Двойная игра

      Было странно. Непривычно. Отчасти неуютно. Темно-синие шторы почти не пропускали солнечные лучи, и Аарон искренне не понимал, как можно жить с этим угнетающим чувством, которое вызвано полутьмой в яркий день.       Скоро в школу. Два года и университет. Заветная профессия. Долгожданная работа. Семья? Парень поежился. Он не уверен в исполнении самой главной мечты детства. Это расстраивает.       Будет ли у него жена? Дети? Уютные вечера в компании самых близких людей? Достоин ли он всего этого?       Громкий звук отвлекает его от безрадостных раздумий, а последующий не менее громогласный и искусный мат заставляет улыбнуться. У Аарона уже есть семья. Возможно, неказистая, странная, причудливая и проблемная, но зато самая родная, нужная и любящая.       В голову пришел Эндрю. Любящая ли? Аарон его ненавидит, хоть и ненароком следит за его действиями, переживает о здоровье, хочет узнать лучше. Хочет, чтобы его слова о хладнокровном безличном ублюдке оказались ложью. Хочет, чтобы брат оказался способным на человеческие чувства и эмоции. Хочет наладить с ним общение. Но не может позволить себе простить его.       Громкий топот на лестнице и непрекращающееся шипение вновь отвлекают Аарона от затянувшихся размышлений. В дверь стучаться, но, по сравнению с предшествующими звуками, стук кажется отчасти робким.       — Заходи, — громко заявляет Аарон. Ему немного не по себе, хочется полежать в тишине и спокойствии, но любопытство перевешивает желание комфорта. Комфорта или вынужденно появившейся привычке к одиночеству?       Николас тут же распахивает дверь, грозно смотря на кузена. А после взгляд цепляется за темно-синие шторы на окнах, и весь запал испаряется мгновенно. Смущение четко проявляется на щеках у обоих обитателей дома, но полутьма комнаты скрывает и это.       — Это Эндрю, — слова вылетают быстрее, чем парень успевает подумать.       — Что? — Хэммик, вновь ошеломленный выходкой кузена, теряет не только свой воинственный настрой, но и забывает причину своего появления.       — Это Эндрю поставил туда открытую бутылку с молоком, — продолжает тараторить Аарон, внутренне содрогаясь.       — А, — сбитый с толку, Николас лишь пожимает плечами, кивая в знак принятия объяснений, — одевайся, после обеда поедем по магазинам, — и быстро уходит, закрывая за собой дверь.       С утра он проснулся от настойчиво бивших ему в глаза солнечных лучей, а комната совсем не напоминала темный склеп. Было ярко, словно бы свежо.       — Сентиментальный дурак, — прокомментировал Эсти, наблюдая, как Николас растирает слезы по щекам.       — Аарон впервые показал свои чувства открыто, — упоенно прошептал брюнет, вздыхая. И правда, сентиментальный дурак. Только в случае с близнецами-солнышками.       Тепло настойчиво разливалось в грудной клетке, Эсти, махнув на все это рукой, пропал, а Хэммик излишне активно стал собираться. Сегодня будет трудный день.       Эндрю, наконец, вернулся в свою комнату, и ничто не мешало брюнету ускользнуть из дома с утра пораньше. Почти не мешало. Вышеупомянутая блондинистая макушка вопросительно изогнула бровь, сидя на крыльце с сигаретой у рта. Недовольный фырк прервал наступившую тишину, выводя Николаса из шока.       — Щяс он уйдет, не возись, — и рука кузена успокаивающе ложится на бело-рыжее нечто на его коленях.       Казалось, карие глаза старшего парня скоро выпадут из орбит. Кот злобно вильнул хвостом и улегся обратно, тихо мурча. Эндрю все также вопросительно выгибал бровь. Казалось, его ничего не смущало.       — Сделаешь это, и я тебе руку сломаю, — будничным тоном замечает младший, упираясь взглядом в глаза кузена.       Николас понимающе кивает, убирая телефон обратно в карман.       — Это была бы самая милая твоя фотография, — мечтательно тянет, мимолетно отмечая нахмурившееся брови Миньярда.       Неловкость затягивалась, а Хэммик не может назвать истинную причину своего ухода. Врать не хотелось, разумно было предположить, что хрупкий мост доверия разрушится от необдуманных слов.       — Ну, эм, — чешет рукой затылок, ища глазами свое спасение, — мне надо вообщем, — сдается, понуро опустив голову.       Эндрю понимающе кивает, возвращая все своё внимание на сигарету и пушистый комок на коленях, а Николас бежит до машины, пытаясь поверить увиденному. Открыть дверь, сесть, закрыть, протереть глаза и все равно наткнуться взглядом на кузена с котом на коленях. Руки действуют быстрее мозга, и вот желанная фотография надежно запрятана в семейный альбом в галерее, а Миньярд продолжает гладить животное, не обращая внимания на вошканье в машине, припаркованной чуть левее крыльца.       Глупая улыбка сама появляется на обветренных губах Хэммика, что-то нежное и одновременно с этим щемящее появляется в груди, а Эсти даже не думает носа совать к умиленному до крайности хозяину тела. Так было всегда. Впрочем, Николас не так часто прибегал к помощи своей второй личности, но возвращение в своё законное вместилище всегда сопровождалось излишней эмоциональностью, отсутствием контроля над чувствами и действиями в некоторых моментах, излишней оптимистичностью и легкостью. Он был несказанно рад всему, что творилось вокруг. От существования Солнца, до малейшего внимания со стороны людей вокруг. Особенно тех, кто является его смыслом жизни.       