Двойная игра

      Север города пестрил разной степени развалившихся домов, но находились и пару приличных, вполне сносных для проживания. Именно такие дома были подготовлены к внезапным ситуациям, когда требуется временное жилище или просто напросто поспать. Они содержаться в чистоте, не проверяются правоохранительными органами по договоренности и, благодаря тишине всего штата, используются крайне редко.       Неподалеку от дома Николаса находились примерно три такие постройки. Для сдерживания беглого больного кролика парень выбрал самый близкий: всего в нескольких участках от своего. Внешне он походил на вполне жилой, используемый особняк, но на деле являлся недостроенным. Второй этаж здания, если можно так выразиться, был «голым». Некрашеные стены, торчащие провода, не работающее электричество, пол, местами в провалах, отсутствующий потолок, открывающий вид на внутреннее строение крыши. Однако первый этаж был намного пригляднее, работало отопление, и была горячая вода. Впрочем, стены тут тоже были не покрыты краской, но мебель и вполне уютная расстановка мелких предметов декора делали свое дело, отвлекая взгляд от недочетов.       Натаниэль не принимал лекарств, просто пролеживая на кровати все время. Это, по его мнению, было достаточным лечением для изнуренного годами бега организма, но огромного количества сна не хватало для полного выздоровления. Проще говоря, дела обстояли даже хуже: непонятно как, но парень находился в лихорадке все это время, а возможность никуда не сбегать давала ему иллюзию покоя, которую Веснински принимал за путь к полному излечению.       По хорошему парня необходимо было поместить в больницу, но это было невозможно: за ним охотился верный пес авторитетнейшего клана мафии, чей сын главы в скором времени отхапает неподалеку нехилую территорию. По сути своей, присутствие Веснински в этом мире само по себе несло опасность, но кто не рискует, тот не пьет шампанское. Примерно по такой логике Хэммик и взвалил на свои плечи одно единственное желание погибшего друга — свергнуть устоявшуюся верхушку в их иерархии.       Самого брюнета не волновала вся эта система управления преступным миром, схемы распространенного влияния или объем власти. Парень хотел лишь безопасной жизни для кузенов, но даже самый тихий штат во всем мире не смог обеспечить желанную степень защиты. А если сама жизнь подкидывает ему один лишь верный путь, то Николас просто напросто не может свернуть на кривую, побитую дорожку. Если судьба требует расширения его влияния, то Хэммик поставит перед близнецами весь мир на колени, даже если кузены не будут об этом знать.       Вейл настойчиво просил оставить его рядом с Натаниэлем, для присмотра и помощи, но Николас лишь отрицательно качал головой, скидывая звонок. Парня с пеленок учили держать нож в руке и с первого раза попадать в артерию, в это брюнет не сомневался, поэтому вывести из строя, если не сразу отправить на тот свет, только идущего на поправку хлипкого мальчишку Веснински будет в состоянии.       — Он же беглец, — Эсти стоял прямо над кроватью, где в лихорадке тяжело дышал объект их разговора, — Его будет напрягать абсолютно каждый человек, если единственной, кого он мог подпустить к себе, была мать. Оставь его одного, установи наружную слежку. Камеры или прослушку, вероятнее всего, он почувствует сразу. Не сдерживай его в четырех стенах, пускай погуляет, но из города не выпускай. И всё, ему просто нужно время подумать, — галлюцинация рукой смахивает разметавшиеся волосы больного, раздражаясь тому, что не может в действительности их смахнуть.       — Ему нужно принимать лекарство, а сам он этого делать не будет, уж точно, — Николас усмехается на раздражение своей второй личности, понимая здравость его мысли.       — Ну, тут уже ничего не поделаешь, — отходит, разводя руками в сторону, — в таком состоянии ему нужен будет человек, который отпоит его, а там предложим ему самостоятельно кушать все таблеточки, чтобы не запихивать силком. Главное создать иллюзию выбора, остальное само по накатанной пойдет.       Хэммик кивает в знак принятия этого плана действий. Солнце уже давно было высоко в небе, а с момента потери сознания Натаниэлем голова брюнета была забита лишь одним: что же ему делать дальше. Он выкинул кучу вариантом на подобии «привязать к кровати», «держать взаперти», «поместить следящий чип в кожу» и даже «забрать к себе домой». Последнее предложение вызывало тревогу и страх, потому что кто-то наподобие Веснински с легкостью причинит вред его семье, а Эндрю и вовсе не сможет расслабиться или уснуть.       Каждый план рассматривался детально, продумывался до мелочей, но в конечном итоге был отвергнут. Вейл в раздумьях не помогал, слепо утыкаясь в свое желание выйти из больницы к «свету божьему», как выражался сам парень. Предложение Эсти казалось вполне разумным и логичным. Нестабильная психика и незнание всех опасностей, что таит в себе отпрыск Натана, будут проще всего показываться именно в мнимой свободе. Оставалось найти подходящего человека с достаточным знаниями медицинского дела, чтобы приставить его к бессознательному, но даже так опасному подростку.       Доверить тайну такого масштаба мнимый Хэммик мог не каждому, а в голову приходил лишь один человек. Да, парень сам недавно отказывался от предложения оставить его рядом с больным, но если время их взаимодействия сократится до простого приема лекарств, то Николас мог позволить себе такой риск. Вейл всё же выберется из больницы, Натаниэль останется под ненавязчивым, кратковременным присмотром человека со знаниями, а сам Хэммик будет уверен в неразглашении этой информации.       Беспокойство за друга было слишком слабо перед доверием и легкой безысходностью. Другого, более надежного выбора, просто не могло быть.

