Двойная игра

      Легкие горят ярким, обжигающим все нутро, пламенем, но шевелиться совсем не хотелось. Он привык. Тело не ощущается вовсе, но пьяный разум лишь усмехается, заставляя губы скривится в подобии ухмылки.       — Так забавно, — тянет скрипучий надорванный голос, тут же срываясь в кашель. Каждую мышцу сводит мучительной болью, но сознание просто не улавливает крики воспаленных нервных окончаний.       Кто-то открывает дверь в белоснежную палату, с глухим стуком ставит принесенный поднос на тумбочку около кушетки и совсем небрежно поднимает трясущееся тело. Женщине, нарушившей одиночество пострадавшего, плевать на его жизнь. Она должна лишь молчать, выполнять свои обязанности и тихо возвращаться домой со смены, стараясь забыть весь тот ужас, что наблюдает практически каждый день. Бесстрастное лицо скрывает различную гамму эмоций, которая никогда не выйдет на волю вблизи её места работы. Жить хочется.       Она лично выносила обезображенные трупы своих частых пациентов, лицом к лицу встречалась с ужасом этого Гнезда, и до самой смерти будет помнить дни своего непокорства. С возрастом превращение в монстра при такой жизни становится закономерностью.       Что-то обжигающее, раскаленное тянется по пищеводу вниз, забирая с собой последние болезненные вздохи. Алкоголь мерно разливается по венам, отбивая любые ощущения в искалеченном теле. Самое действенное лекарство, по мнению капитана Воронов.       Медсестра кривится, когда увесистое тело парня оседает в её руках с булькающим звуком последнего глотка. Ей мерзко прикасаться к будущему трупу. Она не хочет привязываться к заведомо известному мертвецу. Но тоненький голосок вопит от жалости и отвращения к своему хозяину. Заглушить себя полностью, надев маску презрения и безразличия, не выйдет никогда. Кажется, эта жизнь просто издевается над всеми обитателями замка Эвермор.       Он привык. И она это знает. Неуверенность в его дальнейшей жизни глушится под пристальным взглядом угольных взгляд. Она сделала всё, что было приказано.       — Всегда лечите этим? — брезгливость, с которой сказано последнее слово, можно было потрогать руками.       — Да, господин Ичиро, — медсестра задерживается на пару мгновений, но, осознав окончание короткого диалога, ретируется восвояси. Ей тоже страшно. Тоже невыносимо. Но она тоже привыкла.       Тяжелый вздох разрывает создавшуюся тишину. Как же он устал от всех этих глупых, никчемных созданий. Пальцы слегка массируют переносицу в силу детской привычки.       Морияма оглядывает бессознательное тело ещё раз. Накрытое простыней, потому что позволяла температура в больничном крыле, рельефы накаченных упругих мышц цепляли внимание. Но мужчину волновало отнюдь не это. Он знал, что скрывает тонкая больничная одежда. Миллионы синяков, тысячи ушибов, десятки растянутых мышц, пару сломанных ребер, единицы малейшей заботы. Упоминать о лечение не стоит — лучший нападающий страны находится в невменяемом состоянии уже третьи сутки после полученных ранений только по одной причине — кроме водки в его организм попадали только вода и питательные вещества.       Кажется, что так было всегда. В первое пробуждение Кевин смог пробурчать лишь еле слышимое «опять?», когда получил очередную дозу «лекарства». Ичиро не было рядом. Да он и не знал о случившемся.       Привыкшие молчать, Вороны опасно косились на прибывшего мужчину, ясно усвоив только то, что он здесь главный. Выше всех, кто всегда являлся для каждого члена команды чуть ли не Богом. Тренер с Рико устанавливали им норму еды, сна, учёбы, тренировок, отдыха, некоторым указывали на хобби, а для некоторых объявляли конец существования. И выше них не было никого, пока Ичиро Морияма не объявился в их логове жестокости и аморальности, пусть и ненадолго. Он принес с собой мнимый покой и отдых, но от него же и зависит их дальнейшая жизнь.       Новости о пропаже с радаров лучшего нападающего страны он узнал, впрочем, последним. Ему были необходимы свежие сведения и верные уши внутри взболомутного царства, а запуганный заместитель капитана Воронов представлялся идеальным кандидатом. Отец недоверчиво относился к делам дяди, а теперь и вовсе переложил заботу о наблюдении за ним на старшего сына. Про младшего никто из них не вспоминал. Всего лишь выполнение долга перед женой, пожелавшей сохранить никому не нужное дитя.       Итак, после непродолжительных поисков Ичиро обнаружил Кевина в больничной палате. Бледный, пьяный и бессознательный, парень не мог сопротивляться веяниям разума, метался по простыням, невнятно бормотал и просил остановиться, пощадить. Одно это говорило лучше любых слов, а увидев состояние гостя пациента, Морияма чуть не поперхнулся. Красиво слаженный кудрявый брюнет, явно француз, был настолько мертвенно бледен и перемотан бинтами, что впервые секунды слился со стенами. В глаза бросилась именно темная шевелюра и ревностно-злой взгляд.       — Кто вы? — слишком жестко, неприветливо, раздраженно. Это даже забавляло. Кажется, абсолютно каждый знал его, боялся и избегал, а бросить ему вызов в открытую вообще нонсенс.       Настроение было приподнято после коротенькой, но весьма продуктивной беседой с дядей. Да и парень явно не в состоянии здраво соображать: помимо внешних повреждений, четко улавливался концентрированный запах алкоголя.       — Сначала скажи кто ты, — надежда, на развязанный пьяный язык незнакомца оправдалась.       — Жан, — коротко, но с явным продолжением. Кашель скрутил беднягу пополам, — а вот вы…       — Ичиро, — приподнятая в удивлении и непонимании бровь была четкой, аккуратной, выделяющаяся на фоне бледности, — кто вас так?       Мужчина ожидал слез, грусти, обиды, гнева, злости или раздражения, но не смеха. Истеричного, надрывного, отчасти жалкого, пробирающегося в каждую клеточку тела, пускающего леденящие мурашки по спине. Кажется, он впервые ощущает такие эмоции при встрече с незнакомцем. Знаменитым, мельком изученным, но абсолютно неизвестным.       — Глупый вопрос, — и парень уходит, еле держась на ногах.       Морияма хмурится, отмечая шаткую походку. Его вопрос проигнорировали, не проявили должного почтения, и ушли, не попрощавшись, оставив в груди чувство презрения. Но не к себе или так называемому Жану, а к этому жалкому мальчишке, что доводит подобных себе детей до такого состояния.       Он реагирует неправильно, необычно для себя, но однозначно по своей воле. Проведя в Гнезде пару дней Ичиро четко осознал пропасть между замком Эвермор и остальным миром. Этот оторванный клочок земли превратили в ад, когда он должен был являться чуть ли не раем, которым, кстати, его выставляют.       Столько дыр в защите информации, явное беззаконие, безнаказанность его «родственников», огромное количество жертв и затраченных ресурсов провоцировали утечку сведений, о которых мир не должен знать. Эта кровоточащая рана на теле его великой будущей империи должна быть уничтожена в кратчайшие сроки после его вступления на пьедестал. А пока Кенго слепо верит в возможность исправления этой дыры, Ичиро сломает ножку уже шатающегося стула.       Но всему свое время.