Даже та злосчастная бутылка молока, упавшая на него с верхних полок холодильника, разлившаяся по всему полу и заставившая парня поцеловаться с полом, не вызвала в нем столько негатива, сколько должна была. Он знал, что Эндрю ни за что в жизни не стал бы утруждать себя в том, чтобы взять стул, принести его к холодильнику и оставить открытую бутылку в таком месте, чтобы та упала при открывании дверцы. На это больше способен Аарон, пусть и выглядит вечно недовольным, раздражительным гномом. Тем не менее, это будет после возвращения Николаса в дом, а сейчас брюнет направляется к двухэтажному дому в западной части города, рассматривая оставшиеся последствия разрухи.       Он все еще не удосужился узнать имя отца ребенка, но малыш остается у него на попечении до выписки Вейла. Сам блондин ещё не в курсе о таком приятном и неожиданном бонусе, но другого выбора просто напросто нет.       Хэммик живет с двумя проблемными подростками, и всё ещё таит надежду на неумолимое сближение в их отношениях, а грудничок на руках явно не поспособствует планам. Плюсом ко всем личностным взаимоотношениям, у Николаса ужасно много дел на работе.       Парень мотнул головой, отгоняя намечающийся в голове список со своей занятостью. Этот день он хотел отвести исключительно под семейное общение, местами отвлекаясь на первоочередные нужды второсортных людей в его жизни.       Прат Делькоте всегда любил роскошь и обращенное на него внимание, но вопреки этому наружность его дома была ужасно обыденной. Белые стены с легким фиолетовым отливом, резные решетки на окнах, витые по ним стебли какого-то растения и небольшой палисадник по обеим сторонам от дорожки, ведущей к входной двери. Небольшой заборчик вдоль тротуара, отделяющий растущие цветы от плитки дорожки, белоснежная, слегка прозрачная тюль в окнах, древесный оттенок обделки наружных углов, довольно большой участок, на котором помешается любимый огород супруги. Наступающая на пятки осень совсем не портила вид палисадника, цветы продолжали радовать людей, закрывая своими широки листьями уже завядающие растения.       Миссис Делькоте была миловидной худенькой женщиной, с возрастом не потерявшей своей красоты и легкости. Её увлечения садоводством никогда не встречали притязаний со стороны супруга, и даже передались их единственной дочери, уехавшей учиться за границу.       Недолгая трель звонка, совсем тихие, едва уловимые шаги за дверью, и вот брюнетка лучезарно улыбается Николасу, спешно расправляя невидимые ему складки своего воздушного домашнего платьица. Это всегда удивляло Хэммика — абсолютно вся одежда на этой женщине казалась легкой, парящей и неощутимой. Накинутый поверх наряда фартук был замазан в чем-то съедобном, но неприглядным на вид своим цветом.       — Ники, солнышко, здравствуй, — проход освобождается, впуская гостя в дом, — мы как раз кушаем с Лайнем, правда, ему не совсем нравится тыквенная смесь и он с ней играется, — сетует женщина, уводя парня вглубь дома.       Лестница на второй этаж видна при входе, перила отличительны той же резной картиной, что и решетки снаружи окон. Обои телесного цвета выставляют на первый план множество картин, и взгляд волей неволей падает на бесчисленное количество пейзажей. Любовь миссис Делькоте к окружающему миру всегда поражала воображение.       — Лайен? — замешательство отражается на лице, веселя женщину.       — Ох, дорогой, ты не смотрел в документы, верно? — от излишней веселости слегка машет в сторону гостя рукой, — Лайн, не Лайен. Так было написано в свидетельстве его рождения, — спокойно поясняет она, подходя к люльке, — знаешь, так прекрасно, что мы не выкинули эту вещицу, хотя наша девочка давно с неё выросла, — тянет с ноткой ностальгии, невесомо касаясь краев колыбельки, — прошу, только не говори, что ты уже собираешься забрать это дитя, — взгляд карих глаз слегка умоляюще направлен на Николаса.       — При первой вашей просьбе могу оставить его тут навсегда, — отшучивается Хэммик, вглядываясь в детское, полноватое и слегка измазанное смесью лицо ребенка.       — Знаешь, я ведь женщина, — толика грусти отчетливо слышна в голосе, но парень лишь вопросительно выгибает бровь, ожидая продолжения. В самом деле, не думала же она, что это объяснит ему всё.       — Я немного не понимаю, миссис Делькоте, — отвечает виновато, ощущая, как его палец сжимает маленькая ладошка. Сытый, малыш засыпал, тихо сопя.       — Моя единственная дочь давно выросла, а иметь детей, увы, я больше не могу, — это было что-то новое, неизвестное, и Николас внимательно прислушивается, впитывая неизвестную доселе информацию, — а материнские чувства тянут заглянуться на пеленки, подгузники и детские смеси, — небольшая пауза, неуловимый вздох, — хочется держать на руках будущее этого мира, ловить его взгляды, улыбки и понимать, что он любит тебя ни за что. Просто потому что ты существуешь, — тихий голос замолкает, оставляя после себя мурашки.       — Миссис Делькоте, вы хотели бы оставить Лайна у себя? — никаких мыслей о выгоде этого варианта, лишь чуткое сочувствие и интерес.       — Если это будет возможно, — нежный, обволакивающий теплом взгляд женщины направлен на ребенка, — я даже успела спросить об этом у Прата, представляешь, — что-то отчаянное проскальзывает в мягком тоне, — он был бы не против, — озарение снисходит на голову молодого гостя, — может, мы возьмем одного из тех ребят, которые стали сиротами совсем недавно, — произносит задумчиво.       — Мне некому его отдать, а воспитать сам я, увы, не в силах, — Хэммик уверенно разворачивается к женщине лицом, — могу ли я доверить это крохотное существо вам?       — Можешь, солнышко, можешь, — и Николас наконец замечает мокрые дорожки на знакомом лице.       Их общение всегда было странным. С самого знакомства миссис Делькоте была вежливой, доброй, нежной, заботливой, но в некоторых моментах непреклонной. Она никогда не позволяла сесть за стол с немытыми руками, а за грязную обувь и неопрятный вид можно было и отхватить. «Словно мать», — думалось на досуге, а Эсти огрызался, насупившись.       — У тебя есть только одна мать, и ты сам виноват, что вы не общаетесь. Они нас любят, — обидевшаяся галлюцинация исчезала, оставляя кислый привкус на языке. Нет, он не прав. Родители выкинули его из жизни сразу после того события, а на примирение никогда не согласятся. Они не любят его, но Эсти никогда не поверит в эти слова.       И пока Мария была далеко, а их расставание оставалось печальным, болезненным эпизодом в жизни Николаса, миссис Делькоте ненавязчиво проникала в его душу, открывая новые, доселе неизвестные увлечения. Именно благодаря ей, Хэммик впервые узнал о детских, не направленных на веру в Бога, книжках. Она же дарила ему эти самые книги, доводя до слез своей открытостью, легкостью, отчасти неуловимостью и добротой. Иногда она называла его сыном.       Прат смотрел на это с понимающей улыбкой, и никогда — с претензиями. Супруга — единственный человек, растопивший его холодное по отношению к людям сердце. Он поддерживал её во всем, а та отвечала такой же отдачей в их отношениях. Единственный минус — аллергия на шерсть, не позволяющая паре завести так любимых Пратом животных. Правда, самого мужчину это не огорчало. Жена казалась ему важнее всего в этом мире. Николас считал это чудом: подобную идиллию он видел только в тех детских книжках.       Облегчение заполняет душу, сбрасывая невидимый камень с плеч. Миссис Делькоте освободила Вейла от этого героического подвига, сама приняв бразды правления над сложившейся ситуацией. Хэммику оставалось лишь благодарно обнять женщину, кивнуть на слова о ненадобности каких-либо покупок и уйти.       — Есть что-то фантастическое в выборе вещей для малыша, — они все еще находились около спящего ребенка, — позволь мне растить это дитя как собственного сына, — и одним этим она сказала все.        «Не вмешивайся, твоя помощь тут не нужна. У тебя и так много забот, устраивай свою жизнь, солнышко», — строгий, но излишне пропитанный заботой взгляд брюнетки заставил Николаса осознать бесполезность дальнейших споров.       — Ник, — парень, уже вышедший за дверь, оборачивается, — у тебя все получится, ты, главное, не останавливайся, — деревянная преграда закрывается, оставляя ошеломленного Хэммика в тишине.       Пару минут, он уже в машине. Это было неожиданно. Слишком. Очень мало людей в его жизни говорили нечто подобное. Он не слышал такого даже от родителей. Внутри было как-то странно. Грудная клетка мерно вздымалась, взгляд плыл от нахлынувших слез, а сознание крутило на повторе недавнее событие.       — Они не говорили этого, потому что ты сам это знал, — Эсти не оставлял попыток уверить Николаса в несуществующей любви родителей к нему. Но вновь остался проигнорированным.        «У меня еще много дел», — и щеки снова подвергаются пыткам, пока брюнет старательно вытирал дорожки от слез.       Эндрю нашелся в гостиной с книжкой в руках. Его детской книжкой. Вопреки ожидаемой ревности или злости, Хэммик выдыхает от ощутимой радости. Миньярду она тоже по душе. Тоже нравится.       — Эндрю, после обеда поедем по магазинам, будь готов, — коротко, по делу, с плохо скрываемым обожанием. В ответ лишь легкий, едва заметный кивок.       — Не позволяешь Вейлу притрагиваться к этой макулатуре, а тут чуть в штаны не писаешься от радости, — иррациональную любовь Эсти к чете Хэммиков не мог объяснить даже Николас.        «Исчезни», — и парень направляется к холодильнику, открывая дверцу.       Эндрю заинтересованно выглядывает из-за спинки дивана, и неприметная улыбка трогает его губы. Это разнообразие матных слов он точно запомнит на всю жизнь.