***

      Усталость неприятно оттягивала затекшие ноги, а яркое Солнце било в глаза, привыкшие к темноте салона. Слишком громко, слишком пафосно и малоэффективно. Кого хотят обмануть эти склизкие змееподобные создания? На полном ли серьезе побочная ветвь относится к главной? Как они смеют так бездарно расходовать ресурсы, доверенные им с большой опасностью. Люди ужасно непостоянны, пугливы и вертки, а один порванный ошейник может повлечь за собой чудовищное количество проверок и средств, которые будут затрачены на откуп или отвод глаз.       Власть не длится вечно и имеет хлипкую основу. Сколь бы уверенны не были люди в твердой земле под ногами, все в этой жизни рано или поздно падет. Нет смысла кичится доверием к подчиненным, если со временем они, учуяв послабления в свою сторону, с легкостью ударят в спину. Впрочем, жизнь слишком скоротечна, а люди излишне поддаются коротким мгновениям радости и всевластия, чтобы задумываться о возможном предательстве или утрате этой самой власти легальными методами.       Суть в том, что рано или поздно всему наступает конец. И каков бы он ни был, вернуться вспять невозможно.       Вот и спокойные деньки с уверенностью в возможности заткнуть правоохранительные органы закончились, а на смену пришли недели тревожного ожидания и нервных попыток узнать курс новой верхушки исполнительной власти. Практически весь прошлый состав подконтрольных Мориямам шишек ушел на пенсию, кто-то, разоблаченный во взятках и пособничестве преступникам, был помещен в места отнюдь недалекие.       Сменился президент, за ним обновились абсолютно все ветви власти, оставив на своих местах лишь закоренелых консерваторов. Однако взгляды нового правительства не давали сто процентную уверенность в бывшей безнаказанности. Первоочередным шагом к восстановлению безопасности является налаживание связей с новым составом власти, чем и занят в настоящее время Кенго Морияма. Вслед за ним, чтобы укрепить пошатнувшиеся пьедесталы, тянулись и остальные кланы, подтверждая свое влияние на другие территории страны. И пока эта хрупкая ниточка договоренности не перерастет в веревку, низам следует сидеть тихо и не привлекать внимания.       Университет Эдгара Аллана. Гнездо. Всем известный замок Эвермор, который, в связи с популярностью в недавно появившемся спорте, был под более пристальными взглядами всего мира. И любые движки в неправильную сторону были заметны каждому, кто только имеет выход в Интернет.       И побочная ветвь, в прямом своем назначении обязанная быть опорой для основной ветви, смеет привлекать к себе излишнее внимание. Не спортом или иными достижениями, а довольно внушительным списком пострадавших участников.       Сам по себе спорт был достаточно опасным, чтобы зрители не удивлялись полученным травмам. Однако самая популярная и сильная команда в экси отличается паранормальным количеством жертв «обстоятельств».       И пока Кенго усмиряет возникшую бурю в защите клана, Ичиро обязан унять намечающиеся вихры с низов.       Хотелось отдохнуть после долгой поездки, но откладывать довольно неприятный разговор не хотелось. Брюнета не удивляла темнота коридоров или тишина всего общежития. Звук мерных шагов эхом разносился по всему этажу.       Ещё на входе, во время минутной заминки для привыкания глаз к темноте, Ичиро раздраженно отмахнулся от назойливого паренька, именуемого его братом. Отправив того восвояси, Морияма распустил всех встречающих его сотрудников, оставив только некоего Кевина Дэя. По полученной информации, зеленоглазый парень занимался подготовкой всех статистик, упорядочиванием личных дел всего состава команды, включая погибших и травмированных, а также, являясь заместителем капитана Воронов, имел четкое представление о реальных силах каждого игрока.       — Сколько, на данный момент, человек не могут приступить к тренировкам из-за травм? — внутреннее самолюбие не позволило бы терпеть пренебрежение к своей персоне и, поддавшись этому, Ичиро решил задать довольно простой вопрос, проверяя уровень подготовки Дэя.       — Тридцать четыре, — с готовностью отвечает Кевин, внутренне вздрагивая от леденящего тона, — двадцать пять не допущены в связи с переломанными костями разных конечностей, ещё девять находятся в лазарете с сильным повреждением мышц.       — Рико явно постарался, — и довольная ухмылка касается тонких губ.       Кевин Дэй, в притворной гордости и уверенности шагавший впереди, не в силах сдержать пробирающий до костей ужас от мимолетных воспоминаний, вздрогнул всем телом. Да, главная ветвь знала о количестве пострадавших, собственно говоря, поэтому они и приехали, но истинная причина этих травм не должна была дойти до их ушей. Тетсуджи обещал кишки ему выпустить, если Кевин хоть обмолвиться о внутренних нарушениях и жестокости. Парню было страшно. Казалось, что страх жил в нем всегда, временно притупляясь вдали от членов семьи Морияма, но держать лицо, притворяться верным и понимающим эту жестокость, не сметь выдать свои истинные чувства, жизнь учила его с детства. Но при этом не умоляла долгие часы истерик, панических атак от любого шороха или неверного движения, тревогу за напарника, ставшего любимой игрушкой самого жестокого человека во всей команде. Кевин Дэй был трусом, крысой, прячущейся за личиной статного, надменного заместителя капитана Воронов.       Наступившая тишина давила на игрока перед ним, и Ичиро упивался произведенным эффектом. На самом деле участие Рико во всех травмах было лишь догадкой в его собственной голове. Кенго было не важно, кто или как калечил его ресурсы, главным оставалось лишь устранение этого действа.       — Не оставишь нас одних? — они только подходили к двери кабинета, но Морияма нутром ощущал тревогу и страх Кевина, ловил его умоляющие взгляды и понимал, что парень будет только мешать.       Дорогой, элегантный ботинок утопает в мягком ворсе красного ковра, а его владелец расслаблено сидит на бордовом диване, ухмыляясь. Дядюшка так не вовремя посмел покинуть свой кабинет, заставляя Ичиро ждать. И кривившиеся в полуулыбке губы гостя не предвещали ничего хорошего.