***

      Настроение было просто отвратительным. Казалось, только утром по телу бежала приятная нега и ожидания прекрасного, легкого, но спустя пару часов он безотчетно хмурился, уходя в задумчивость.       Ему не нужны проблемы сейчас.       Это всё было для него ново. Постоянно находясь под зорким взглядом отца и его соратников, парень не мог даже расслабиться или проявить чуточку своих эмоций, не мог простить кому-то грубость или проигнорировать неуважение. Каждое двуногое существо должно пресмыкаться перед ним, чувствовать себя жалко, ничтожно.       Кенго выстраивал видимые отношения на доверии с подоплекой угроз, своего авторитета и лживости слов, совмещенной с контролем каждого шага партнера. О каком «доверии» может идти речь в настолько шатком мире? Следовало дать мнимый выбор, намекнуть на открывающиеся возможности от сотрудничества или вовсе, не тратя сил, задавить своей властью, и всё падет к твоим ногам. Тотальный контроль и его однозначно главенствующая роль во всем происходящем — вот чего жаждал Кенго Морияма. Лживый старикашка с непомерными для него амбициями.       Ичиро не такой. Он построит свою власть на контрактах и минимальных запугиваниях, за счет своих личных качеств, а не громкой фамилии и тирании отца. У него будут верные люди, пусть мнимое, но доверие, вера в слова и чистая власть, без грязи, ужаса в глазах подчиненных и страха в каждой клеточки их тел. Ичиро превзойдет отца и не допустит такого бедлама в своих делах, никогда не ослабит хватку и будет внимательно следить за каждым кадром своего штата. Он позволит им почувствовать родство, партнерство, а не желание преклонить колено. Но это совсем не означает, что наказания или показательность силы исчезнет. Ичиро заменит систему вечного кнута на идеологию кнута и пряника. Он будет более лоялен, предусмотрителен и осторожен.       Впрочем, сейчас это неважно. Ему нужны кадры внутри этой разваливающейся пирамиды, чтобы после смерти отца отстроить свою империю заново в кратчайшие сроки. На место мусора он поставит лично взращенную армию, подчиненную только ему, а для этого придется поработать.       Избавиться от такого прибыльного дела, как команда Воронов, Ичиро не мог, но вот полностью заменить внутренние устои без потери продуктивности — вполне. Но все это будет после.       Разве не интересно, как проходит тренировка популярной команды нашумевшего спорта, когда самые выдающиеся личности с поля находятся в лазарете, причем в весьма невменяемом состоянии? Что Рико собирается делать, лишившись своей свиты? Не было никакой гарантии, что Кевин и Жан не умрут в больничном крыле от «продуктивного лечения». Его «братец» не может быть настолько тупым, чтобы рисковать такой силой.       Темные коридоры начинали надоедать. Одинаковые двери, звенящая тишина, ровный, холодный и недостаточный свет, пустые и частые повороты. Казалось, что подходя к стадиону в центре Гнезда, в глазах рябило, а мозг начинал сходить с ума. Словно лабиринт, выхода из которого ты найти не можешь.       Массивные железные двери заглушали почти весь звук, который могли издавать спортсмены, но подсознательно Морияма догадывался, что причина гробовой тишины не в хорошей шумоизоляции. Зайдя внутрь, он лишь измождено прикрыл веки. Чего и следовало ожидать.       Система тренировок, с которой Ичиро успел ознакомиться ещё до прибытия, была проста. За раз на поле находилось только две сформированные заранее команды, которые после сменялись другими. Стадион никогда не был пуст: у каждого Ворона был свой график, по которому он жил. Расписание тренировок и состава команды составлялось на неделю. Каждый игрок был знаком со стилем и возможностями других игроков. Каждый играл как против, так и за. Каждый пересекался на поле, знал выучку противника и союзника.       Это было весьма удобно: в команде находилось достаточное количество игроков, чтобы стадион не вместил и половины разом, а продолжительность каждого занятия значительно увеличивало выносливость тела. За эту идею он даже похвалил Тетсуджи.       Но атмосфера на широком поле была гнетущая. Тишина, прерываемая загнанными вздохами и ударами клюшки и мяча о борт, столкновением разгоряченных тел и редкими комментариями тренера, казалось, въедалась в кожу сильнее усталости или пота.       Ичиро не подходил ближе: не хотел привлекать к себе внимания. Идеальная слаженность, отточенность движений, безмолвные разговоры и безупречная дисциплина. Игра напоминала паутину после дождя, когда тяжелые капли тянули упругие нити к земле, а отрываясь, пускали волнения по каждой составляющей этого зрелища. Морияма засмотрелся, отмечая удовлетворенное выражение лица Тетсуджи, когда тот повернул голову. Сердце пропустило удар. Никто не должен был заметить Ичиро так рано, никто не должен осознать, что будущему главе нравится видеть результат творившейся здесь жестокости и безмерного насилия. Но тренер не заметил незваного гостя, продолжая следить взглядом за мячом (в этом Ичиро был уверен).       Казалось, он отвел взгляд только на секунду, но та паутина порвалась за это мгновение. На поле нарастал шум, и стройные ряды команды смешивались. Конечно, никто не стоял на месте во время игры, но их действия казались именно рядами, определенной последовательностью.       Громкая ругань вывела Ичиро из прострации: на поле происходила драка, а Рико не мог её остановить. Морияма усмехнулся, отмечая ничтожность «брата».       — Как же ты меня заебала! — бушевала девушка-вратарь, с силой ударяя защитницу, что уже валялась на полу, — пошли вы все нахуй! Со всеми правилами! Тупоголовые ебланы! Псы безмозглые!       Её крики разлетались в тишине на весь стадион, и Ичиро улыбнулся. Она горела. Темная звезда среди односортной массы. Непокорная, сильная, прекрасная в своей строптивости, пока что не сломанная. Именно таких людей он хотел заполучить в этой дыре. Живых. Тетсуджи уже спешил к очагу буйства вратаря, а Рико не осмеливался подойти к девушке ближе. Боялся получить травму. Их слова Ичиро разобрать был не в силах, а сила, исходившая из хулиганки, привлекала к себе всё его внимание. Он двинулся к ней. Его будущей партнерши в разрушении покосившейся пирамиды.       — Угомонись, тварь ничтожная! — мужской голос сопровождал громкий хруст: клюшка вратаря разломалась от удара крепкой трости тренера.       Последовавшие нравоучения прекратились после первого удара по хрупкому с виду телу. Ичиро, быстро сокративший разделявшее их расстояние, перехватил железный наконечник дядиного оружия.       — Интересно, — леденящий взгляд заставил Тетсуджи дернуться, — и очень непродуманно.       Голос Ичиро сковывал кости, мышцы и, кажется, останавливал движение крови в венах. Тренер испуганно взирал на появившегося невовремя племянника, стараясь скрыть дрожь: он понимал последствия. Рико, напротив, взбодрено встряхнул голову. «Брат пришел на мою игру!» — вертелось в голове. Хулиганка тоже замерла, но уже от непонимания. Она ожидала наказания, избиений и криков, но вовсе не защиты. Хотя, это может быть хуже.       — Ичиро, это часть воспитания, — Рико смело выступил вперед, смотря прямо в глаза, — Мэйер ещё не совсем понимает здешний порядок. Тебе не стоит обращать на это внимания, — но, вопреки его ожиданиям, брат лишь нахмурился, переводя на него взгляд.       — Рико, — голос излишне строг, угрожающ, — поговорим после. Вечером в кабинете тренера, не так ли, Тэтсуджи? — глаза сузились, наблюдая за реакцией дяди.       — Да, господин Ичиро, — послушно склоняет голову, обессилено опуская голову: злость течет по венам, пробирается в легкие, но не смеет выйти наружу, — тренировка окончена, Рико, иди в свою комнату, и без глупостей.       Ичиро кивает, подтверждая верность решения, и, наконец, отпускает трость.       — Мэйер? — обращается к вратарю, вопросительно приподнимая бровь, продолжает после нерешительного кивка в ответ, — думаю, нам есть о чем поговорить, следуй за мной. И отведите уже пострадавшую в больничное крыло.       И направляется к выходу, не оборачиваясь, но чувствуя ошарашенные, гневные, недоумевающие взгляды, вперившиеся ему в спину.       — Точно, — словно забыв что-то важное, встает вполоборота, — окажите ей нормальное лечение, тренер. Впрочем, как и нынешним гостям больничных палат.       Лакс недоуменно переводит взгляд с капитана команды на тренера, но, словно опомнившись, быстрым шагом направляется за своим спасителем, на ходу стягивая защиту с тела. Что-то неуловимое, властное в этом мужчине говорило ей о верности своего решения. Оставшись на поле, она может только усугубить своё положение, а некий «господин Ичиро», вероятно, важнее Тетсуджи. Однако сдержать злорадный смешок и уничижительный взгляд в сторону избитой ею Кэри она не смогла.        «Так тебе и надо, сучка».

