Двойная игра

      Ворсистый ковер жестко впивался в ледяные ступни, иголками протыкая беззащитную нежную кожу. Белый ворс рассыпчатого острого заливался кровью, оставляя четкие, красные следы ног. Было больно. До безумия. Хотелось кричать, вырываться, бежать, спасаться от неминуемой смерти. Сомнения, поселившиеся в его груди, разрастались с новой силой.       Кто мог сдать его? Светлое небо неминуемо заволакивало темными кучными тучами, но высокий непроглядный потолок и стены без малейшего намека на окнах не позволяли пленнику заметить поддержку в лице природы. Казалось, весь мир оплакивал его поимку.       Что-то билось в груди, заглушая стук сердца и оглушающие крики тревоги. Он что-то забыл, не в силах сосредоточиться на эфемерном, когда тело пронизывала колющая острая боль. Подобно птице, его сознание улетало в далекие края, спасаясь от неминуемого сумасшествия, подобного холоду.       Всё было так хорошо. Прекрасное солнечное утро, вкусный завтрак, знакомые лица близких… которые он совсем не мог вспомнить. Белый, плотный туман намертво прикрепился к головам, словно маска, скрывая личности собеседников. Непринужденный разговор, тихий, шелестящий смех и ненавистная еда на тарелке. Много вкусной, но ужасно тяжелой, тошнотворной еды.       Пленник мотает головой, улавливая фырканье своего палача. Сильные, мускулистые руки, сжимающие его предплечья, и абсолютная темнота всего остального тела заставляли мозг усиленно перебирать в голове всех знакомых, которые могли бы оказаться на месте его убийцы.       Откуда появилась эта уверенность смерти? Он не знал. Длинный коридор, погребенный в темноте с гулкими звуками шагов, заканчивался светящейся в тонких щелях резной дверью — вырезанный лев лапой давил тело змеи, пока пасть хищника безжалостно разрывала склизкую чешую. Вероятно, в глазах четвероногого животного блестел изумруд, странно отсвечивающий блики в глаза пленника. Краснота глаз жертвы притягивала взгляд очаровательным обещанием неминуемой смерти. Казалось, шедший по игольчатому ворсу ковра, человек утопал в помешательстве, не задумываясь о своей неподтвержденной, но однозначно правдивой догадке. Его ждет смерть. Жестокая, безумная в своей изощренности.       Но кто же, все-таки, воткнул нож в беззащитную, доверившуюся спину? Кто посмел предать его чистые помыслы и желание мира? Кто вообще был в курсе его планов? Только два человека осознавали его конечную цель, и доверие к одному из них рушилось с каждой секундой. Потому что второй не мог. Некогда. Некому.       Дверь, впечатляющая своей карикатурностью, неминуемо приближалась, а хватка на стянутых веревкой предплечьях заставляла пальцы леденеть. Кровь банально не поступала в конечность дальше, не в силах протиснуться по венам в достаточном количестве. Хотелось спать и не видеть всего, что произойдет дальше.       Комната, в которую они попали из коридора, была тускло освещена светильниками на стенах, позволяющих увидеть лишь длинный, овалообразный стол посередине и бесчисленное количество лиц, скрытых плотным туманом, но, несомненно, с глазами, следившими за каждым его вздохом. Было душно, а запах гнилого, протухшего нечто забивал нос, рот, легкие, все тело. Было дурно, невыносимо, но безжалостный палач упорно тащил его вперед, мимо внимательных, скрытых глаз. Никто не издал ни звука, но в ушах упорно стоял шепот неминуемой смерти. Ступни, наконец, почувствовали пустой, холодный пол, приносящий облегчение в израненную плоть.       — Ты знаешь, почему оказался тут? — утробный, рычащий голос, вопреки своему звучанию, был предельно равнодушен в вопросе.       Палач останавливается, резко дергая пленника чуть назад, в безмолвном приказе оставаться на месте. Сейчас, дойдя до середины овального стола, жертва заметила второй, чуть поодаль. Он больше походил на кушетку для душевнобольных: по сторонам свисали крепкие на вид ремни, слегка возвышались над поверхностью явные держатели для рук и ног в районе запястий и лодыжек, а сам стол, казалось, больше напоминал ритуальный алтарь для жертвоприношений. Равнодушный взгляд скользил по месту будущей смерти, пока мозг силился вспомнить что-то важное. Что-то, что затмевало его страх болезненной потери жизни. Если таковой вообще имелся.       — Я позаботился о красоте твоего последнего вздоха, — скрипит чужеродный голос совсем рядом — так вот каков он у его палача.       Электрический заряд прошибает онемевшие пальцы, а в голове бьётся настырное «ответь на вопрос, иначе хуже будет». Но хуже уже было просто некуда.       — Потому что людям нельзя верить, — горло само, не ведОмое приказам мозга, изрыгает звуки, складывающиеся в ответ. Окружающий мир словно замер, разрешая жертве привыкнуть к смене обстановке, атмосфере, воздуху. Позволяя запаху впитываться в его тело, искоренять любой другой, оставаться в каждой клеточке организма.       — Ты не сожалеешь о своем решении? — недоуменно вопрошает тот же незнакомый голос. Равнодушный. Заинтересованный. Ласковый. Жестокий.       Пленник растерянно вскидывает бровь, улавливая противоречивые нотки чужого голоса. Он не знает, о каком решении его спрашивают, не знает, что он сделал, да и знать не хочет. Все мысли настойчиво возвращаются к прекрасной картине утра, силясь развеять мешающий туман. Ему хотелось знать, кто же вызывает это странное чувство беспомощности в его груди.       — О каком? — всё же интересуется, раздражаясь своей отвлеченностью. Он должен думать совсем не о фантомном чувстве тепла и нежности.       — Ты посмел строить планы по моему свержению, — с готовностью отвечает голос, — посмел думать о моей смерти, — зло дополняет он.       Пленник, наконец, соизволив повернуться к сидящим за столом, отрывая свой пустой взгляд от места будущей смерти. Зачем ему свергать того, кого он не может даже различить среди бесчисленной массы людей? Какова его выгода?        «Ты жаждешь безопасности», — всплывает в голове. Но о какой жажде может идти речь, когда стоя перед алтарем, рядом со своим палачом, жертва упивается воспоминанием мирного утра и раздражением на тех, кто отвлекает его от мыслей? Разве его душа кричит о желании жить? На всякий случай прислушивается, подтверждая свою догадку. Ему не нужна безопасность, жизнь или покой. Ему все равно. Абсолютно плевать на свое будущее. Даже те крупицы тревоги, поселившиеся у него в грудной клетке, пропали.       — Так было нужно, — вероятно. На самом деле, он сам не был уверен в своих словах, сравнивая их с глупыми детскими стишками. Вроде так полезны и нужны, но на деле раскрывают суть самых простых вещей в мире. То, о чем говорить хотелось только в глумливой форме, не нагружая собеседника правдой бытия. Ведь этот мир — ничто. Пустая обертка от фантика, удерживающая на себе внимание лишь из-за пестроты. В ней нет ничего ценного, кроме мнимой красоты бескрайнего полотна.       — На что ты намекаешь, мальчишка? — шипит совсем другой голос, откуда-то справа.       — На судьбу, — невозмутимо пожимает плечами, раздражаясь все больше. Их разговор был так бессмыслен. Судьба? Сила, обретающая людей на страдания с перерывами на счастье. Неведомый замысел Бога. Никто никогда не узнает правдивость её существования. Сами ли мы выстраиваем себе путь или Судьба великодушно прописала в нашей книги жизни сомнения о её существовании?       В голове было пусто. Ни одного воспоминания о жизни, кроме одного, единственного, да твердой уверенности в своей молодости, но усталости. Он не хотел жить.       — Ясно, — зло бросает шипящий голос, и что-то ударяется о стол.       Пленник не видит ни единого движения, но звук так ясен и громок, что закладывает уши. Мужчина рядом приходит в движение, грубо толкая несопротивляющееся тело на алтарь.       — Настало время поиграть, — фальшиво гудит, закрепляя многочисленные ремешки.       Парень не сопротивляется, покорно ожидая своей участи. Ведь хуже уже некуда.       Словно в замедленной съемке, острое лезвие совершает первый надрез, но жертва остается нема и после двадцатого. Больно, нестерпимо горит огнем, жжением, но мускулы на лице и не думают напрягаться. Потому что бессмысленно. Потому что пусто.       По видимому, бесцельное полосование нежной кожи наскучивает его мучителю, и коварная улыбка затрагивает губы. Не коварная. Безумная. И очаровательная в своём безумии.       Рваный выдох перетекает в глухой стон: топор, незаметно появившийся в руке палача, безжалостно распорол ему грудную клетку, окончив свой путь внизу живота. Тошнота скрутила желудок, взгляд поймал открывшийся его взору сократившийся орган, а нестерпимая боль заглушала собственный вопль. Сильные руки с толстыми пальцами безжалостно рвут края раны, открывая вид на рвано вздымающиеся легкие, неподвижные ребра и бешено стучащее сердце. Через пару секунд тупое, а в этом парень уже не сомневался, лезвие топора ударяется о тазобедренную кость, а глубокая синева глаз, прекрасная в своем безумии подобно улыбке, прорывается сквозь плотный туман, ранее полностью скрывающий лицо палача. Одного удара не хватает, и лезвие вновь и вновь встречается с конечностью парня, настойчиво рубя свою жертву, пока она захлебывалась в собственной крови и ужасе. Ужасе, от очаровательности этой картиной. Было больно.       