***

      Казалось, что пустота и белизна палаты напитали юношу с головы до ног. Бледный, худой, с впалыми щеками и отстраненным, безжизненным взглядом. Вейл не вздрогнул, когда открылась дверь, не поднял глаза на вошедшего, продолжая сверлить взглядом тонкие запястья поверх больничного одеяла.       Было холодно. Он ощущал себя инородным телом в уравненной системе. Лишним. Спать становилось страшно, а удивленно поднятые брови и оглушающий выстрел преследовали его непрестанно. Вейл слышал шокированный вскрик и последующие за его выстрелом звуки пальбы. Помнит, как решил забыть об этом на время, не удосужившись даже отдать приказ о расчистке пляжа от трупов. Помнит, как тошнота заполняла его изнутри, вытесняя кровь из вен. Помнит, как ненависть поднималась с самых низов, а стальной голос Николаса твердил о его невиновности. Помнит, как восхищенно на него смотрели, упиваясь воспоминаниями о его молниеносных действий и ни капли сожаления в момент выстрела. Помнит, как от притворства сводило мышцы лица и хотелось провалиться в спасительную темноту, не прерываясь на то мгновение его первого убийства.       По началу есть не хотелось, боль от ранения отбивала все желание мало-мальски питаться. Потом Вейл был уверен, что не достоин еды, мысленно окунаясь в тот злополучный момент контроля эмоций над сознанием. Но голод делал только хуже, персонал больницы с жалостью оглядывал его тощую фигуру, а врач без конца ругался, кормя чуть ли не с ложечки. Из-за неосознанной забастовки Флэм пролежал в больницу вдвое больше, чем мог бы, но разум покидал его, стирая границы времени. Ему казалось, что он ел совсем недавно, когда окружающие твердили о прошедших двух днях.       Он больше не мог находиться в этой палате, где каждый уголок пропах влажным пляжным воздухом, смешанным с порохом. Но рациональная часть мозга подсказывала, что проблемой являлась сама по себе больница. Белые стены душили парня, приторно жалобные голоса рвали ушные перепонки, запах лекарств вызывал тошноту, а одиночество давило на худые плечи сильнее всего. Вейлу не хватало тех жалких часов связи с Хэммиком, но большего в его условиях добиться было невозможно.       Он умолял его забрать. С каждым днем усиливалось чувство того, что парень тонул. В воспоминаниях, шуме волн, перекатывании песка и оглушительного выстрела. Вода была красной, с трупом и его выпученными глазами, отчего-то беззубым ртом, как мантру повторяющим обвиняющие слова. «Ты убийца», — от безысходности хотелось вырезать на себе, чтобы каждый видел и знал его грех, чтобы кто-нибудь избавил от этих мыслей.       — Я заберу тебя прямо сейчас, вещи потом доставят, — Николас не знает, что делать, но прекрасно осведомлен о внутренних ощущениях друга.       — Ты правда думаешь, что об этом нужно просто забыть? — голос скрипучий, безжизненный, но до боли родной.       — Забыть и отпустить, — этот вопрос он слышал каждый раз, когда удавалось связаться с Вейлом, — ты не виноват в том, что Фикучи был полнейшим ублюдком, зеленоглазик, — в голосе не было того удушливого чувства жалости, лишь непоколебимая стена правоты.       — У меня мурашки от твоих слов, — признается Флэм, наконец, поднимая глаза на прибывшего гостя.       — Пора оживать, — легкая улыбка тронула уголки губ брюнета, — у меня для тебя пиздец важная миссия, — и вот улыбка уже не легкая.       — Посвятишь в детали, кэп? — блондин воскресает, приходя в движение.       Надо переодеться, взять то, что сможет унести ослабевшее тело и принять указания от председателя штата. Вейл знает, что он ужасен, непостоянен в своих эмоциях и ужасно вспыльчив, но осознание того, что Николас примет его любым, успокаивает. То едкое чувство уязвимости заменяется надежным предчувствием защиты, а мысли об одиночестве исчезают при виде живых искорок в карих глазах. Только Хэммик мог заставить в одночасье исчезнуть все мысли, оставляя легкость. Если Николас здесь, значит проблема решаема и он поможет.       — Так холодно, — озябшие руки не верят в свою свободу так же, как и их обладатель.       — Через пару дней осень начинается, — меланхолия, овладевшая его другом, начинала сходить, и Николас с живым интересом наблюдал за сменой пустоты в зеленых глазах на ностальгические нотки в голосе, — застегни кофту, пока не простыл.       Вейл лениво кивает, выполняя просьбу. Больничная одежда, изрядно поднадоевшая за время её носки, наконец, сменилась на простые синие джинсы и бесформенную кофту на застежке, закрывающую свободную однотонную белую футболку. Впрочем, в нынешнем физическом состоянии, почти вся одежда была парню велика.       — И что же я должен делать? — парочка уже шагала к выходу из ненавистного здания, — ты же отказался от моей помощи, — ни капли укора или издевки, лишь заинтересованность.       — Другого надежного выбора не было, — честно признается Николас, придерживая входную дверь, — а мои думы, так сказать, все о том же.       — Тот паренек? — вопрос, больше риторический, и Вейл не ждет ответа, — бомба замедленного действия, не иначе. Не знаешь, чего от него ожидать, а выкинуть может всё что угодно.       — Когда ты лежал в палате, то рвался к нему как ошалелый, — чуть иронично замечает брюнет, — уже не по нраву с ним якшаться?       — Прекращай, — раздраженно бросает Флэм, — просто бесит немного, — тут же смягчается, — несмотря на его не радужное детство он остался таким недальновидным, что аж дрожь берет. Столько бегать, скрываться, издеваться над организмом, чтобы потерять единственный щит и выяснить, что на самом деле не можешь ничего.       — Он всего лишь ребенок, — замечает Хэммик.       — С его жизнью он уже не должен быть ребенком, — тут же парирует блондин, — его с детства приучают к жестокости, а после мать вдалбливала осторожность и прочую хуйню, а парень лишь жалобно хвост поджимал, прячась за юбку. Да день его одиночества не прошел, как мы его нашли. Слепой котенок бы лучше от собак затарился, чем эта бедолага всеми искомая.       — Ты слишком к нему категоричен, — Николас уже заводит машину, выслушивая тираду друга.       — Я реалистичен, мать твою, — злобно отвечает Вейл, — если бы не Эсти, то висел бы он на крюку, как свинья зарезанная. Остаться таким близоруким придурком в его реалиях не ебанное чудо, а проблема даунистского мозга. Его сраные инстинкты самосохранения позволили бы прожить еще максимум пару дней, но Натан бы нашел его в ближайшем будущем.       — Но парень болен, его лихорадит, — не оставляет попытки оправдать излишне заметные следы, оставшиеся от Натаниэля при жалкой попытке скрыться незамеченным.       — Как думаешь, сколько раз Мэри позволяла себе послабления из-за недомоганий? — мимолетный гнев начал спадать, — она со смертельной раной пыталась уйти как можно дальше, оставшись незамеченной, Ники. Он просто напросто погряз в жалости к себе любимому, не удосужившись научиться как следует прикрывать собственную жопу. Сверни к часовне.       — Откуда ты уже знаешь про часовню, — усмехается брюнет.       После полых дней, лишенных даже выхода эмоций, подобный взрыв друга лишь вызывал улыбку. Флэм просто сорвался на первом попавшемся человеке, хотя его доводы не лишены смысла. И, вероятнее всего, Вейл вышел из состояния жалости к себе, сменив угнетение на ненависть. Парень злился на себя за совершенное, а после и на то, что позволил чувствам затопить реальность.       Мятеж низов оставил за собой немыслимое количество трупов, как среди воюющих сторон, так и среди мирных граждан. Во всем штате объявлена скорбная неделя, а каждый задетый город создавал место, куда могли прийти неравнодушные люди. Эсти, не любящий открытых пустых мероприятий, решил увековечить память о недавнем событии. Часовня, ставшая неким оплотом помощи пострадавшим, была возведена в кратчайшие сроки и утопала в гвоздиках, венках и детских игрушках. На восточной стороне города притаилось кладбище, скрываемое лесистым участком, но изрядно пополнившись, свежие могилы выглядывали из-за стволов деревьев. Неподалеку, в черте крайней улицы, стоял недавно отстроенное белокаменное здание со шпилем и массивным, витиевато украшенным колоколом, отбивающие каждый час закономерно увеличивающимся количеством ударов. В полночь набранное число обнулялось, отбивая свою крайнюю отметку в 24 удара.       — Кто ж о ней не знает сейчас, — позолоченный крест виднелся из-за крыш одноэтажных домов, приковывая внимание, — есть ли шанс на прощение за убийство?       — Есть, — невозмутимо отвечает, включая магнитолу, — а если и нет, то считаешь меня чудовищем? Ведь я убивал, зеленоглазик. И раньше тебя начал, знаешь же. И особо не загонялся по этому поводу, потому что тоже чудовище убил.       Флэм притих, испуганно покосившись на друга. А ведь и правда, как себя чувствует Хэммик, выслушивая все домысли блондина по поводу убийц? Тот, естественно, корит себя, не принимая во внимание далеко не святое прошлое и настоящее Николаса.       — Не парься, не обижаюсь, — тут же успокаивает, — Просто пойми, что ты не виноват. Не было у этого петуха будущего, всех предводителей восставших Прат лично по частям разобрал.       — Что с тем парнем? — на данный момент Вейл не готов к таким разговорам, переводя тему, — ты говорил, его лихорадит.       Шины шуршат об асфальт, замедляя свой бег. Машина останавливается на обочине перед возвышающейся часовней, чуть ли не заваленной со всех сторон траурными лентами, надписями, фотографиями, цветами и мало-мальски вещами в память погибших. Парни выходят, медленно шагая к входу с деревянными, с виду позолоченными дверьми, орнамент которых повторяет витки на колоколе.       — Его с пляжа хуевило, походу дела, — начинает свой рассказ Николас, прикуривая сигареты, отдавая одну Вейлу, — засветился где только мог, — хмыкнул, вспоминая недавнюю тираду друга, — доехал на машине до нашего городка скромненького, переночевал там же. Боже, сколько минут смеха мне стоило уговорить полицию не забирать в отдел паренька на явно краденой машине, пока тот дрых внутри, ничего не подозревая, — легким движением скидывает пепел с кончика, — очнувшись, драпанул на север, залег в одном из наших старых убежищ. Дом чересчур аварийный, мы его и оставили просто, мебель там была, даже электричество работало. Не знаю, заметил ли он такой радушный прием, — останавливаются перед крыльцом, чтобы договорить и докурить, — я дал ему время, да и не до него было, но Натаниэль залег на дно. Вернее, потерялся в закоулках смысла его дальнейшего существования, и непомерно много спал. Походу дела, он даже не замечал своего состояния, потому что в какой-то момент решил продолжить бег. Пришлось бросать все дела и срочненько ретироваться к нему. Запуганный, с лихорадкой в шкаф залез, да ещё и думал, что сможет отбиться…       — Погоди, ты что, сам к нему пошел? — перебил его блондин.       — Надо было проветриться, да и так проще было, — ничуть не смутившись, рапортует виновный, — короче, мы не то чтобы договорились… Лично по моему мнению, он куда-нибудь драпанет в скором времени.       — Как он с тобой пошел тогда? — недоумевает.       — А он и не пошел, — пожимает плечами, — потерял сознание. Мой визит очень сильно его напугал, наверное, вот и отключился. Я его неподалеку от себя разместил, в один из запасных домиков, сейчас лежит под наблюдением.       — От меня что требуется? — Флэм брезгливо смотрит на сигарету в руке. Не заметив, парень скурил половину, и только после обнаружил, что палочка без кнопки, — Ник, ты ебанный садист, мог мне и мои дать.       — Делать мне нечего, прикуривать из разных пачек, — усмехается Хэммик. Привычка Вейла выкуривать треть сигареты, а после нажимать на кнопочку для вкуса, всегда его умиляла, — ты все равно уже больше скурил, — уворачивается от шутливого удара, — болеет наш дурачок, а добровольно лечиться вряд ли захочет.       — Предлагаешь мне побыть мамочкой? — приподнимает бровь в удивлении.       — Не все время, — оправдывается брюнет, — просто будешь приходить, запихивать в него лекарства и уходить. Ничего более. Ты — самый лучший вариант.       — Секретность и все дела, в курсе.       Оба окурка летят на землю, угасая. Парни синхронно начинают движение, заходя в здание. Дряхлый старичок, подскочив со стула, засеменил к прибывшим гостям. Полы укрыты коврами, стены увешаны ликами святых, иных икон и подобием мозаик. Посередине крайней стены установлен алтарь. Впрочем, несмотря на все величие внешнего и внутреннего вида часовни, Хэммик не обращал особого внимания на все потуги сделать его пристанищем заблудших душ. Парню было мерзко находиться здесь и карие глаза не видели той красоты, что представлялась всем.       Вейл удивленно вздохнул, осматриваясь. Стены, внутри деревянные, были обвешаны разного рода иконами, но строгие каноны иконописи соблюдались абсолютно в каждом рисунке. На первый взгляд все казалось обычным, но едва различимый витиеватый орнамент украшал не только дверь и колокол, но и все внутренние поверхности постройки. Ковры на полу придавали внутреннему убранству уютность и органичность, на столе вдоль стены выложены духовные книги потрепанные временем, а алтарь казался выполненным из золота. Небольшие окна под потолком были исполнены в мозаичном стиле, рисунком напоминающие иконы, а пробивающийся сквозь них свет окрашивался в присущие стеклышкам цвета.       Николас отмечает восхищение в зеленых глазах, но внутреннее неудобство заглушает все мысли. Он чувствует себя запертым, грязным, избитым и мурашки бегут по телу, выплясывая свои, невидимые никому, движения танца. Дышать становилось все труднее, а лепет обитателя этого места отзывался белым шумом. Картинка перед глазами мутнеет, медленно окрашиваясь в серый, до боли ненавистный парню, цвет. Хочется кричать, остановить это безумие, но настойчивые пятна воспоминаний рвутся наружу. Ему больно. Ребра ноют, острые иглы пронзают бок, колени подгибаются от навалившейся тяжести. Что-то сковывает легкие, вырывая надломленный выдох, заставляя жмурить глаза и отгонять все призраки прошлого. «Этого нет!» — твердит разум, но сознание тонет в море крови и безумия.       — ..ас, — кто тормошил парня за плечо, вырывая из кошмара, — Николас, — взволнованный, очень знакомый голос пробивает звенящую стену глухоты, возвращая сознание на место.       — Я, — осипший звук едва слышим, — подожду тебя снаружи, — брюнет, не дожидаясь ответа, выходит на улицу.       Сигарета тут же зажигается, пуская в легкие едкий дым. Было горько, но отнюдь не из-за никотиновой палочки в руках.