***

      « Прошло три дня с его ухода. Не отвечает на звонки или сообщения, Эндрю упорно молчит и игнорирует все мои вопросы. Он же должен что-то знать, правда? С ним же все хорошо?       Не знаю чем себя занять, мысли всё время возвращаются к Николасу. Он мой кузен, как-никак!       Что-то здесь не так. Ну не мог он пропасть просто так, бесследно. Хочется выйти наружу, просто проветриться. Эндрю не выпускает. Закрыл на ключ дверь.       Моя тревожность мешает спать, синяки под глазами скоро расплывутся на всё лицо. Ужас какой-то. Разве внезапно появившейся кузен стоит всего этого?       Уже не знаю, что и думать. Вернись, Ники. Эндрю тоже скучает, я в этом уверен...»       Сам Эндрю, не раз ловивший на себе обеспокоенный взгляд близнеца, невозмутимо обжил диван в гостиной. Ему неважно, где пропадает Николас, или жив ли тот вообще. Все это не имеет никакого значения, пока Аарон в безопасности, сыт и не рвется наружу.       Еще Эндрю ловит себя на лжи. Пускай прошло слишком мало времени для волнения, но тревожное состояние брата действовало и на него. Он невольно замечал пустой взгляд карих глаз, устремленных на входную дверь или комнату кузена, ловил шепотки задумчивых бормотаний и видел ухудшившейся сон близнеца. Аарон метался в своих мыслях, пытался уверить себя в то, что ему плевать на Николаса, а через мгновение опровергал свои же слова, поглядывая на время и отсчитывая каждый прошедший час с его пропажи. И Эндрю злило то, что Хэммик сумел проникнуть в голову его брата так далеко, вероятно, оттесняя даже ненависть к нему.       Миньярд отрешенно наблюдал за метаниями Аарона, всё больше раздражаясь от навязчивой мысли. Это его Аарон, его брат, его близнец и он только его проблема. С какой такой стати Николас решил взять их под свое крыло? Любовь? Привязанность? Желание стать благодетелем? Притвориться святым, как его папаша в своё время? Или решил в какой-то момент бросить их в пучину безнадежности, чтобы посмеяться?       Эндрю злился и отвергал собственное волнение. Он ревновал Аарона к Ники, игнорируя свои собственные мысли и чувства. Потому что он не имеет права становиться беспечным, когда брату нужна его помощь. Когда Эндрю нужен близнецу. Пусть это и не означало начало их общения, но Аарон приходил к нему по вечерам, сидел рядом и тихо бормотал под нос странности. Иногда поднимал глаза и рассматривал расслабленное, безразличное лицо напротив. Он приходил к нему, но из-за него.       В итоге прошло три дня, в течение которых никто не приходил, не звонил и не присылал курьера или письма. Эндрю было плевать на весь окружающий мир, а единственное волновавшее его существо вздрагивало от любых звуков, напоминающих дверной звонок.       Аарон пытался отвлечься готовкой. Ноющее, тягучее чувство в груди утихало, когда тело выполняло запланированные действия, отключая мозг. Он как раз выключал плиту, когда тишина, не прерываемая даже звуком телевизора, рассеялась под оглушающей волной дверного звонка. Ему точно не показалось. Он был уверен.       Добраться до двери первым у него не вышло. Эндрю уже заглядывал в глазок, когда Аарон смог совладать с собой и выйти в прихожую. Плечи близнеца были напряжены, но после короткого осмотра крыльца перед домом, Миньярд старший лишь вздохнул, открывая дверь. Он был разочарован, но Аарон был уверен: его волновало лишь то, что пришлось двигаться лишний раз.       — Привет, — мягкий, давно забытый голос ворвался в дом с прохладным ветром, — как поживаете?       Аарон забыл о его существовании, пока сознание лихорадило от потери чего-то теплого, нежного и пушистого в своей заботе. Аарон забыл про Вейла.       — Ты выздоровел, — констатировал младший из Миньярдов, отмечая ушедшую надежду, — Знаешь, где Ники?       Вейл задорно вскинул бровь, пытаясь не засмеяться в голос. Не получилось.       — Ни привет, ни как дела, — отсмеявшись, промямлил тот, — Рони, ты выглядишь уставшим, — голос становится серьезней.       Неприятные мурашки заставляют тело вздрогнуть. Только он мог называть его так.       — Не называй меня так, — Аарон раздраженно хмурится, не замечая, как напрягся Эндрю, — где Ники? — теперь парень уверен, что гость знает все.       Старший Миньярд нутром чует изменившуюся атмосферу. Если Аарон считает Флэма чем-то лишним, ненужным и бесполезным сейчас, то он сделает всё, чтобы выкинуть незваного гостя за порог.       — В порядке, немного занят, и устал, но в целом жив, — Вейл улавливает границу, мысленно отступая от неё — ссоры им ещё не хватало, — попросил меня к вам заглянуть, предупредить, что скоро вернется и вам не о чем переживать.       — Да кому он нужен, — отмахивается Аарон, отмечая легкость в груди, — ты надолго? Я приготовил суп, — к чему эта излишняя вежливость? Он не знал.       — Ты умеешь готовить? — казалось, недавний больной был в полном восторге, — Я с радо..! — восклицание глушит телефонный звонок, — слушаю, — стальные нотки и ни одного пластичного тона в голосе, — понял, жди, — раздраженно сбрасывает трубку, невнятно ругаясь под нос.       Ему пора было возвращаться к излишне активному для своего состояния парню.       — Всё-таки не сможешь да? — Аарон разочарован. Он хотел поговорить, а не тухнуть в напряженном молчании дальше.       — Извини, не сегодня, — Вейл скидывает незамеченный Аароном ранее рюкзак с плеч, — Ник был уверен, что еды вам вполне хватает, поэтому я просто купил приколюшки. Знаете, в извинение за то, что украл вашего кузена на несколько дней, — и невозможно бледная рука протягивает им покупки.       Эндрю, молчаливо наблюдавший со стороны, удовлетворенно кивает головой в благодарность. Подаренная ранее мозаика, или что это было, давно закончена, а купленная сейчас Вейлом картина по номерам не должна быть хуже предыдущего занятия. Аарон удивленно приподнимает бровь, принимая милую бутылочку для воды.       — Ты много учишься, не забывай про водный баланс, — разворачивается к Эндрю, улыбаясь, — я выбирал на свой вкус, простите, если не угодил, и пока, ребятки.       Флэм ушел, оставляя за собой смешанные чувства, прохладное ощущение и возможность дышать без того тяжелого песка в легких.