***

      Николас не пришел обедать, закрывшись в своей комнате. Аарон лишь удивленно осмотрел содержимое холодильника, вздыхая. Он набрал в весе, питаясь вкусной домашней едой, причем стабильно. Впрочем, его не столь сильно волновали увеличивающиеся цифры на весах, сколько потеря каких-никаких форм. Располнеть до состояния шара не хотелось.       Эндрю появился на кухне почти бесшумно, зарылся головой в морозильный отсек, громко хлопнул дверцей, злобно глянул на близнеца и, в итоге, решил поесть нормально. Мороженое закончилось именно сегодня, когда подзарядка сладким десертом была так необходима. Утро выдалось странным. Покрасневшие от слез глаза кузена, неловкая ситуация с Чертенком, его попытки выглядеть уверенным, не смущенным, а после тот странно-нежный взгляд Николаса после возвращения. Его застукали за чтением весьма компрометирующей литературы и вместо ожидаемой насмешки Эндрю заметил неуловимую грусть в карих глазах напротив, быстро сменившуюся тем приторным чувством, которого сам блондин еще не мог понять. Или поверить в него. Ведь они не делали ничего, что могло бы вызвать в Хэммике настолько парадоксальную любовь. С самой первой встречи и по сей день. Игнорируя все оскорбления и попытки навредить. Кузен принимал и их иррациональный страх, и противоречивые поступки, и отталкивания, и сближение, и странные вкусы, увлечения или реакции. Миньярд хотел знать, откуда же взялось это непонятное, но весьма заметное чувство. А еще хотел, наконец, понять, что же он сам ощущает в ответ.       Близнецы ели в тишине.       Хэммик косит глаза к окну, снова натыкаясь взглядом на светлые, непривычные и явно не его шторы. Ему надо поесть. Хоть что-нибудь.       Желудок скручивало от голода, настойчиво напоминая о необходимости его наполнить. Голова кружилась, а тело не хотело слушаться. Навалившаяся слабость точно не сможет помочь ему в делах.       Тяжелый вздох. Этот момент Эсти упустил, забыв о еде на 3 дня. Сегодня начинался четвертый, и последствия не заставляли себя ждать.       Николас нахмурился, оглядывая свое тело. Отеки не желали сходить, а просыпаться каждое утро со свинцовым телом и килограммовыми щеками было отвратительно. Ему казалось, что запястья стали меньше, но стоило моргнуть, и они увеличивались на глазах, показывая реальное положение дел. Предплечья заплыли жиром, ноги напоминали рябь воды при движении, а выпирающий живот трудно было скрыть даже кофтой. Стопы неминуемо норовили порвать носки своей шириной, а нагнуться казалось невыполнимым действом.       Взгляд скользит со штор дальше, натыкаясь на дверь его личной туалетной комнаты. Николас жмурится, отгоняя желание рвануть туда прямо сейчас. И дело не в подступающей тошноте при осмотре своего тела, а в незатейливом механизме весов. Они покажут число, которое повлияет на его настроение молниеносно. И Хэммик подсознательно предчувствует неизбежное разочарование. То, что он увидит на маленьком экране весов явно будет не пробитая минималка, не приближение к заветной цели и тайным мечтаниям, а отвес в несколько грамм, если вовсе не привес.       Что-то мерзкое поднимается по позвоночнику, вызывая рвотные позывы, но парень лишь нервно сглатывает. Желудок чист, и выходить из него просто нечему. Надо это исправить. Точно.       Идти на кухню не хотелось. Он знал, что оба блондина обедают за столом, а сам Николас был не в том состоянии, чтобы терпеть присутствие кого-либо рядом во время приема пищи. Ему было стыдно. Необъяснимое чувство вины появлялось и после питья. С этим что-то нужно было делать, но попросить помощи он не мог. Не сейчас, когда Вейл находится в больнице и имеет проблемы со здоровьем. Не у кузенов, боясь их осуждения, не понимания и не принятия. В целом, если не кривить душой, Хэммик просто стыдился своего тела настолько, что акцентировать лишнее внимание на проблему, связанную с этим самым телом, не хотелось.       Ему нужна энергия. Набитый живот будет ощущаться как неподъемная тяжесть, а этого допустить просто напросто нельзя. Николас побежит к туалету, снова закрывшись там на час в жалких попытках выплюнуть свой желудок. Ему нужна лишь энергия.       То, что придаст ему сил, и при этом не будет ощущаться кирпичом внутри тела. Сладкое. С чаем или кофе будет самое то.       Кивнув самому себе, брюнет стряхивает невидимые пылинки с плеч, глубоко вдыхая. Есть придется под двумя парами глаз, пробирающихся под кожу, вырывающих из него последние крохи кислорода, заставляющих тошноту перерасти в рвотные позывы .