***

       «… и просто уехал! Бросил меня там с пакетами и Эндрю, который даже в дом не зашел, пока я все разгребал!!       Уже обед почти, а Ники все нет, на звонки не отвечает, Эндрю не говорит, где он, а я тут волнуйся за него! Не хочет, ну и не надо. Да и кто волнуется то? Нужен он мне больно!       Просто без него как-то пусто в доме, и все.       Я без ума от вещей, кстати. (Мы заезжали не только за продуктами)       Накупил непозволительно много канцелярии, тетрадок разных размеров, даже альбом взял. Представляешь, этот остолоп не знал, что в школе есть дресс-код! Хотя, там просто школьная форма, которую надо носить каждый день, да-да.       Ники купил нам по два комплекта… Кажется, мы тратим слишком много денег, а ведь из-за них Николас дома не ночует, считай. Хотя в последнее время он из дома почти не вылезал, но это однозначно как-то связано с тем ужасом, что произошел. Может, клуб сильно пострадал, поэтому дома сидел?       Надо уменьшить траты, и поговорить, наконец, об университете. Чем дольше тяну, тем хуже.       Николас Эстебан Хэммик. Оплачивает все счета, покупает продукты и вещи, даже оставляет карманные, но для этого загоняется на работе.       И вообще, у него раздвоение личности, а он молчал! До сих пор не могу поверить…»        «Итак, дорогой дневник, наступил следующий день, а брюнетистая жопа все еще не выходила на связь. Эндрю снова оккупировал гостиную, никуда меня не выпускает, в целом игнорирует.       От нечего дела решил заняться уборкой. Всю комнату выскоблил, перебрал шкаф пересчитал записки (их уже 46), повторил конспекты, которые летом написал. Сел за справочник, дальше разбирать анатомию.       В человеке столько много костей (206-208), и можно нанести ужасно много ран, а организм продолжит жить. Не понимаю, зачем природа наградила нас нервными окончаниями. Боль ужасна, не хочется её чувствовать.       Эндрю, кажется, даже не задумывается об университете… И вообще, плевать мне на него, я пойду туда, куда захочу!       Хотя просмотрев все университеты поблизости, я решил поговорить об этом с Ники. Он как минимум мой опекун, и, надеюсь, знает больше о них.       Кстати, ему же 18. Он не собирается поступать дальше? У него вообще образование есть?..»