***

      Николас удобно расположился в замшевом кресле, грея руки о кружку горячего какао. Его локти едва дотягивались до двух подлокотников одновременно, а места на сиденье хватило бы на ещё одного 15-ти летнего Николаса. Впрочем, он был один и напряженно следил за каждым движением мужчины напротив.       — Расслабься, здесь тебя никто не тронет, — Прат вдыхает насыщенный запах кофе из своей кружки, располагаясь напротив своего юного гостя.       — Вы не выглядите как человек, который будет выращивать дома цветочки, — Николас не мог пустить ситуацию на самотек, когда каждая клеточка тела горела от тревоги, — где Вейл?       Всё было слишком… Просто слишком. Нападение на Флэма, срыв и весьма изощренное убийство, тщательное сокрытие улик, переживания и тревоги. И в итоге всё это привело его к самому главному человеку среди представителей, к тому, кто держит отчётность среди глав кланов мафий. Хэммик не спал уже три дня, с момента своей мести, предупреждения остальным и просто показательной сценой его возможностей. Да, пришлось запариться, тщательно, но быстро обдумать каждый шаг, чтобы в итоге быть чистым перед законом, но уважаемым в своих кругах. Ему пятнадцать, но возраст плавно скрывается за ширмой, открывая зрителям лишь жесткого, исполнительного паренька, способного идти по головам ради цели, но не позволяющего делам плыть по течению. Всё должно быть правильно, подконтрольно, налажено, тихо.       — Я распорядился отправить его в больницу, — Делькоте пожимает плечами, — он был совсем плох, хотя ты и оказал ему первую помощь. Это, кстати, один из твоих недочетов. Учись доверять людям хотя бы немного. Даже не думай отвертеться, я знаю, что ты осознавал необходимость медицинского вмешательства. Его избили четверо мужчин, а ты думал, что это можно вылечить, обработав внешние раны? Срастить кости правильно на дому?       Хэммик молчит, не сводя слегка прищуренных глаз с Прата. Он отреагирует на любой шорох или движение, и мужчина горько вздыхает, отмечая такую серьезную степень недоверия в мальчике. Николас знал, что Вейлу нужна профессиональная помощь, но реалии отличаются от утопии. Сейчас, когда ситуация весьма нестабильна, он не мог оставить друга в больнице одного, доверия к подопечным пока что не появилось, и Флэм знал на что шел. Они оба знали, чем для них могла закончиться эта деятельность. И оба были согласны на смерть в крайнем случае. Хотя Николас не собирался умирать так рано. Впрочем, как и Вейл.       — Молчишь? Ладно, — ему действительно все равно, что он может лепетать в свое оправдание, — у вас дома небезопасно. Каким образом нападавшие попали в закрытый дом — ты разберешься потом. Объясни один моментик: зачем ты так с Копром? Бедный мужчина, его не узнала даже собственная мать…       Это заявление заставило что-то дрогнуть в груди. Собственная жестокость? Несправедливость замечания? Пустые предъявы или неуместные советы вперемешку с мнимой добродетелью?       — Думаете, он заслуживал чего-то другого? Собираетесь наказать меня за убийство надоедливой мухи? Не докажите, — четко проговаривает парень, отставляя кружку на столик.       Хотелось пить. Напряжение оседало пылью в легких, но напиток не вызывал стойкой уверенности в чистоте. Кто-то, кто смог забраться так высокого в этом мире, мог использовать любые методы, не гнушаясь жестокостью, хитростью и трупами за спиной.       — Не собираюсь, — легко соглашается, хмыкая, — замять дело с трупом перед мэрией, да ещё и так оригинально оставленным, было нелегко. Впрочем, это не так важно, — Делькоте, наконец, протягивает бумаги, которые все это время держал в руках, — просто посмотри на это. Никто не смог найти ни одного доказательства, которое указывало бы на тебя. Грамотность и невиданная жестокость… Кто ты такой, парень?       Николас ухмыляется, принимая бумаги. Ему было плевать на известность своего поступка. Где-то в глубине своей души он даже хотел, чтобы об этом узнало как можно больше людей, но здравый смысл гасил вздымающуюся гордость.       — Человек, — глаза мельком пробегают по ровным строчкам, отмечая лишь одно: он сумел завести в тупик не только полицию, но и своего начальника, — зачем я здесь?       В самом деле. Делькоте не имел никаких весомых доказательств его вины, как, впрочем, каждый, кто знал о случившемся, но безошибочно определил преступника, не обращая внимания на юный вид.       — Для разговора. Ты одним действием заставил заткнуться всех, подминая под себя надоевшие всем территории, — кофе в кружке излишне горячий, раздражает, — и теперь ты точно останешься на этом месте надолго. Нам все-таки стоит познакомиться поближе.       Прат невольно сглотнул, замечая что-то хищное в глубине карих глаз. Мальчишка явно понимал где и с кем он находится, возможно, осознавал свою беспомощность, но не согласился бы сдаться просто так. Казалось, это предостережение намекало собеседнику на то, что Хэммик будет готов умереть в попытке бегства. Он не прогнется под Делькоте без весомых причин, не уподобиться тому мусору, что десятки лет не смеет поднять голову из грязи, не согласится закопать свои амбиции из-за возможных трудностей.       — И вы решили начать наше общение с угроз? — кажется, что-то упало на верхнем этаже, и парень дернулся.       — Угроз? — Прат хмурится, отпивая слегка остывший кофе, — не припомню. Объясни.       Во всей позе младшего собеседника читается что-то неуловимо опасное, но спустя секунду мышцы юного тела расслабляются в мнимой отрешенности.       — Я все ещё здесь только потому что Вейл у вас, — Николас старается быть вежливым, соблюдать приличия, но внутренняя злость заглушает и без того плохой самоконтроль, — больница? Не слишком ли великодушно для грозы всей Колумбии?       Хэммик действительно не до конца понимает мотивы своего начальства. В низших кругах столько лет царит беззаконие, а тут верхи решили его проучить? Слишком подозрительно, но парень не видит за этим действием никакой выгоды, кроме подчинения шантажом. Они забрали одно из самых дорогих существ для него, а теперь смеют насмехаться и раздавать советы.       — Грозы всей Колумбии? — Делькоте старается игнорировать горечь на языке, — Великодушие?       Прат хмурится от неприятного чувства внутри. Он что, правда пожалел ребенка? Подобного за его черствым характером не замечалось уже слишком давно. Что-то цепляло его в маленьком комочке угрозы перед ним. Интересный, опасный, способный, отчасти наглый, харизматичный и исполнительный.       — Не задавайте заведомо глупых вопросов. В чем смысл вашего повторения? — Хэммик хмыкает, замечая не в меру нахмуренные брови и раздражение на лице собеседника, — Это ничуть не придаёт вам шарма. Похитить Флэма, а потом заманить меня. Отличный план, но он не стоил таких трудов. Или вы будете прикрываться мнимым беспокойством за жизнь ничего не значащего для вас мальчишки?       Николас осознает, что переходит в защиту. Он не должен был быть таким дерзким, но где-то в груди плескался страх.       — Ты думаешь, что слова про больницу и твоего друга ложны? И я угрожаю тебе его жизнью, чтобы ты плясал под мою дудку? — кажется, до него стала доходить причина такого настороженного к нему отношения, и, не выдержав, мужчина рассмеялся.       В его тихой гавани раболепия появился изумительный в своей неординарности экземпляр.       — Вы можете его убить, — легко соглашается Николас, не понимая причину таких резких перемен.       Он блефует, подавляя внутреннюю дрожь от собственных слов.        — Я не собирался тебя шантажировать и не держу твоего друга в заложниках. Просто даю пару советов…       — Абсолютно не нужных. Кажется, вы сами недавно отмечали наше кратковременное знакомство. Незнание ситуации и ваши навязчивые советы выставляют вас дураком. Вы старше, но до сих пор не поняли, что взгляд со стороны излишне субъективен и неточен? — он рискует, перебивая своего непосредственного главу и смея продолжать дерзкий диалог.       — Попридержи язык, паршивец. Я просто хочу тебе помочь, — то, что его отчитывает ребенок, злило, — дай мне высказаться хотя бы, и не щетинся, подобно псу в клетке.       