостем, блондин поплелся к кровати. Но, не дойдя до неё, развернулся. Николас предупреждал о том, что вне дома небезопасно, а его взбесившаяся взволнованная копия с легкостью могла куда-нибудь слинять под наплывом беспокойства, поэтому диван в гостиной на первом этаже оказался занят Миньярдом, который развалился там сразу же, как дошел.       Через полчаса он соизволил подняться и зайти на кухню. Весь холодильник был забит едой, причем, домашней. Снова что-то кольнуло в груди, но блондин проигнорировал такую выходку организма, принимаясь за еду. Вскоре к нему присоединился Аарон, но, вопреки недавней его болтливости, он был молчалив, как удав. — Ты чего-нибудь хочешь? — спрашивает Эндрю, стоя у кофеварки. Молчание давило на них мертвым грузом. — Да, крепкого кофе без сахара и чего-нибудь, чтобы сердце не выдержало, — выдыхает Аарон, роняя голову на скрещенные руки.       И Эндрю делает ему кофе, ставя на стол прямо перед близнецом. А после дает ему подзатыльник, за такие слова. И это было так странно, так по-братски и так незнакомо для них, что каждый смотрит друг на друга с удивлением.       Разошлись они также в тишине. Точнее Эндрю ушел на облюбованный им диван, а Аарон остался на кухне, хмуро смотря на холодильник.       Вскоре он пришел в гостиную, занимая кресло рядом с братом, и их молчание продолжилось. Они просто сидели в одной комнате, ничего не говоря, но все понимая. Эндрю знал, что Аарону стыдно за свои слова и поступки. Аарон знал, что Эндрю не такой уж и бесчувственный сухарь, который тоже переживает за Николаса. И они оба знали, что этот веселый улыбчивый паренек смог задеть в них что-то такое, что заставило каждого из близнецов находить его глазами постоянно, смотреть и чувствовать благодарность, видеть его заботу и стремление стать чем-то важным в их жизни.       Телефон Эндрю в руки так и не взял.

***

      Операция длилась достаточно долго, чтобы утомить каждого врача в операционной. Они боролись за жизнь ребенка, подростка, в которого, по их мнению, пуля попала совершенно случайно. За стенами комнаты царил полный кавардак: раненные только прибывали, с каждой секундой жертв становилось все больше, хотя мятеж подходил к концу.       Светлые ресницы слегка подрагивают, а после снова становятся неподвижны. ИВЛ исправно выполняет свою работу, заставляя легкие наполнятся воздухом и избавляться от него.       Пот скатывался по лицу крупными горячими каплями, тело ломило от долго нахождения в одной позе, но руки не дрожали ни у кого. Каждый присутствующий здесь человек — профессионал своего дела.       Писк приборов больно бил по ушам, но каждый из врачей был рад его слышать. Значит, надежда есть. Значит, спасти ещё можно. Обильная кровопотеря и пуля в брюшной полости. Просто отвратительное ранение, держащее ребенка на грани от смерти. И они боролись за его жизнь с таким же остервенением, с каким Николас защищал свои границы, свой штат и жизнь своих кузенов прямо сейчас.       Врачи не знали, кого оперируют прямо сейчас, как не знали и того, что вместе с этим ребенком умерла бы ещё одна душа, оставляя свою оболочку приглядывать за близнецами.       Вейлу было около семи, когда отец сделал из него игрушку для друзей. Он сидел на диване и попивал пиво, наблюдая, как бессильное тело собственного сына насилуют сразу несколько дружков. Джер брал плату с каждого, но она оказывалась столь мала, что это действо повторялось из раза в раз. Систематически. Казалось, это не закончится никогда: это пользование его телом, приносящее только боль, их игры в догонялки, вечные избиения и издевки. Но ребенок жил, стараясь угодить своему отцу. Это была не любовь, нет. Простое понимание, что иначе он просто умрет. И с каждым днем это становилось все желаннее.       Но в десять лет Вейл с надеждой смотрел в карие глаза напротив, слушая каждое его слово, впитывая каждое движении, как губка. И Ники его не бросил. Он выслушал, спас, помог, кормил, одевал и всегда был рядом. Оберегал даже слишком сильно, вызывая лишь теплоту и легкое раздражение.       А после их нашла Нэл, но к тому времени мальчишки знали: доверять можно только друг другу. Каждый из них, ради второго, был готов убить и уничтожить все и всех. Они впустили её в свою жизнь по обоюдному согласию и потеряли тоже вместе. Казалось, что Вейл и Николас единое целое, которое не сможет существовать по отдельности.       Но им пришлось. Хэммик остался со своим смыслом жизни, со слезами на глазах уходя с вещами из их дома. Они понимали, что ничего не кончено, просто время совместного пребывания сократиться, но каждый из них чувствовал тот дискомфорт, что причиняло отсутствие второго.       Николас слишком часто терял контроль над сознанием, с головой погружаясь в свои воспоминания и галлюцинации, и только Вейл знал, что делать в таких случаях. Вернее, только его подпускал к себе брюнет, утопая в его объятиях и словах, возвращаясь обратно из своего омута, наконец, обретая спокойствие.       Вейл был очень сдержан и тих по натуре, и только Хэммик знал, как успокоить его злость, как остановить от ошибки, как подарить его душе умиротворение и безопасность. Без него Флэм чувствовал себя уязвимым, слабым и одиноким.       Но Николас отлучался слишком часто, и в попытке заглушить тревогу и беспокойство, Вейл открыл для себя книги и готовку, после — вышивку и ботанику, с головой ныряя в свои увлечения. Но он всегда встречал Хэммика, кормил и разговаривал, рассказывая все то, что успел сделать или узнать, слушая каждое его слово, искренне радуясь или огорчаясь новостям, которые тот приносил с собой.       Николас обожал прогуливаться вечерами, а Флэм старался не выходить из дома без необходимости, но всегда сопровождал друга на прогулках. Тишина дарила им покой, а присутствие друг друга — небывалое спокойствие и безопасность.       Им было комфортно вместе, и невыносимо по отдельности.