***

      Ему было невыносимо больно. Казалось, что внутренние органы хотели выдолбить в горло, но при этом рот надежно закрыт кляпом. «Чтоб не создавал лишнего шума. Ты же любишь пошуметь, да, Жанчик?». Голое, замерзшее тело вздрагивает от ужаса. «Он не остановиться на избиениях и потешательствах», — понимает француз.       Ему было невыносимо больно. Предплечье руки пылало от взрывающихся внутри фейерверков. Синяя по краям и глубоко фиолетовая, гематома быстро разливалась в области перелома. Спину холодил ледяной пол, а из глаз текли обжигающие слезы. Жан боялся за свою жизнь.       Ему было невыносимо больно. Мышцы живота сводило от голодных судорог, но тошнота уверенно продвигалась вверх. Сломанные ребра украшены ночным звездным небом, а кости грозят пробить одно из легких. А может и сразу два. Жан сопротивлялся, когда его схватили, но слишком быстро погрузился в темноту. Тупая, ноющая боль в районе шеи превращалась в острое, разрезающее кожу лезвие при малейшей попытке повернуть голову. Впрочем, держать её в статичном положении не удавалось.       Ему было невыносимо больно. Липкая, когда-то горячая кровь слепила запутанные кудрявые черные волосы. Вкусовые рецепторы пестрили жгучими, неприятными ощущениями и ярко выраженным привкусом железа. Правая рука продолжает терять субстанцию вен, окрашивая пол вокруг густым бордовым цветом.       Ему было невыносимо больно. Жан натыкается взглядом на черные омуты наслаждения. Ему нравится, как же ему нравится. Он в восторге, восхищен и неимоверно жесток. Ему плевать на жизнь жалкого мусора, корчившегося подле его ног от боли. Они одни и это непривычно. Что-то новое, неизвестное, но однозначно опасное.       Им всего по пятнадцать, но Жан лучше всего знает, что делать ставку на возраст бессмысленно.       Рико ехидно ухмыляется, облизывая нижнюю губу в предвкушении. Рука тянется к карману, и экран освещает темную комнату, в которую бессознательного Моро притащили и оставили с самым страшным его кошмаром. Помещение пустое. Четыре глухих стены с дверью и ледяным полом.       Жан чувствует обжигающую резкую боль в сломанном левом предплечье и инстинктивно распахивает глаза, даже не обратив внимание на то, что в какой-то момент он их закрыл. Спортивный кроссовок не хочет исчезать, причиняя всё большую боль. От неожиданности задушенный хрип вырывается из горла, не перерастая в дикий крик только благодаря кляпу. Нога тут же исчезает, принося сильный удар в живот, от которого парень скручивается в позу эмбриона, но тут же получает по пояснице.       — Лежи смирно, — приказ, въедающийся в кожу.       Он не посмеет ослушаться, и Рико упивается своей властью над ним. Ему до онемевших пальцев рук нравится все происходящее и то, что произойдет в скором будущем. Он уже отправил приглашение, а значит веселье не оставит его надолго.       Словно в подтверждение этих мыслей, тишина, прерываемая только хрипами Жана, исчезла в робком стуке и еле слышимом вопросе. На который брюнет отвечает согласием, а француз ежится от картины, предстающей его глазам.       Трое ребят затаскивают безвольное тело Кевина, и крупная дрожь пробивает избито тело. Неужели его ждет то же самое, что и Моро? Нет, только не Дэя. За что они так с ним?       Но первые панические нотки топятся в понимании, что парень здесь не по этой причине. Пришедшие принесли с собой два стула, на один из которых старательно и педантично закрепляли бессознательную тушу. «Тогда зачем он здесь?», — мимолетно проносится в голове.       Жану невыносимо больно. Привыкший к издевательствам, разум знакомо отключался, оставляя место холодной апатии. Уловив на грани сознания, что его напарнику не угрожают, хотелось раствориться в воздухе. Не дышать, не думать, не существовать. Отключиться от тела и сознания, увязнуть в пространстве невесомыми очертаниями. Не видеть, не слышать, не чувствовать, погрузиться в пустоту и никогда не возвращаться.       — Открой глаза, Жанчик, — елейный, чуть ли не ласковый голос Джонсона раздается прямо над ухом, но француз игнорирует просьбу. Он так устал, что напрягать мышцы не хотелось.       Рико задумчиво хмурится, вглядываясь в расслаблявшееся лицо своей игрушки. Даже его тотальный эгоизм позволил разглядеть перемены в Жане. Тот медленно угасал, переставал реагировать на все игры, стал часто отключаться, а пустота в серых глазах бесила. Моро должен был кричать, извиваться и молить о прощении, плакать на грани слышимости и срывать голос от безысходности, но с каждым разом парень был лишь тише, не подвижнее и безразличнее.       Ричард, один из игроков основного состава команды и частый компаньон в играх Рико, гулко рыкнув, со всей силы впечатывает в лицо жертвы ботинок, а Моро лишь потуплено открывает глаза, находя взглядом Кевина. И Морияма светится от озарения и гениальности своей идеи.       — Меняем сценарий, — довольно сообщает тот, кивая головой в сторону новоприбывшей жертвы.       План был прост: капитан Воронов хотел видеть ужас в зеленых глазах, слышать мольбы пощадить напарника, наслаждаться отчаянием своего заместителя. Дэй заслуживал этого сполна. Наглая крыса посмела приблизиться к его брату, забрать все внимание на себя и, по-видимому, опозорить самого Рико. Иначе как объяснить тотальный холод и невнятную угрозу со стороны Ичиро.       Но это переживание в серых глазах перебило всё желание отомстить Кевину через Моро. Раз его любимая игрушка начинала ломаться, то её необходимо встряхнуть.       Джонсон понятливо дергается в правильную сторону, а Жан переводит полные ужаса глаза на Рико. И последний ухмыляется, подтверждая промелькнувшую в серых глазах догадку..       — Нет, пожалуйста, — едва слышно, — только не его… — голос не слушается, и парень заходится кашлем.       — Предпочтешь снова подставить свою жопу? — вопрос скорее риторический, поэтому Морияма продолжает, — знаешь, ему будет совсем не лишним преподнести урок, — едкая ухмылка кривит всегда безупречное лицо.       Жан нервно дергается, пытаясь уйти от рук Ричарда. Тот лишь сильнее сжимает поврежденное предплечье, усаживая неподатливое тело на стул, фиксируя конечности. Француз неотрывно смотрит в глаза своему кошмара, ища хотя бы искорку шутки. Он готов понести наказание, готов к побоям, наркотикам и групповым изнасилованиям, ставшим такими частыми в последнее время. Готов разорваться на кусочки, лишь бы не трогали Дэя.       Кевин стал ему братом. Они вместе ели, спали в одно время, жили в одной комнате, стояли в паре, успокаивали друг друга после кошмаров или во время панических атак. Сильные, натренированные руки напарника всегда надежно поддерживали, помогая банально стоять на ногах. Брюнет пропускал жалкие часы сна, латая израненное, побитое и порезанное тело Жана.       Это не было благородностью, любовью или привязанностью. Моро просто не хотел, чтобы кто-нибудь кроме него ощущал всю злость и уверенность в безнаказанности Рико.       Сил не было, но француз все равно пытался вырваться, кричал остановиться и бился чуть ли не в истерике, без возможности стереть выступившие слезы. Морияма упивался этими моментом, всматривался в лицо любимой игрушки, отпечатывая картинку в своей голове. Одно его слово, жест, решение и все прекратиться, успокоится и исчезнет. Но тишина навлекала ещё свежее воспоминание о долгожданной встрече с братом, и внутренности сводило от желания убить, расчленить и закопать человека, посмевшего забрать внимание Ичиро на себя.       Одежду не жалели, рвали прямо так, не удосуживаясь даже подложить что-то под тело. «Пол ледяной», — мурашки табунами бегут по Жану, а нарастающее отчаяние заставляет молить о прекращении этих мук.       Длинный ресницы подрагивают, наконец открывая зеленым глазам картину мира, непонимание и тяжесть в голове не дают мыслить здраво, но взгляд безошибочно натыкается на виновника всего действа и одну из его жертв, намертво привязанного к стулу. Громкие вопли режут слух, смешки слышатся чересчур близко, конечности едва ощущаются от холода, но подозрение настойчиво разгоняет туман в голове.        «Нам пиздец», — отчетливо читается в глазах Кевина, а Моро, обративший внимание на легкое копошение, лишь кивает. Он бессилен, но не оставит попыток остановить это безумие, пока Морияма будет наслаждаться представлением.       Тело бросает в крупную дрожь, понимание неизбежности бьёт набатом в голове, а его мучитель довольно щурится, восторгаясь первыми результатами своих решений.       Ричард отскакивает, со сдавленным вскриком притягивая руку к своей груди, Кевин ошеломленно переводит на него взгляд, чувствуя едкий привкус железа. Морияма посмеивается, не отводя глаз.       Тело, инстинктивно желая защититься, поддалось вперед, цепко удерживая кисть в захвате челюстей, прокусывая грубую кожу, оставляя свой след. До головы медленно начинают доходить и результат действия, и само это действие. А его последствие действительно настигает разум, взрываясь нестерпимой болью в грудной клетке. Его рот, нервно хватающий воздух, оказался заткнут кляпом, который недавно, Дэй уверен, был на Жане.       Кевин, осознавший реальное положение дел, во все глаза уставился на Джонсона, торопливо стягивающего штаны. Его изнасилуют. Его. Заместителя капитана Воронов. Кевина Дэя. Лучшего нападающего в команде, а значит и во всей стране.       Судорога свела щиколотку, и Дэй рефлекторно подтягивает её к себе. Ему больно, страшно, просто невыносимо. Боже, лучше бы его убили. Как до этого дошло? Что он сделал? Ничего, и плывущий разум это понимал. Не зря разум кричал не попадаться Рико на глаза.       Он хочет кричать, но рот закрыт. Он хочет отбиваться, но тело прижато к полу. Он хочет свести ноги в жалкой попытке защититься, но настойчивые сильные руки лишают его даже этого.       Жан что-то кричит на фоне, но картинка перед глазами дергается, уплывает всё стремительней. Крики, шум и возня погребены под толстым слоем воды и последнее, на чем смог сфокусироваться мажущий взгляд — испуганное и озадаченное лицо Рико Мориямы.       — Он так умрет, — вопил Моро, изо всех сил пытаясь вырваться из креплений.       Шаткое сознание Кевина погружалось в панику при упоминании капитана Воронов. Руки тряслись от набегающих мурашек, рот характерно хватал воздух, тело порывалось то сбежать, то остаться на месте и всё это — реакция на малейшее негодование в угольных глазах. Дэй просыпается с немыми воплями, забивается в угол и рыдает до изнеможения и обезвоживания. Он не слышит ничего, шарахается от рук, голоса и помощи. Боится засыпать, вновь и вновь видя одну и ту же сцену во сне. Жан не знал какую, но видя её влияние на напарника, стремление расспрашивать отпадало.       — Он никогда не делал с тобой подобного, так почему ты… — непонимающе бормотал Моро, помогая слабому телу подняться с пола.       — Зато делал с тобой, — шептал в ответ Кевин, хватаясь за протянутую руку.       Он видел начало, процесс и результат, слышал крики, мольбы о помощи и конце, всхлипы и невнятное бормотание, не имел возможности помочь, но ни за что бы не согласился оказаться на месте Моро. Однако и того, что выпадало на его долю, Дэю хватало с головой, чтобы погрузиться в пучину нескончаемого страха и бесконечного притворства. Никто не должен знать. Никто не должен заметить.       Но сейчас все это забывалось, а взгляд серых глаз цеплялся лишь за конвульсивно дергающееся тело напарника, чуть ли не выкатывающимся из орбит глаза и булькающие звуки, не перерастающие в крик только из-за кляпа. На уголках рта стремительно скапливается пена, кровь льётся из носа, окрашивая её в бордовый, а Джонсон смешно пытается натянуть штаны. Хочется смеяться от абсурдности, рыдать от страха и убить каждого, кто в этом виноват.       Жан не знает. Он и не думает. Некогда. Перед глазами лишь явно умирающее тело друга, бьющееся и извивающееся на полу.