Николас лишь подбирает под себя ноги, полностью забравшись на кресло. Пусть говорит, пока может. Показывать слабость или страх перед потенциальным противником не стоило, и Хэммик с трудом унимает дрожь в пальцах.       Делькоте вздыхает, наконец, отмечая одну немаловажную деталь. Парень перед ним храбрится, но не лезет на рожон открыто, предпочитая скрывать каждую эмоцию: лицо пустое, тело закрыто балахонами одежды, глаза отведены в сторону, избегают откровенного разглядывания.        «Далеко пойдет», — и эта мысль не ложь или желание видеть в мальчишке лучшее. Предчувствие — одно из важных ощущений в их мире. Форн был прав, когда утверждал экзотичность Николаса. Максимализм, присущий подросткам его возраста, не казался навязчивым, надоедливым, броским. Он был прекрасным дополнением к внутренней уверенности парня. С таким действительно хотелось познакомиться поближе, рассмотреть не через стереотипы, изучить каждую частичку души, позволить пойти по головам, дать шанс на получение большей власти, продвижении по «карьерной» лестнице.        «Прошло так много времени с того дня», — отмечает про себя Прат, всматриваясь в осунувшееся лицо восемнадцатилетнего парня. Сейчас Хэммик расслабленно утопал в новом кресле, пил горячий чай и застенчиво улыбался, слушая лепетания миссис Делькоте.       — Ты уже нашел себе девушку, дорогой? — спрашивает елейный голосок жены, но Прат лишь хмурится, отмечая реакцию парня.       Николас устал. Просто замотался в делах, лишенный сна и нормального питания, хотя от последнего он отказался намеренно. Сохранение безопасности в такое нелегкое время давалось с явным трудом, а подпольная подготовка к свержению Мориям, пусть и далеко не срочного характера, отражались в карих глазах вымученной болью. Но это никак не было связано с его резко слетевшей с губ улыбкой. Тело непроизвольно дернулось, когда навязчивые, яркие воспоминания пролетели перед глазами.       — Она должна узнать, рано или поздно, — равнодушно пожимает плечами Эсти, сидя на кофейном столике около одного из кресел.       Оцепенению постепенно сковывает легкие, пока картинка перед глазами застывает. Расшатанная стена выдержки рушилась с каждой секундой его изможденного состояния. Слишком много потрясений, событий и сил. Ему нужен отдых, но сейчас совсем не то время.       — Каждый раз будешь реагировать так? Ты жалок, Николас Хэммик, — и парень знает, что собственная галлюцинация права. Он слаб настолько, что невинный вопрос выбивает почву из-под ног, а тошнота стремительно поднимается горечью по пищеводу. Была не была.       — Я гей, — получилось резче, чем было необходимо, но мир словно утратил краски от двух этих слов. Казалось, сейчас начнется ад. Впрочем, он в самом деле развернулся в воспаленном мозгу парня, скованной жалкими остатками выдержки.       Миссис Делькоте поперхнулась, стремительно отставляя от себя кружку. Прат шокировано выпучил глаза. Он знал об этой нелегкой странице жизни парня, но равнозначно оценивал и свою уверенность в тайности данного заявления. Иначе говоря, он был уверен, что Николас оставит этот скелет гнить в шкафу до конца его жизни.       — Как это? — удивленно лепечет женщина, воровато оглядываясь.       Мир просто ужасен. Казалось, толерантность известна всем, местные власти пропагандируют идею терпимости, но однополая любовь до сих пор считается дикостью, извращением. И Хэммик подсознательно уверен в том, что искорки отвращения скоро затопят нежный взгляд единственного человека, которому он осмелился доверить свой секрет. Про супруга миссис Делькоте забыли все, в том числе и сама миссис Делькоте.       Прат узнал об этом сам, когда стал копать под новоявленного подопечного. Но своего знания не выдавал, лишь удивляясь скрытости парня: за три года он ни разу не дал повода подозревать его в однополых отношениях. Казалось, того в принципе не интересует любовь между людьми.       — В молодости я встречалась с девушкой, — напряженную тишину прервал слегка напряженный голос миссис Делькоте, — пока однажды она не ушла от меня к собственному брату. Это было так мерзко и больно, что я ушла в запой.       Прат понимающе кивнул жене, хотя та, вероятно, даже не заметила этого, и ретировался на второй этаж, в свой кабинет. Его присутствие не требовалось в обсуждении таких вопросов. Да и, честно говоря, ем просто нечего сказать. Врожденное отвращение к людям притуплялось в нем лишь трижды: когда он встретил свою жену, когда у них родилась дочь, и когда Хэммик привлек к себе внимание своей неординарностью.       — Вы, что? — слабый голос подрагивал, выдавая всю степень шока, перемешанного с надеждой.       Николас открыл глаза, мысленно удивляясь, что вообще их закрыл. Оказалось, это не мир утратил краски, а сам парень зажмурился, затаив дыхание в ожидании ответа.       — Это такая история, которую я бы предпочла забыть. И даже спустя время она дается тяжело в рассказе, прошу, не перебивай, если хочешь дослушать до конца, — ласково-печальная улыбка касается пухлых губ женщины.       Хэммик кивает, нервно сглатывая. Три года он был знаком с этой семьёй и все три года не лез в их личную жизнь. Она его и не особо интересовала, но иногда миссис Делькоте делилась милыми воспоминаниями и обрывками разговоров. И парень был не против, искренне восхищаясь той степени понимания этой пары, которую они достигли.       — Мне было шестнадцать, когда я впервые встретилась с Пиной. Она была прекрасна, — грусть отчетливо слышится в мягком тоне, но женщина упорно старается игнорировать нахлынувшую тоску, — и невозможной бунтаркой. Именно это подогрело её интерес в собственном поле, а очарованная, я просто идеально подошла под её желание попробовать. Всё зашло дальше, чем просто поцелуи, ты уже должен догадаться, — неудачная попытка разрядить обстановку осталась проигнорирована, — мы встречались пару лет, жили в одной квартире, я разругалась с родителями и ушла из дома… Знаешь, произошло столько всего, что мой рассказ может и затянуться… Пина была активной, веселой и не любила сидеть на месте, когда я была полной её противоположностью. Честно сказать, ослепленная своей любовью, я не сразу заметила странности в её поведении, а застукав Пину с Дошом, поверила в слова об изнасиловании. Ну как можно было поверить в страсть между братом и сестрой? — ностальгические нотки сменились на сдерживаемые слезы.       Хэммик снова затаил дыхание, неосознанно сжав руку рассказчицы. Всегда светлая, теплая и улыбчивая, миссис Делькоте выглядела до боли подавленно, разбито. Казалось, понимание мира рушилось на глазах парня.       — Потом я встретила Прата, — резкая смена настроения в голосе выбили расчувствовавшегося Николаса из колеи, — в нашу первую встречу я подумала, что он маньяк, разбила ему нос и хорошенько врезала по яйцам. Этот наглец полез обниматься, представляешь!       Но Хэммик не представлял, ни коем образом. Нервное напряжение сменилось безудержным смехом, когда женщина вспорхнула со своего места, легким движением смахнула слезинку, демонстративно подтверждая собственные слова.       Резкая смена атмосферы вливала в тело эйфорию, но уставший разум не хотел принимать правила этой игры. Он настырно подкидывал нежелательные картинки прошлого, радуясь появлению столь огромных трещин в глухой стене защиты Николаса.       — И знаешь что? Это недоразумение стало за мной ухаживать! — по тону голоса казалось, женщина рассказывает до жути смешной анекдот, — А я весьма часто находилась в не трезвом состоянии и была рада ласке пониманию. Знаешь, сейчас я не жалею, что смогла впустить в свою жизнь Прата…       — Она намекает тебе, что ты станешь нормальным со временем, — хмыкает Эсти, соскакивая со столика и повторяя недавние телодвижения женщины.       — Вы думаете, что моя тяга пройдет? — Хэммик устал от загадок и поиска скрытого смысла в словах. Сейчас перед ним человек, которому он смог доверить самую слабую часть своей души.       — Что? — миссис Делькоте удивленно хлопает глазами, и тишину разрезает мелодичный смех, — Нет, что ты. Я пыталась тебя поддержать… Не очень вышло, да? В любом случае, неважно с кем спит человек, главное, чтобы ему было тепло, не так ли?       И Николас вздрагивает от мурашек, пробежавших по всему телу. Она помнила их первую встречу.