***

       «Санта Клаус не приносит подарки мертвым», — гласила разноцветная надпись на черной кофте Хэммика. Лучезарная улыбка, незамолкаемая болтовня ни о чем и редкое недовольное цоканье в ответ.       На улице значительно похолодало, и, несмотря на то, что поедут они на машине, каждый был одет достаточно тепло, чтобы не замерзнуть. В отличие от неугомонного брюнета, Миньярды были одеты в однотонные толстовки разных цветов. Каждый думал о своем. Эндрю, казалось, утопился в своих мыслях, не замечая ничего вокруг.       На Аароне был спортивный костюм фиолетового цвета. Вполне теплый и удобный, прост в снятии, что поспособствует быстрой примерке новых вещей. Он давно попался на глаза Миньярду, еще в первый день приезда, но гордость или недоверие к словам кузена заставляли обходить его стороной. Спустя месяц проживания в одном доме и неисчисляемых попыток Николаса сблизиться, парень с неохотой, но поймал себя на мысли о вере в слова опекуна. Как итог: Аарон надел фиолетовое нечто, оказавшееся невероятно мягкой вещью. Вылезать из моментально полюбленного костюма не хотелось.       Эндрю, не изменяя своей, только ему ведомой, моде, был одет в черные джоггеры с красными украшающими ленточками, и в такого же яркого цвета кофту, с неряшливыми, на первый взгляд, заплатками темных цветов в некоторых местах. Угольная серьга в ухе бросалась в глаза на фоне блондинистых волос. Парень двигался больше на автомате, не забывая держать все окружение под своим надзором, но нахмуренные брови выдавали его крайнюю степень задумчивости.       Николас ел одну жалкую печенюшку все пятнадцать минут нахождения на кухне. Маленькими укусами, с бегающими глазами и бросаемыми подозрительными взглядами в их сторону. Брюнету было явно некомфортно. Первая мысль, посетившая голову Миньярда при виде терзания еды в руках кузена: «передразнивает». Однако в карих глазах не нашлось ни капли насмешки. Странная тягучая эмоция во взгляде Хэммика заставила насторожиться. Впрочем, бесполезная болтовня отвлекла Эндрю, но через несколько минут после завершения обеда, глаза зацепились за выпирающие косточки таза на теле Николаса.       Парень натягивал свою смехотворную, по мнению близнецов, кофту, но эйдетическая память Эндрю подкинула похожий кадр из недалекого прошлого. Николас Хэммик стал более худым. Выпирающие кости притягивали взгляд, обращая внимание на свой болезненный внешний вид, а впалый живот вызывал знакомое тошнотворное чувство.       Миньярд поежился, отгоняя пришедшее в голову сравнение. Детдома, неблагополучные приемные семьи, наказания в виде голода не смогли пройти мимо блондина бесследно. Он по-прежнему делил свою порцию на маленькие кусочки, ел медленно, не торопясь, преуспевая в своем стремлении насытится с минимального количества еды. Никто не стал бы выдавать ему добавку. Понимание ненужности этого действия в новых условиях жизни не смогло побороть привычку и излишнюю осторожность.       Впрочем, вскоре его отвлек жаркий спор между Николасом и Аароном, а вспомнив про отсутствие любимого десерта, Эндрю невозмутимо вышвырнул провокационные мысли из головы, направляясь опустошать ближайшую морозильную камеру с мороженым.       Когда все необходимые школьные принадлежности были куплены и Аарон устало вздохнул, мечтая о тишине и спокойствии, Хэммик умоляюще хлопал глазками, прося отложить отъезд домой. По его скромному мнению, близнецам не хватало теплых вещей, а зиму обещали холодную.       — Только если быстро, — сдался Аарон, потирая переносицу. Эндрю невозмутимо приподнял бровь в знак презрения к решению брата, но спорить не стал.       Вещи набирались с завидной скоростью, близнецы измождено натыкались взглядом на очередную партию того, что им необходимо примерить, а Николас с невиданным азартом изучал доступные к продаже предметы.       — Я в туалет, — и младший Миньярд молниеносно ускользает из кабинки примерочной, кидая насмешливый взгляд на заебавшегося Эндрю.       Впрочем, возвращается он далеко не с пустыми руками. Заприметив на входе очаровательную, по его мнению, кофточку, Аарону в голову невольно пришел брат, и случай подъебнуть последнего парень упустить не мог.       Хэммик, наконец внявь приставленному к груди лезвию, обиженно тащил на кассу все понравившееся ему барахло, а Эндрю, уловив движение боковым зрением, с легкостью ловит летящую в него вязанный свитер.       — Тебе самое то, — ехидно лыбится Аарон, сразу же ретируясь к кузену. Он был уверен, что брат разозлится или проигнорирует подобный выпад.       Старший Миньярд держит лицо, смотря в знакомую и родную спину. Как ему реагировать на такое? Изумрудный свитер с крупной вязкой и довольно примечательной надписью удивлял мягкостью, и, подчиняясь порыву примерить, Эндрю с ухмылкой вчитывается. «Старина, будь добр, съеби нахуй».       Можно ли подобное считать подарком? Он не знал, но где-то глубоко в грудной клетке, детский жалобный голосок просил не оставлять это сокровище здесь. Аарон впервые «подарил» что-то Эндрю. Пусть и с ироничным подтекст, явным желанием подъебнуть и при отсутствии мыслей о том, что брат оставит свитер себе.       Николас ворчит, таща все пакеты из последнего магазина на себе. Близнецы шли рядом, не предпринимая попыток помочь или облегчить ношу.       — Хотел зайти? Сам теперь и неси, — гордо вскинув подбородок произнес Аарон, уходя чуть вперед.       Взгляд Хэммика натыкается на едва видимую в куче одежды крупную вязку, а глупая улыбка сама расплывается на лице. Он видел это небольшое взаимодействие подростков, с тайным очарованием наблюдая на едва изменившегося, но явно довольного Эндрю. Сентиментальность наворачивала слезы в карих глазах брюнета, но какая-никакая выдержка помогла их сдержать. Не хватало ещё расплакаться перед кузенами.