***

      Вейл не торопиться выходить из этого Ада, а пачка сигарет неумолимо кончается, пробуждая раздражение. Это часовня поразительно схожа с церквушкой из детства, погружая разум в воспоминания.       Николас не хочет об этом думать, мотает головой, часто моргает, чтобы отогнать наваждение и нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Флэм излишне терпим, добр и жалостлив. Брюнет может понять сострадание к невинным жертвам, но жалеть тех, кто и развязал эту бойню… Убиваться по человеку, который сам хотел тебя застрелить, но ты оказался быстрее, как минимум глупо.       Хэммик не понимал. Вот хоть убей, не понимал логику друга, но безоговорочно поддерживал его разваливающуюся душу. У них разный темперамент, разное видение мира и отношение к людям, но одна жизнь, одно прошлое и одно будущее. И только смерть разлучит их.       — Ник! — Флэм озадаченно хмурится, тряся худые плечи, — Ты здесь вообще? — напряженно спрашивает, замечая отблеск узнавания.       Холодный металл вдавливается в ребро и блондин коротко вдыхает. Он и не подумал, что мог напугать друга тем, что пытается вернуть его с небес на землю. Страха не было, скорее жгучее волнение заполняло сердце, топя недовольство.       — Прости, задумался, — рука тут же прячет нож, который мгновение назад оказался прижатым к ребрам собеседника, — ты уже все?       Вейл кивает, направляясь к машине. Николас не замечал его, не слышал и не откликался даже на прикосновения, лишь раздраженно шепча что-то о том, как же «зеленоглазик долго». Словно парень был призраком, пустышкой, невесомым воздухом вокруг.       — Почему именно Натаниэль? — решает перевести тему, зная нелюбовь Хэммика делиться проблемами в момент их появления, — беглец, не имеющий никакой поддержки. Даже со смертью отца он вряд ли сможет взять в руки всех подчиненных. Они не будут его уважать.       Флэм давно усвоил этот урок. В моменте проблемы брюнет ни за что ей не поделится, будет упираться до конца и в итоге сбежит, оставляя после себя безответные вопросы. Он поделиться позже, чуть погодя, когда будет поздно предпринимать что-либо основательное, довольствуясь лишь разгребанием появившихся проблем.       — Верно, — с легкостью принимает правила игры Николас, облегченно выдыхая — объясняться не хотелось, — нам нужна лишь иллюзия его величия. Я не поставлю юнца на пост безумца, зеленоглазик. Необходима лишь его фамилия как залог того, что у нас есть козырь в виде сыночка сумасшедшего психа. Ты сам слышал, многие считают его копией папаши, думают, что Натаниэль просто хорошо это скрывает. Да и его весьма успешный продолжительный побег добавляет в их глазах веса этим слухам.       — Но он бегал только благодаря матери, — растерянно замечает Вейл.       Люди что, настолько глупы? Как кто-то из их мира мог соображать так поверхностно?       — Их это не волнует, — тут же отмахивается Хэммик, — чем больше преимуществ, пусть даже пустых и лживых, тем нам же проще. Пускай думают, что дело Веснински продолжит его сын, так склонить их на нашу сторону будет намного легче.       — Как у тебя все просто, а если не сработает? — они уже подошли к машине и одно нажатие брелок открывает им доступ в салон.       — И хуй с ним, — пожимает плечами, — будет слишком мешать — уберем, не будет — оставим. Натан в любом случае умрет, если мы победим, так что смерть Натаниэля в случае его успешной пропажи под вопросом, — безразличие сквозило между строк, подтверждая слова.       — Занимаешься благотворительностью? — усмехается Вейл.       Автомобиль трогается с места, набирая скорость.       — Думаю о выгоде, — поправляет брюнет, — он будет должен мне за свою жизнь, а дядя у него далеко не последний человек.

***

      Яркий свет больно бьёт в закрытые глаза. Воздух не запыленный, теплое одеяло надежно придавливает ослабшее тело к постели, но что-то явно не сходится.        «Слишком свободно телу», — невзначай отмечает воспаленный после долгого сна разум, ввергаясь в панику.       Где он? Почему укрыт? Почему так тепло? Почему так тихо? Почему он ещё жив? Почему на теле нет привычных подстраховок? Парень срывается с кровати, больно ударяясь о тумбочку. Но это неважно. Он в одних трусах, совсем голый и без маломальского оружия. Где сумка? Глаза, очевидно, не хотят видеть ничего кроме необходимого, взгляд не желает цепляться за интерьер, невольно разыскивая лишь одну вещь.       Парень всё ещё никого не видит, не чувствует и не слышит, но расслабляться себе не позволяет. У него нет оружия, вещей, документов, денег… Ничего нет, как и шанса спастись. Отец найдет его, поймает, убьёт. А может, именно он и решил так неординарно встретить сына? Дать мнимый шанс на жизнь, глупую надежду на дальнейшее существование, а потом пресечь все на корню, когда наиграется. Это же так весело — смотреть, как добыча мечется по клетке, стараясь избежать своего жалкого конца. А после Веснински старший не поскупится на время личной встречи, запечатывая в памяти последние эмоции на лице горячо любимого сыночка. Если к тому времени от его лица останется хоть что-то.       Тело передергивает, все инстинкты кричат бежать, спасаться, делать хот что-нибудь. Паника все же топит остатки разума, заставляя Натаниэля в порыве отчаяния распахнуть каждую дверцу, которая обнаружилась в довольно обширной комнате. Ничего. Пустота.       Заглянуть под кровать, тумбочку, шкаф, разворошить кровать, раскидать подушки с кресла и небольшого диванчика, проверить каждый шов, и, тяжело дыша, обессилено упасть на пол. Он пропал. Окончательно и бесповоротно. Ни денег, ни шанса на связь с кем-нибудь, ни малейшего варианта помощи.       Апатия затапливает разум, отгоняя панику. Разве Натаниэль уже не понял, что умрет? Спастись от гнета отца невозможно, и где-то в глубине души он знал это с самого начала. Привитые матерью привычки заставляли его бежать дальше, спасаться, хвататься за любую веревку, лишь бы остаться в живых.       Это однозначно его место будущей казни. Сомнений по поводу его ближайшей кончины не осталось. Явно папаша постарался, в насмешку позволяя сыну насладиться яркими эмоциями ужаса от понимания. «Место казни изменить нельзя», — однажды услышал парень, чуть ли не задыхаясь в пыльном шкафу. Тогда, маленький и глупый, он правда верил, что сможет спрятаться от Натана, избежать боли хотя бы раз.       Место казни изменить нельзя. Возможно, тогда отец был прав. Ирония всего происходящего вызвала вымученную улыбку. Надо же знать, где именно ты провел свою последнюю ночь? Оценить старания Натана, напоследок приняв его корыстную милость?       Теперь взгляд скользит по комнате медленно, рассматривая каждую, даже незначительную деталь. Ничего выделяющегося не было. Обычная, явно дубовая, тумбочка, такие же шкаф с кроватью, изумрудное постельное белье и подобного оттенка кресло с диванчиком.       Картины на стенах, милые зверушки на подоконнике и полу, разбросанные его собственными руками. Потертая сумка, стопки книг и явно ручная вышивка на тумбочке… Потертая сумка?       Парень снова подскакивает, с трудом удерживаясь на ногах. Головокружение от резких движений вызывало тошноту в купе с темнотой и резкой болью в висках.       И правда. Его сумка. Та, которую он так старательно искал, перерыв всю комнату. Рядом стояла, на видном месте. Но радость не была безграничной.       Руки привычно перебирают все содержимое находки, а мозг улавливает весомые недостающие. В сумке только вещи и глупая записка.