***

      Прат задумчиво смотрит на кипу бумаг перед собой, постукивая пальцами о деревянную поверхность. Каким бы холодным он не казался, близкие люди, пробившие лед его сердца, волновали его всегда. И сейчас, зная, что Николас и его жена разговаривают там, внизу, на очень щекотливую тему и исход этой беседы ему не известен, что-то настойчиво бьётся в грудной клетке. Он переживает, зная и о вспыльчивом характере уставшего мальчишки, и о буйном всегда примерной жены.       — Можно? — копна темных волос выглядывает из приоткрытой двери, — Я стучал, но ты не отвечал, — тут же оправдывается Николас, поднимая руки вверх в защитном жесте.       — Заходи, — отмахивается мужчина, ухмыляясь. Его супруга действительно смогла аннулировать крайнюю степень напряжения Хэммика.       — Мне надо спешить, поэтому не перебивай, — игры закончились и теперь они не больше, чем коллеги по опасной работе, — собрание совсем скоро, я в курсе. И знаю, почему его переносили, но теперь почти все очаги восстания потушены, а Морияма со дня на день отправится из замка Эвермор сюда. Все документы с моей стороны готовы, поставки я давно наладил, придраться не к чему. В общем, я готов, поэтому прошу отдыха до момента начала собрания.       — А, я-то думал, что ты, наконец, расскажешь мне о том секрете, что так упорно скрываешь, — небрежно замечает Прат, улавливая ужесточившейся взгляд собеседника, — на всякий случай уточню, недоверчивый ты наш. Ты скрыл всё идеально, впрочем, как и всегда, но в связи с последними событиями, мне поступают отчеты о странных делах во всех городах. Не смотри на меня так, я видел в них угрозу, поэтому пришлось выпытать всё, что они знали. Мирным способом, если что, не вини их, в любом случае, я для них авторитетнее. Итак, поделишься? Я не стану препятствовать твоим планам.       — Человек сам выбирает свою смерть, да? — облегчение растекается по телу, — это Натаниэль Веснински, и пока что я не могу сказать тебе больше. Можем поговорить об этом тогда, когда я буду полностью уверен во всех переменных.       В этом смысле Николас научился доверять Прату. Чрезмерно ответственный и гордый, мужчину не позволит нарушить его слов даже самому себе.       — Хорошо, свободен.

***

      Свинцовое тело не желало двигаться. Тяжелое, ватное, скованное болью и глухим осознанием: он не ушел. Не смог. Жалкая попытка подняться с кровати вызвала лишь острую боль в правом запястье, словно руку прошили тысячами игл мгновенно, и безжалостный приступ кашля.       Что-то противно пикало над ухом, а оранжево-красные лучи настойчиво пробивались сквозь веки. Закат. Неописуемо красивый, освежающий, неуловимый. Крыши домов покорно темнеют в ярких красках, заставляя слабое тело принять сидячее положение. На что-то подобное хотелось смотреть без остановки.       — Красиво, — хриплый, чужой голос прорывает тишину, и Натаниэль вздрагивает, лишь секундой позже понимая, что это он сам.       Казалось, каждый закат отдавался тупой болью в сердце и мимолетным запахом дыма. Острое желание почувствовать что-то отдаленно похожее усиливалось.       Веснински не курил. Слишком затратно, заметно, муторно. В детстве он с ужасом взирал на краснеющий кончик сигареты отца, предчувствуя боль. Став старше, Натаниэль зачарованно смотрел в лицо своей матери, наконец, позволившей себе расслабиться с пачкой никотиновых палочек. Мэри никогда не курила до того злополучного дня, когда чуть не потеряла сына по собственной глупости.       Это всё совсем неважно. Ему было страшно. В 3 года он убил бродячую собаку, которую на него спустил отец. В 5 впервые застрелил человека. В 7 он, наконец, смог аккуратными надрезами, доставляя максимум боли, выпустить из человека столько крови, чтобы он умер. В 8 Натан продал его Мориямам. В 8 он сбежал с матерью. До 8 лет отец каждодневно насиловал психику ребенка, доставлял умопомрачительное количество боли, а после заветного возраста Натаниэля съедала вечная тревога и мать. Но каждый эпизод его жизни сопровождался страхом, пробирающимся в легкие ледяными иглами. Он вовсе не был храбрецом.       Мэри, один лишь намек на её непосредственное присутствие, успокаивали оголенные нервные окончания. И если сигаретный дым — единственное, что у него осталось, то он рискнет купить заветную пачку даже у отца.       Его сумка стояла всё там же: на тумбочке около кровати. Ещё тогда, в первое его пробуждение, Натаниэль помнил всё содержимое, которое у него отняли, но сейчас отсутствовал даже нож. Призрачная надежда на защиту утекала сквозь пальцы. Воспаленный паникой мозг искал самое главное, оплакивал потерю и пытался выжить, скрыться. Сейчас странная апатия волнами топила любую мысль о резких движениях, беге или защите. Он так устал.       Ещё тогда, на пляже, сознание искало пути, выход, пока разум твердил о конце. Куда ему теперь? Да и зачем? 15 лет ежедневных страданий и боли, тревоги и скрытности, чтобы в итоге оказаться одному на перепутье, когда хочется просто лежать. Не думать, не двигаться, не искать, ничего не делать.       В самом деле, хоть возвращайся и становись достойным наследником. Но это бы означало смерть. Не моментальную, а долгую, мучительную, кошмарную, полную животного страха и безумного наслаждения. Такую, чтобы звериный оскал ещё долго блуждал на губах Натана. Такую, чтобы она стала лучшей работой в его жизни.       Боковой карман сумки содержал помятую пачку сигарет, оставленную ему случайно. Вряд ли Мэри хотела докурить её перед смертью. А может и хотела.       Это неважно. Его цель у него в руках. Дело осталось за малым: достать зажигалку из соседнего бокового кармана, поджечь и забыться. Но искомого в сумке не было. Вообще.       — Не это ищешь? — Вейл расслабленно опирается на дверной косяк, демонстрируя в руке желанный предмет.       Натаниэлю всё равно, как долго этот странный парень стоит тут. Ему плевать, что он хочет с ним сделать. Ему безразлично собственное будущее. Он хочет почувствовать знакомый запах, ощутить невесомые касания и мягкий шелест шепота над ухом.       Корни волос нещадно растут, открывая природную рыжину, и Натаниэль мимоходом осознает, что на шкафу, как раз напротив, висит зеркало в полный рост. Легкий кивок головы и требовательно протянутая рука — всё, на что способен пленник. Вейл протягивает зажигалку, зная, что тот не собирается устраивать пожар.       — Вообще курить в доме не принято, но в твоем случае это единственный выход, — Флэм медленно подходит ближе, приземляясь на пол ровно напротив Натаниэля.       — Благодарю за честь, — бесцветным голосом отвечает тот, поджигая сигарету.       Он видит всё. Невероятную глубину чуть ли не хвойных глаз. Бледное, осунувшееся лицо. Слегка приподнятые в улыбке уголки губ — естественно, словно так и задумывала сама природа. Тонкие запястья с не менее эстетичными пальцами. Одежду, висящую на парне мешком. Блондинистые волосы, мягкие и невесомые на вид. Расслабленные, кажется, что идеальные, брови. Хитринку в глазах, которые смотрят прямо в душу.       Этот парень — чёртово произведение искусства, способное убить его в любой момент, но Веснински плевать. Его разум заволакивает пряный сигаретный дым, позволяя телу расслабиться окончательно.       Вейл слышит, вернее, ощущает ту нирвану, в которую погрузился Натаниэль. Изнуренное тело опирается на кровать, колени подтянуты к груди, а рука обнимает их для большей устойчивости, пока вторая надежно сжимает сигарету, позволяя дыму подниматься совсем рядом с лицом. Крашеные волосы выглядят до ужаса хрупкими — коснёшься, и они рассыпятся в пыль. Длинные ресницы выдают натуральный цвет, мерно подрагивающие крылья носа втягивают дым. Взгляд цепляется за едва видимые шрамы на щеках, лбу, переносице, подбородке, шее. Словно маленькие порезы паутинкой покрывали все видимые сейчас части тела.       — Прекрати, — раздраженный голос вырывает Флэма из сосредоточенного рассматривания чужого лица.       — Извини, — немного встряхивает головой, встречаясь с пронзительными льдистыми глазами напротив, — Я, кстати, Вейл Флэм, твой лечащий врач без лицензии и диплома.       — Не неси чушь, — отмахивается Веснински, с наслаждением вдыхая очередную порцию дыма. Он просто хотел побыть один с призраком прошлой жизни. Самой лучшей прошлой жизни. Когда Мэри слитным движением отправляла сигарету вниз с причала, прижимая сына к себе. Когда тревога и беспокойство оставляли её брови в покое, и расслабленное, уставшее лицо смотрело на него с легкой, тоскливой улыбкой.       — Прими таблетки и дай мне нанести мазь на запястье, и я уйду, — рапортует блондин. Как бы сильно он не ругал паренька перед собой, его было жалко. Он всё ещё ребенок, не правда ли?       — Давай, — спокойно отвечает Натаниэль, протягивая руку. Он так устал.