***

      Как бы не хотелось посвятить этот день семейным делам, у Николаса была работа. А в преддверии значимого события перестройки влияния на территории, необходимо было действовать быстро, четко, без промахов и, главное, в верном направлении. Если большинство решит воспротивиться увеличивающейся власти Мориям, то эта самая власть упадет серпом на их шеи. Никто не отменял и перестройку внутреннего аппарата управления штатом.       Хэммик помнил, как трудно было поддерживать связь и не допускать ошибок в своих действиях, управляя несколькими штатами одновременно. Тогда же парень осознал важность четко работающей внутренней структуры, надлежащего надзора за выполнением порученного дела на всех его этапах, и тяжесть ответственности не за свои действия. Первостепенной задачей является достижение внутреннего единения со всеми слоями подконтрольных ему людей. Как бы глупо это не звучало, но важны даже мелкие сошки, к словам которых обычно не прислушивается даже побитая собака. Если волнения идут изнутри, а недавно сменившаяся власть еще не окрепла, низы с легкостью могут поднять второй мятеж.       — Эндрю, надо поговорить, — и брюнет направляется на крыльцо, игнорируя возмущенные вскрики Аарона, оставшегося разбирать пакеты.       Старший Миньярд кивает, считывая напряжение и серьезность в карих глазах кузена. Он не забыл о сделке, что несказанно радовало. Хотя, в случае с Эндрю — не разочаровывало.       — Я сейчас уеду, — стоило двери закрыться, отгораживая парней от Аарона, как легкое напряжение проникло и в голос, — могу не вернуться сегодня или завтра, — «или никогда» отмечает про себя, — двери никому не открывать, никого не впускать, никуда не выходить, сидеть тихо, — Хэммик хмурится, противясь желанию остаться дома и защищать самое важное в его жизни.       — Не посвятишь в подробности? — кончик сигареты тлеет, пока душу дербанит не любопытство, а искреннее переживание. После недавнего кровавого события могло произойти что угодно. Сам блондин лишь раздраженно ведет плечами, не желая признавать свое беспокойство. Гласно-негласно, но внутренне он понимал, что взял Николаса под свою защиту. Принял в семью.       — Не во что посвящать, — пожимает плечами Хэммик, отгоняя желание закурить, — вас это коснуться не должно.       Уверенность неумело прикрывает волнение. Если его хотят свергнуть, то могут и убить, а в случае чего навредить самым близким людям. За свою жизнь переживать не приходится, когда оставляешь одних в доме двух ранимых подростков, от судьбы которых зависит и его будущее. Вейл все еще находился в больнице, хотя шел на поправку. Сегодня Николас остался один.       — Почему ты плакал утром? — слова вырываются быстрее, чем Эндрю осознал их. Эта незначительная деталь действительно плавала на переферии сознания целый день. Не спавшее раздражение усиливается. Несдержанность, проявляющаяся рядом с кузеном, начинала подбешивать.       Впрочем, ответа не было. Хэммик поднял взгляд в небо, отмечая про себя нежелание уходить в эту тьму, когда позади него теплый и светлый дом. А после пошел к машине, не смея обернуться на Миньярда. Обжигающий, напряженный взгляд жёг спину, но что-то подсказывало о верности поступка. Эндрю не должен знать, что они — самая главная слабость в его жизни.       — Все еще может обойтись, — расслабленная поза Эсти на переднем сиденье машины никоем образом не выдавала беспокойства.       — Обойдется, — пожимает плечами Николас, — просто осторожность не бывает лишней.       Прошло достаточно времени, чтобы уловить негативные настроения в обществе, но таковых не наблюдалось. Вспыхивали одиночные протесты, но угодить всем просто напросто невозможно. Сегодня похороны Форна, а собрание аккурат перед ними.        «Странный», — думал Хэммик, всматриваясь в дорогу. Последней волей мертвеца была просьба о времени опуская его гроба в сырую землю. Полночь.       — Кто ночью уйдет, того там хорошо встретят, — шепотом проговорил брюнет, вспоминая последние строчки завещания. Это явно не поговорка, да и вряд ли какое-то суеверие. Просто слова мертвеца.       — Прожить тридцать два года, подняться так высоко, чтобы так позорно умереть, — Эсти продолжал следить взглядом за Хэммиком, — оказаться застреленным своими же людьми, — удовлетворенная улыбка расплывается по лицу. Николас вздрогнул от этих слов.       Предательство. Какое прекрасное слово с отвратительным значением. А с предательством у брюнета связаны родители. Самое больное место на его теле, в воспоминаниях и душе.