С добрым утречком, соня! Ничего не бойся и спокойно дочитай до конца. Никто не собирается тебе вредить. Я не уверен, что ты помнишь наш последний разговор, поэтому краткая суть: ты согласился на мою помощь в сокрытии от Натана. Почти безвозмездно кстати! Мне нужна лишь протекция твоей фамилии, после того, как Натан закономерно сляжет в сырую землю :) Ты болен, и даже если чувствуешь себя хорошо, все равно не рыпайся лишний раз. Твой организм сильно истощен. Мы раздели тебя, потому что врач проводил полный осмотр. Не хотелось бы, чтоб ты умер, не приходя в сознание! Я приду вечером с другом. Тебе нужно лечение, он лишь будет следить за тем, чтобы ты принимал лекарства, ничего более. Поживешь пока в этой скромной обители. И лучше ляг обратно в кровать, не нагружай тело лишний раз! P.S. Возможно ты чувствуешь себя очень неуютно. Прости, пришлось забрать все важное из твоей сумки, но я обязательно верну. На всякий случай в сумке лежит один ножичек из твоей многочисленной коллекции (я был удивлен), но не делай глупостей. P.S.S. Дверь справа по коридору — кухня. В холодильнике минимум продуктов, газ в доме есть. Если нет сил и желания готовить, то там же есть и готовая еда, только кипятком залить. Я не стал оставлять кого-то в доме, чтобы приготовили, потому что не хотел будить тебя раньше времени. Поешь, твоему организму это надо. Николас Эстебан Хэммик, твой спаситель^^