***

      — Не думаю, что он сейчас хочет разговаривать, — замечает Флэм, впуская Николаса в прихожую, — ляг, поспи, а после разберемся.       Хэммик не отвечает. Он изможден, голоден и хочет вернуться к близнецам. Последнее желание чесалось под кожей нестерпимо, вызывало тревогу, смутные опасения катастрофы. А если пострадает хоть один из кузенов, то наступит именно катастрофа. Брюнет уничтожит всё, до чего дотянутся руки.       Общее состояние приближалось к отметке «отвратительно» настолько стремительно, что головокружения стали привычными, тошнота неразрывно связана с урчанием в пустом желудке, а секундные отключения организма уже не воспринимались как таковые. Просто моргнул чуть дольше обычного.       Комната была в порядке. По крайней мере, там не было разгрома, оставшегося после первого пробуждения парня, и Николас лишь удивленно вперивается взглядом в расслабленного Натаниэля, с закрытыми глазами и тлеющей в руке сигаретой.       — Нам нужно поговорить, — голос звучит грубо, неестественно. Хэммик не придает этому значения, мимолетом, наконец, замечая першение в нем.       Веснински, на удивление, не двигается. Кажется, появление ещё одного человека в доме никоем образом не касается его островка спокойствия и умиротворения. И сколько бы брюнет не пытался, достучаться до ответной реакции у него не получилось.       — Ники, иди спать, — Вейл раздраженно отмечает упрямство, граничащее с легким безумием, — я же говорил, сейчас не время для разговора.       — Спелись? — он не хочет верить в собственные слова, но знает, что в мире возможно абсолютно все, — Променяешь меня на нерадивого щенка, не способного защититься? — тон повышался с каждым словом, переходя в крик.       Он не хотел в это верить, не хотел знать, почему Вейл встал на сторону их, пока что, потенциального врага. Все вокруг ждали от него результатов, а он будет спускать время на банальное ожидание из-за нежелания кого-то разговаривать? Почему всем вокруг плевать на его состояние? Мысль о рациональности и разумности слов друга не посещала больную голову. Мозг балансировал на грани беспамятства, безумия и работы. У него есть незаконченные дела, и он не хочет оставлять настолько опасного, хотя и слабого, человека вблизи самого драгоценного в его жизни. Он не может позволить себе расслабиться, зная, что Натаниэль может изловчиться убежать.       О том, что Веснински не знает ничего о дорогих его сердцу близнецах, Николас не думал. Его задача — искоренить малейшую опасность до того, как она постучит в двери его дома.       Где-то на подкорке настойчиво жужжала мысль о том, что его состояние слишком нестабильно. Да, он не спал уже несколько дней, перебивался водой и редко — энергетиками и кофе, на него разом навалилась огромная масса ответственности, а щит безопасности для близнецов трещал по швам каждую секунду. Но даже так, что-то подобное всегда преследовало его жизнь, погружая парня в неотложные дела без свободы вдохнуть чистого воздуха в момент отдыха. Его просто не было. Но раньше сознание не подкидывало реалистичные картинки прошлого, воспоминания не накладывались на настоящее, а исчезнувшая опасность детства не бередила старые раны. Стоп. Исчезнувшая опасность детства?       Тело невольно вздрагивает, рвётся к выходу, дыхание сбивается. То, что преследовало его с той самой минуты в часовне. То, что заставляло адреналин бежать по венам без остановки. То, что гоняло страх по каждой клеточке организма, заставляя его двигаться, бежать, искать выход, уничтожить этот страх. То, что было на периферии его картинки мира. Тучный, приземистый старик в черной рясе и с массивным, отливающимся золотом, крестом на толстой цепочке, так часто встречающимся с его черепом во время его «перевоспитания».       Почему именно сейчас? Что заставляло его разум рисовать это в непосредственной близости от него? Что выгнало эту картинку из-под замков внутри его души?       — Ты что, правда забыл? — Эсти удивленно приподнимает бровь, — скоро четвертое сентября. Завтра, кстати, 31 августа, ты в курсе вообще? Близнецам в школу. Очнись, дурак.       Хэммик, наконец, замечает слегка подрагивающие руки, крепко обхватывающие его тело. Слышит неразборчивый шепот, проклятья и ругань, приглушенную звоном в ушах. Осознает, что ноги передвигаются вслед за этими настойчивыми руками. Понимает, что мягкий пол под ним — это кровать. Улавливает, что сознание сопротивляется накатившей вмиг усталости. Проваливается в темноте, принимая проигрыш в этой борьбе.