***

      Все действительно прошло хорошо. Никто не жаждал мести, нового кровопролития или немедленного повышения. Говоря начистоту, все было даже слишком скучно. Каждый понимал и принимал тот груз ответственности, который возлагал на свои плечи вместе с привилегиями. Отобранные кандидаты подтвердили свои способности, вошли в тесный круг общения, безропотно приняли план на ближайший месяц, внимательно выслушали все предупреждения по поводу ближайшего собрания высших представителей.       — Слишком просто, — Эсти сидел рядом с гробом прямо на земле, — не может быть, чтобы все прошло так гладко.       И Николас его понимал. Что-то однозначно должно было пойти не так, а подобная тишина напрягала.        «Может, стоит перестать всегда ожидать только плохое?» — Хэммик прикуривает, расслабляя мышцы затекшей спины.       — Может, — задумчиво тянет галлюцинация, перемещаясь на соседний с ямой крест, — но разве эта жизнь позволит нам собрать все лавры и существовать счастливо и безбедно?       Вопрос был риторическим, поэтому Николас легким взмахом руки просит Эсти исчезнуть. Гроб, закрытый, заколоченный, начали опускать на законное ему место.       Восставшие явно постарались, изуродовав тело бывшего начальника до неузнаваемости. Некоторые части тела до сих пор были не найдены, а пойманные преступники упорно молчат, не выдавая их местоположение. Откуда берется такое зверство в людях? Почувствовав незримую власть над беззащитным телом врага, парни измывались над ним как могли. Животные.       Процессия двинулась, каждый скидывал горсть земли, прощался, кто-то плакал, кто-то задумчиво смотрел в глубину сырой ямы. Хэммик не просил прощения, не вспоминал их дружеские посиделки, ссоры или недомолвки. Брюнет мысленно говорил «спасибо» за помощь, которую и не просил вовсе. Внутри было пусто, не тревожно, отчасти спокойно. Словно так и должно быть.       Рука зачерпывает холодную землю, и это леденящее чувство покоя стремится по пальцам к позвоночнику, пуская мурашки. Они не были друзьями, но однозначно что-то значили в жизнях друг друга. Пепел медленно падает вслед, невесомо ложась на деревянную поверхность гроба. Снова тело действует быстрее сознания, и новая сигарета достается из закуток карманов кофты. Поджигается, секунды две-три тлеет над пропастью, а после улетает туда же, куда и пепел прошлой сигареты.       Все понимающе молчат. Этот человек знал Форна намного больше, чем все вокруг. Четко вырисовывалась картина: мужчина никогда не признавал сигареты и курение, наслаждаясь тлением свой никотиновой палочки лишь в компании молодого брюнета. Их представителя. Николаса Эстебана Хэммика.       — Даст бог, моё имя появится на могильной плите раньше твоего, — в памяти всплывает последняя посиделка с сигаретным дымом, так ненавистным умершему.       — Бог дал, — вслух отвечает Николас, наконец, отходя от ямы.       На небе не видно даже луны, темнота съедает все вокруг, но парень упорно шагает к своей машине. На поминки он не поедет, его ждут дела.

***

      Север города пестрил заброшенными домами и пустошами. Малое количество народа осталось жить в этом районе города, предпочитая съезжаться к центру, но власти упорно старались его оживить, а проект по перестройке уже был готов. Оставалось дождаться выполнения формальных мелочей и финансовой поддержки.       Обосновавшись в одном из таких домов, Натаниэль с детской радостью заметил приличную кровать с матрасом, пледы, да и в принципе мебель.        «Здесь кто-то живет», — первая мысль, при виде всего этого добра, но внушительный слой пыли и покосившиеся от времени ставни и двери намекали на обратное.        Он находится здесь уже полторы недели, здоровье медленно, но верно идет на поправку, а тишина этого района города не хочет отпускать. Так размеренно и спокойно он не жил никогда. Вечная суета, в основном беспочвенная, преследовала их с матерью все восемь лет их побега. Иногда Натаниэлю казалось, что Мэри сама создает эти волнения, не в силах вытерпеть тревожного ожидания. «Действия лучше тишины», — нередко, отмечала сама женщина.       Хотелось остаться тут навсегда. Обжиться, узаконить имя, жить, не пугаясь каждого шороха. Парень понимал, что это всего лишь несбыточная мечта. Далекая, как и звезды над его головой.       Прикасаться к кровавым деньгам в сумке он не хотел. Но нужно было питаться, особенно в его больном состоянии. Многие года жизни в бегах не прошли даром, и даже будучи в относительной безопасности Натаниэль не мог позволить себе наедаться вдоволь, оставаясь слегка голодным после каждого приема пищи.       Однако погода не щадила никого, осень неумолимо приближалась, забирая жалкие теплые деньки. Нужно было что-то делать. Пора было уходить, и, несмотря на желание остаться, Веснински печальным взглядом осматривает свой очередной временный дом, прощаясь. Он исчезнет в ночь, чтобы не попасться на глаза ещё большему народу. Пойдет пешком, затем попутка, около аэропорта соседнего города сделает документы на новое имя, перекрасится и улетит за границу.       План весьма нечеток, но у них с матерью никакого плана и вовсе не было. Имелась лишь цель: выжить. И этого оказалось достаточно для их убогих душ, желающих мерной мирской жизни.       Впрочем, у судьбы был другой сценарий. Громкий хлопок входной двери прерывает тишину заброшенного дома, а молниеносная реакция парня не заставляет себя ждать. Пока тяжелые шаги непреклонно приближались, ближайший шкаф оказался весьма подходящим вместилищем для худощавого парня. Руки действуют быстрее, нащупывая металл клинка. Дыхание редкое, но достаточное, чтобы голова не кружилась от недостатка воздуха.       — Выходи, — звук прекращается, заменяясь холодным тоном голоса, — я знаю, что ты тут.       И это делает, несомненно, хуже. Кто может о нем знать? Отец. Его любимый папочка, так жаждущий воссоединения семьи. Место внутри шкафа немного, но извернуться, не создав шума, возможно. Тоненькая щель между слегка приоткрытыми дверцами открывает возможность осмотреть, пока что, пустую часть комнаты.       — Стюарт Хэтфорд, знакомое имя? — вопрос был задан таким будничным тоном, словно ворвавшийся собирался пить чай в кругу семьи. Никакого напряга, волнения или страха. Даже излишняя самоуверенность куда-то исчезла.       — Молчишь… Итак, — мужчина делает еще пару шагов, попадая в поле зрения Веснински. Нож удобно лежит в руке, готовый забрать чью-то жизнь, — Натаниэль — красивое имя, данное безумным человеком, — парень ежится при этих словах, — я помогу тебе выжить, — в тоне ни капли сомнений, — если откажешься, то придется отдать тебя людям Натана.       Он был готов к чему-то подобному, но возможность выбора ошеломляла. Однако имя самого ненавистного человека в его жизни выбило из колеи оставшееся напускное спокойствие, вырывая из всё ещё простывших легких рваный выдох. До ужаса хотелось кашлять, першение в горле разрывало мягкие ткани, отчего глаза застилали слезы.       — Я не причиню тебе вреда, потому что хочу твоей жизни, — брюнет, а мужчина оказался именно брюнетом, да и больше парнем, чем мужчиной, безошибочно повернулся лицом к шкафу, примирительно поднимая руки, — давай поговорим? На твоих условиях.       Хэммик слегка хмурится, осознавая свою ошибку. Задумавшись, он влетел в дом без всяких мыслей, напрочь забыв о кроличьей натуре небезызвестного гостя. Николас боялся не успеть, поминутно получая сигналы о тревоге. Наблюдающий отчитывался о намерении Веснински уйти по тихому, в ночь, и о его весьма собранном состоянии.       — Отойди к стене, — приглушенный, сдавленный голос был еле различим сквозь дверцы его убежища, но неизвестный кивнул, выполняя просьбу.       — Я представлюсь, пожалуй, — наконец, голос подвластен напряженному сознанию, — Николас Эстебан Хэммик, представитель, на территорию которого ты ворвался, приведя за собой немаленький хвост, — Натаниэль поежлся, позволяя себе тихий кашель, — ты болен, — тут же отмечает брюнет.       — Это не столь важно, — излишне вежливо отвечает Веснински, открывая дверцы шкафа, — чего ты хочешь?       Было страшно. Такое случалось впервые, а матери, что подскажет верное решение, не было. Он хотел убежать, напасть, но слабость от страха уходила в ноги, не позволяя телу двигаться уверенно или четко. В такой ситуации его далеко не выигрышная ситуация была понятна даже глупцу. «Беги, даже если тебе отрежут ноги», — сказала бы Мэри, но женщины не было рядом, а юношеский, заболевший, ослабший и запуганный мозг видел в этом предложении лишь набор букв. «Не доверяй», — твердила мать, а Натаниэль внял первому попавшемуся человеку, что предлагал помощь. Это до ужаса абсурдно, но в моменте диалога парень был уверен в контроле над ситуацией. Глупость сего поступка дойдет до него потом.       — Разрушить трон Мориям, — будничным тоном отвечает брюнет, — от тебя нужна лишь проекция твоего существования. Если короче, то мне нужно, чтобы ты жил. А от папочки мы тебя скрыть сможем, не бойся.       Как же глупо. Ужасно неконструктивно, непродуманно, чересчур сымпровизировано. Николас мог ругать себя до бесконечности, но поделать уже ничего не мог. Ораторские способности, покинувшие его сейчас, в принципе никогда и не были с ним.       — Их невозможно свергнуть, — казалось, парень был полностью уверен в своих словах, — ты просто умрешь.       — Возможно, — кратко, но по делу.       — Что ты от меня хочешь? — Веснински все ещё стоял около шкафа, спиной к бывшему убежищу, а его собеседник облокотился спиной о стену.       — Останься со мной, — пожимает плечами, — так я смогу тебя защитить, — тут же поясняет свой ответ, — хочешь ты, или не хочешь, но рано или поздно эта сторона жизни тебя догонит. Ты — сын криминального авторитета, безумного убийцы. Причем единственный родственник. Тебя достанут из любой жопы мира, и окунут в то дерьмо, где плавает твой папаша с хозяином. Я научу тебя вести дела, а после разрушения империи Мориям ты с чистой душой займешься чем-нибудь мирным, очищая свою фамилию.       — Мне это не надо, — тут же качает головой Натаниэль, — не хочу быть связанным с чем-то подобным.       — Другого выхода нет, — сигарета появляется в руках Николаса, — ты не сможешь прожить и месяца, оставшись один. Признай уже, что без матери ты никудышный беглец. Если бы не я, то сидел бы ты у отца уже как недельку.       И это была чистая правда. Натан уже забрался на территорию Хэммика, но умелые ручки последнего спасли все дело. Мальчишка бежал один, но, как оказалось, мужчина не знал о потере своей жены. Пришлось выложить немалую сумму, подставить нескольких людей, приказать молчать паре десятков, а некоторым наоборот, развязать язык, чтобы несли околесицу. Эсти всегда умел плести незамысловатые, но действенные паутинки.       — Что? — Натаниэль непонимающе моргнул, чувствуя слабость и головокружение — болезнь брала своё, а восприимчивый к стрессу организм желал спокойствия.       — Тебе нужно поспать, выздороветь, и потом мы все обсудим, — Николас делает шаг вперед, подхватывая падающее тело, — в твоем случае спешить некуда. Я всегда успею сдать тебя в случае отказа, — но плывущее сознание собеседника теряет нить разговора, порываясь во тьму.