      Наступившую тишину прервал громкий, истеричный смех. Чувства, вызванные этим клочком бумаги, были ужасно смешаны, но одно было предельно ясно — полнейший ужас. У него отобрали всё, оставив лишь одежду и нож. Забрали с потрохами и издеваются.        «Просто так не возьмёте», — продолжает давиться смехом. Помощь в сокрытии от отца? Какая глупость. Несусветная. Разве Натана возможно убить? Это просто до ужаса смешно. И печально, что кто-то действительно может верить в подобное.       Нужно было одеться, чем парень и занялся. Итак, у него есть нож и одна единственная попытка сбежать. Сейчас он буквально остался ни с чем, но существовать в таких условиях возможно. Если будет совсем невыносимо — позвонит людям Стюарта, своего дяди, номер которых знает наизусть с малых лет.       Когда потертые, местами с дырками, синие джинсы были натянуты, испещренный шрамами торс надежно прикрыт коричневой старой футболкой, а разваливающиеся кеды, наконец, заняли свое место, Натаниэль выдохнул.       Его явно не оставили одного, и только сейчас он уловил это жгучее ощущение чужого взгляда. Кто-то наблюдал за ним, жадно следя за каждым движением. Один нож. Но умея управляться с ним, можно достичь многого. Ну, стоит заметить, что парень болен, и в большинстве своем просто уповает наудачу. А в противном случае — не сдастся живым. Чтобы этот клоун не сочинял, спастись от Натана невозможно. Кому как не ему, сыну этого безумца, знать об этом лучше всего?       Коридор утопал в полумраке, освещенный только окном в дальнем конце по правую сторону. Влево он вел только в одну дверь, причем явно входную. Подсознательно Натаниэль понимал всю глупость попытки, но мать бы его похвалила. «Беги, даже если оторвали ноги, отбивайся, даже если нет рук».       Короткий взгляд за плечо, обратно в комнату, напоследок. Окно открывает прекрасный вид на дерево, ветки которого качнуло от резкого порыва ветра, а пожелтевших листьев почти не осталось. «Точно, на улице осень», — и на ходу парень натягивает такую же старую, но теплую кофту. Вряд ли он сможет уйти далеко, никого не встретив по пути.       Прохлада окутывает напряженное тело, пуская волны мурашек. Входная дверь захлопывается, отрезая Натаниэля от теплого пристанища. Теперь у него только один путь.       Один шаг, второй и эйфория разливается по венам. Он всё ещё может бежать, ощущая легкость в каждой конечности, всё ещё способен дышать, разгоняя кровь. Он всё ещё жив, и если этот шанс — последнее, что у него осталось, то он будет всеми силами держаться за него.       Выйти за пределы улицы ему не дали. Окрыленный бегом, Натаниэль удивленно шарахнулся к ближайшему дереву, когда взгляд уловил две темные фигуры впереди, совсем недалеко.       — Мы безоружны, — долетает до слуха, и оба незнакомца синхронно поднимают руки вверх, находясь на небольшом расстоянии друг от друга.        «Как же», — с усмешкой отмечает про себя парень. Хотят усыпить бдительность и скрутить в подходящий момент — яснее ясного же.       — Прошу, вернись в дом, — голос другой, значит, оба будут пытаться его уговорить, — ты ещё слишком слаб. Николас приказывал не выпускать тебя за пределы улицы, — настороженный взгляд небесных глаз улавливает их движение: оба пытаются подойти ближе.       — А ещё что приказал? — насмешливо интересуется парень, подбираясь. Напряжение сковывало мышцы. У него только один нож, как впрочем, и шанс.       — Сообщить ему, если ты решишь сбежать, — без толики сомнений рапортует второй. Не встретив должного сопротивления, они явно расслабились.       Натаниэль выпрямляется, делая уверенный шаг вперед. Дерзость в его глазах не сулит ничего хорошего, но резкий, рваный вскрик режет возникшую тишину и парень складывается пополам, заваливаясь на бок.       Относительно щуплые, но с имеющимися мышцами, незнакомцы рванули вперед, бережно подхватывая вмиг ослабевшее тело. Один из них крепко держит, помогая не упасть совсем, а второй что-то резво набирает на телефон.        «Боже, да они же одинаковые», — отмечает парень, — «и явно паникуют». Однако ему это на руку. Теперь обе помехи находятся на расстоянии вытянутой руки, и однозначно не ожидают от него подвоха. «Я что, правда выгляжу так плохо, что они забыли о своей безопасности и осторожности?»       Нож удобно скользит из рукава в ловкие пальцы, точно и быстро разрезая податливую плоть. Из своего положения Натаниэлю невозможно попасть в шею, но вскрытый одним сильным ударом живот — тоже неплохая работа.       Его «охрана», одетая во все черное, шокировано поворачиваются, пока один из них выпускает притворца, тут же хватаясь за собственную рану.       У самого лжеца нет времени на сентиментальность, издевки или промедление. Согнутые в коленях ноги пружинят, поднимая тело вверх, и холодное оружие протыкает предплечье второй жертвы.       Опомнившись от боли, мужчина старается оставить нож в себе, ухватиться за руку Натаниэля, задержать, оглушить или ударить хоть как-нибудь. Он уверен — мальчишка не выпустит единственное оружие из рук, но вскоре понимает свой просчет. Раненный зверь будет метаться из последних сил, выкидывая все имеющиеся козыри.       Веснински видит то, как первый пострадавший тянется к его ноге, а второй пытается огреть кулаком. Ловко ныряя под опасно нависшую конечность, парень отпускает рукоять ножа, со всей силой ударяя другой рукой в челюсть. Глаза нападающего закатываются, тело опасно кренится назад, не сдерживаемое ничем. Быстро вывернутся, ухватиться за нож, вытащить, прицельно попасть ногой по лицу настырно тянувшегося к нему мужчины. Довольно осмотреть, удостовериться в потере сознания обоими. Потратить пару секунд на то, чтобы удостовериться в их безоружности.        «Блять, реально, что ли?» — раздраженно восклицает парень, ретируясь с места преступления. Была маленькая надежда на пополнение оружия, но в итоге два недотрупа и старый добрый нож.       Серая кофта пестрит огромными пятнами крови, — непосредственно касалась широкой раны на животе, — и Натаниэль стягивает её на ходу, выкидывая в первое попавшееся мусорное ведро. Холодные порыв ветра больно бьют в лицо, глаза слезятся, но ноги упорно продолжают бег, петляя между улиц. Каждая мышца напряжена, а правое запястье отдает колющей болью — сильный рывок оружия внутри плоти не прошел бесследно.       Казалось, что тело легкое, но буквально пар минут беспрерывного бега, и свинец заполняет каждую вену. Пейзаж смывается, и теперь Натаниэль по-настоящему кренится в бок, чудом устояв на ногах. В одном они были правы — организм действительно слишком слаб для таких резких движений. Но сейчас не время жалеть себя, и Веснински это понимает. Глуша в себе желание остановиться и отдышаться, он упорно смотрит вперед, заставляя ноги совершать движение. До поворота оставалось совсем немного — около 5 кварталов он уже пробежал, петляя, так что можно позволить короткую передышку.       Но все планы рушатся, стоит черной машине резко затормозить перед ним. Стекло переднего сиденья, явно со стороны водителя, опускается, открывая вид на дуло пистолета.       — Рыпнешься — выстрелю, — безапелляционно проговаривает откуда-то знакомый голос.       Лже-брюнет покорно замирает, не сводя глаз с опасности. Можно бросить нож, натренированность не даст ему промахнуться, но пуля будет быстрее. Сдвинуться с места — нарушить правило, установленное угрозой. Притвориться больным ещё раз — парень уверен, не прокатит. Попытаться увернуться от пули, всё же метнув своё оружие? Нарушитель его одиночества не один. Пассажирская передняя дверь закрывается, выпуская блондина наружу. Тот, в свою очередь, обходит капот, вставая рядом с вытянутой из окна рукой.       — Не так я представлял нашу встречу, — ухмыляется, перехватывая пистолет себе, но при это не сводя дуло с цели.       — Знаешь, я тоже, — хозяин освобожденный руки выскальзывает из машины, — просил же посидеть на месте, — сетует, окидывая беглеца брезгливым взглядом, — хоть в душ бы сходил, выглядишь как труп, — вынес вердикт, вызывая смешок у своего спутника.       — Даже хуже меня? — интересуется второй, приподнимая бровь.       — Однозначно, — кивает брюнет.       Веснински непонимающе переводит взгляд с одного новоприбывшего на другого. Парень повыше явно старше и отчего-то кажется смутно знакомым, тогда как второй участник этой клоунады абсолютно точно ему незнаком. Можно нырнуть вниз, все так же отправляя нож в полет к цели, выбить пистолет у определенно раненного парня, застрелить и угнать машину.       — Даже не думай, — угрожающе сбивает с мысли всё тот же брюнет, доставая второй пистолет, — уж извини, но застрелю я тебя без задней мысли. Кивни, если понял.       Теперь выбора действительно не было. Хотя попытаться можно, но это сто процентная смерть. Легкий кивок.       — Я отношу себя к хорошим людям, но не всегда руководствуюсь их принципами, — зачем-то начинает рассуждать старший, усмехаясь на нелепо поднятые в удивлении брови собеседника.       — Почему? — перебивает Натаниэль, отмечая боль и накатившую слабость в ногах.       — Они приносят его обратно, — Вейл больше не в силах терпеть эту комедию, давится смешком.       — Не рушь мой облик злодея! — вдруг восклицает водитель машины, бросая притворно злобный взгляд на влезшего собеседника.       Их шуточная перепалка затягивается, но Веснински не вслушивается, стараясь удержать уплывающее сознание. Казалось, только сейчас он заметил ужасную головную боль, слабость, тошноту и головокружение.       — Ты тут? — что-то щелкает над ухом, заставляя встрепенутся, — Если ты забыл, то напомню. Я — Николас Эстебан Хэммик… Боже, кажется, сейчас не время с тобой разговаривать, — беглый взгляд карих глаз отмечает ухудшающееся состояние парня.       Беглец действительно выглядел ужасно: впалые щеки и глаза, прозрачно бледный, худой, покачивающийся, с обветренными, безжалостно обкусанными губами и потом, собравшемся на висках. Вопреки своему состоянию, он лишь отшатывается, сохраняя маломальскую дистанцию и мотает головой в знак несогласия. Он никуда с ними не пойдет.       — Да успокойся ты, мы не причиним тебе вреда, — Николас уже начинает раздражаться.       — Пару минут назад ты грозился застрелить меня без задней мысли, — парирует Натаниэль, понимая лишь одно: он пойдет с ними в любом случае. Добровольно или насильно. Сил отбиться от них просто не осталось.       — Я образно, — отмахивается, убирая пистолет, — далеко в таком состоянии ты не уйдешь. Да и извини уж, но с матерью не сравнишься. Найти тебя — все равно, что конфетку у ребенка отобрать.       Это было обидно, но рациональная часть мозга улавливала правоту. Его обнаружили слишком быстро. Просто чудо, что его нашел не отец. Хотя он был близок как никогда.       — Эй, парень, слышишь? Черт, да он совсем плох, — назвавшийся Николасом подошел ужасно близко, держа в ладонях не столько лицо, сколько сознание Веснински, — только в следующий раз не перережь верных мне людей, сученыш, — шутливо добавляет.       Натаниэль хочет ответить, съязвить, высказать всё, даже если это будет стоить ему жизни, но сил хватает только на вымученный стон. Боль пронзала запястье, виски и затылок, тело гудело и ныло, и оставаться в себе было ужасно трудно. Последние рывки разума кричат об опасности, но измученный организм подводит его во второй раз, утопая в спасительной тишине.       — Это просто пиздец, — констатирует Вейл, убирая оружие в дверцу машины, — я бы его даже похвалил, не будь он полным кретином.       — Ты слишком строг к нему, — вынести этот спор ещё раз Ники просто был не в силах. До ужаса хотелось спать и сейчас, парень был уверен, он был не против перекусить. Слабость, сковывающая его тело, начинала мешать и становилась заметной, а лишней возни вокруг его здоровья не требовалось. Не сейчас, когда дел действительно по горло.