***

      Наступившую тишину вновь нарушил дверной звонок. Эндрю зло прищуривается, наблюдая за кучкой людей перед входной дверью. Время близилось к обеду, а после вечернего визита Вейла, Миньярд не ждал никого, кроме блудного кузена.       — Здравствуйте, — женщина, стоявшая ближе всех, делает шаг вперед, — вы не могли бы позвать Николаса Хэммика?       Эндрю мысленно чертыхается, боковым зрением улавливая дрожь в теле брата. Аарон стоит чуть поодаль, ухватившись за рукав старшего близнеца. Они оба ждали своего опекуна, но с разными целями. И, вероятно, только Эндрю знал, что брюнет не стал бы звонить в дверь по приходу.       — Зачем? — карие глаза зорко осматривают всю компанию, замечая каждое движение.       Пару мужчин и ещё одна девушка, помимо уже говорившей, растерянно переглядываются.       — Мы из органов опеки, — монотонно отвечает женщина, не обращая внимания на явную грубость со стороны встречающих, — меня зовут Мэноди Клайд, позволите узнать ваши имена?       Но близнецы молчат. Аарон — потому что слишком удивлен, Эндрю — просто игнорирует. Младший из парней крепче цепляется за брата, содрогаясь. «Заберут», — вопит разум, но гримаса раздражения и неприязни крепко держится на лице. Они не должны видеть его страх и отчаяние, плескающееся в районе груди.       Эндрю всё равно, если он сможет остаться с братом. Ему плевать, потому что он проходил через это множество раз. Но в глубине души блондин отмечает грусть. Ему не хочется уходить. Сейчас, наконец, задумавшись над этим хотя бы немного, он понимает, что жизнь здесь можно сравнить с раем. Его Чертенок, комната, надоедливый, но заботливый кузен и Аарон, всегда остающийся на виду, воспрянувший духом. Брат, который чувствовал к кузену не только благодарность, но и легкую привязанность. Пройдя столько, в его жизни появился человек, способный, желающий любить его и заботиться о нем же. Да, Эндрю до сих пор не смог окончательно впустить Николаса в свою семью, но видя, какое влияние он оказывает на самое дорогое в его жизни — можно было рискнуть подпустить парня ближе. И, несомненно, Хэммик был загадкой, которую хотелось разгадать.       Миньярд, наконец, осознал то появившееся чувство. Кузен смог разбередить душу, вписаться в шаблон любящего брата, но ослабший, очарованный разум восстановил свою стену. Ему необходимо быть сосредоточенным, настороженным, аккуратным. Его чувства ни стоят ничего по сравнению с Аароном. Он подумает об этом позже — сейчас нужно разобраться с явно нежеланными, а может и опасными гостями.       — Хорошо, — легко соглашается с молчанием Клайд, разворачиваясь, — Руви, звони в отдел, что-то тут явно не чисто…       — Аарон, — легко перебивает женщину, внутренне сжимаясь до размера атома, —Аарон Миньярд, — повторят вновь, видя вопросительно поднятую бровь женщины.       Эндрю резко сдвигается правее в попытке закрыть брата от настойчивых взглядов гостей. Младший Миньярд, наоборот, старается удержать того за рукав, невербально спрашивая разрешения на продолжение диалога. Страх, мелькнувший в карих глазах, позволил старшему кивнуть. Всё-таки в разговорах Аарон более понятливый собеседник.       — Хорошо, Аарон, — голос Мэноди тут же смягчается, когда взгляд, наконец, распознает испуг в тоне мальчишки, — нам нужен ваш опекун, Николас Хэммик.       — Зачем? — повторяет слова брата, но дрожащий голос вызывает лишь сострадание, а не настороженность, как ранее грубость Эндрю.       — В связи с последними событиями наш визит затянулся, но, — Клайд призывно машет рукой, и мужчина протягивает ей планшетку с бумагами, — это обязательно должно было произойти. Николас Хэммик слишком молод, чтобы присматривать за вами, мальчишки, — сокрушительно качает головой, — но его настойчивость поразительна. Всё же, мы не можем просто бросить вас на произвол судьбы, и в наши обязанности входят нечастые, но визиты к нашим бывшим подопечным. Мы должны проверить, как вы живете, всё ли у вас хорошо и верен ли своим словам ваш опекун. В противном случае, мы заберем вас обратно.       Мэноди кивает сама себе, замечая расслабившиеся плечи вежливого близнеца. Она была права, решив рассказать им всё сразу, а не настаивать на своём, ничего не объяснив. Женщина понимала, хотя и удивилась, почему парни отнеслись к ней так недоверчиво, но легкое раздражение всё же просочилось на её лицо, а сцена, устроенная Миньярдами недавно, напомнила ей, что они — всего лишь дети. Дети, с несчастным прошлым и тяжёлым настоящим. Возможно, разлученные и одинокие, они, наконец, смогли найти утешение друг в друге. Но доверие и лояльное отношение к незнакомцам явно не порадовало их души. Пугливые, готовые броситься в бой за своё котята.       — Его нет дома, — Аарону действительно проще от её слов, но отсутствие кузена может навредить его имиджу способного опекуна.       — А где он? Часто ли оставляет вас одних? — вопросы посыпались градом от девушки, ранее названной Руви.       Клайд лишь поджимает губы, что-то отмечая на переданной ей планшетке. Эндрю хмурит брови, скидывая равнодушие с лица.       — На работе, — Аарону тяжело дается скрыть дрожь в голосе, — нет, не часто. Только когда что-то срочное, а так он довольно много времени проводит с нами, — врет как на духу, и дрожащие пальцы продолжают спасительно сжимать рукав брата.       Мэноди снова что-то пишет, Руви вопросительно взирает на своих спутников, Эндрю раздраженно сверлит их взглядом, а Аарон испуганно следит за мышцами лица женщины. Что так сильно его напугало? Остаться одному? Возможное разлучение с братом? Нет. Миньярд не хотел покидать Николаса, ставшего ему маломальской, но семьей.       — Вы можете с ним связаться? — Клайд смотрит в упор, даже не пытаясь подойти ближе, — Нам необходимо с ним поговорить и проверить вашу жилищную ситуацию. Мы можем пока пройти в дом?       — Коне…— Аарон отшатывается, понимая, что брат вырвал рукав из его пальцев.       — Нет, — перебивает Эндрю, закрывая дверь прямо перед носом Руви, двинувшейся ближе к двери.       — Эндрю! Что ты делаешь?! — вскликивает Аарон, бросаясь к двери.       Но старший Миньярд невозмутимо преграждает собой дорогу, тесня брата в гостиную. Всё возмущение прерывается простым «лучше позвони Ники», а раздражающую трель звонка оба игнорируют.       Эндрю не собирается с ними разговаривать. Ему не страшно, но противно осознавать, что опека смеет лезть своим длинным носом сейчас, когда он попал под опеку самого лучшего человека, если сравнивать с остальными. Одного из лучших, ладно, нельзя забывать про Кэсс. Интересно они исполняют свои обязанности, не находите? Закрывают свои глаза, когда отдают ребенка в семью наркоманов и пьяниц, но настойчиво следят за примерными людьми, смея осквернять их своими подозрениями.       Аарон возмущенно топает ногой, убегая в свою комнату за телефоном. В словах старшего близнеца есть смысл, но его непробиваемость доводит до белого каления. Спорить бесполезно, а шаг в сторону двери может покараться ножом в печени. Раздражает. Как же он раздражает.