Но вопреки всем законам мира, больно было совсем не от сотворенного с телом. Карие глаза натыкаются на глумливые зеленые, обдавая лицо прохладой, свежестью. Такое знакомое, родное и жестокое.       — Ты проделал прекрасную работу, Вейл, — поощрительно тянет знакомый голос, и названный парень мстительно ухмыляется, без жалости взирая на бывшего друга, — и получишь всё, на что мы договарива…       — НЕТ!! — отчаянный вопль режет слух, пробиваясь сквозь толщу боли и неимоверной тоски. Николас равнодушно пропускает свой взгляд вдоль тела ещё раз, отмечая увлеченность его палача, и переводит его на вырывающееся нечто в руках двух бугаев. Лиц снова не видно, но смутные очертания тел знакомы. До ужаса, до боли.       — ОТПУСТИ, ПРЕКРАТИ, — срывает голос, безжалостно продолжая рвать голосовые связки. Второй, идентичный первому, человек, окидывает его тяжелым, нечитаемым взглядом карих глаз. Карих? Остатки тумана спадают полностью со всех людей, находившихся в комнате.       Кровь, которая текла, казалось, отовсюду, поглотила в себя и сдавленный хрип своего хозяина. Хэммик импульсивно дергается, осознавая свою скорую смерть, но перед глазами лишь испуганно-панические карие глаза его смысла жизни. «Жажда безопасности», — снова всплывает в голове, и смысл доходит до умирающих клеточек мозга. Что-то стучит, стучит, стучит, а вопль ужаса такого родного голоса не затихает, лишь громче раздаваясь в каждой клеточке искалеченного тела. Стук сливается с бесконтрольным криком, погружается под толщу воды, но отдается в организме гудением, жжением, чем-то нестерпимым и больным, очаровательным и пагубным. Он тонет, слыша просьбы прекратить, отпустить кузена, не причинять боль, оставить в живых. И не может выплыть, чувствуя сквозь боль крепкую хватку на щиколотках, осознавая наполненность легких кровью, отсутствием возможности вдохнуть, спастись, защитить.       Николас рывком вскакивает с кровати, бешено осматривая комнату. Плевать на вскрытое тело и отсеченные конечности, плевать на предательство Вейла и насмешливый взгляд Ичиро Морияма, главное — найти близнецов и укрыть, спрятать, увести, уничтожить опасность. Сделать хоть что-нибудь, чтобы грязные руки всякого сброда не смели прикоснуться к бледноватой коже его драгоценностей.       Кровати? Понимание приходит слишком поздно, и в карих глазах появляется узнавание. Вейл беспомощно опускает руки, уже не пытаясь скинуть с себя навалившееся тело друга, ровно, как и не пытается отцепить его рук от горла. Зеленые глаза испуганно смотрят в карие, хотя парень всем своим видом показывает равнодушие. Глупо умереть от руки запутавшегося, не до конца очнувшегося от кошмара Николаса.       Хэммик копирует испуг в глазах, отскакивая. Что-то стучит, стучит, стучит, стучит, СТУЧИТ. — Телефон, — невозмутимо указывает Вейл на тумбочку, не предпринимая попыток двигаться, нормально дышать, довольствуясь малыми крохами воздуха. Горло саднило, а тревога и страх разламывали ребра изнутри.       Николас удивленно вскидывает голову, которую успел зажать ладонями в четной попытке заткнуть уши, заглушить надоедавший, громкий звук. Но ему нужны близнецы. Его кузены. Его Миньярды. Зачем ему телефон? Но до боли, до нестерпимой чесотки под кожей хочется тишины. И парень переступает через накатившую слабость, упорно направляясь к тумбочке. Тело, вероятно, не насытилось получасовым сном, пока разум пребывал в кошмаре.        «Рони♥», — высвечивается на экране, и Николас отвечает без раздумий, забыв о Флэме. Разве что-то могло быть выше безопасности его смысла жизни? Нет. Даже сама его жизнь.       — Да где тебя черти носят?! — возмущенно голосит блондин, быстро тараторя ругательства, перекликающиеся с целью его звонка.        «Опека», — раздраженно понимает Хэммик, на ходу накидывая кофту с крючка у двери. У него нет времени думать, анализировать, разгребать последствия собственных действий. Главное оказаться рядом с самым дорогим, лично убедиться в их целостности, если не искоренить, то хотя бы снизить опасность, контакт с другими. Разве кто-то имеет право пугать его кузенов? Врываться в их личное пространство? Ворошить прошлое и напоминать об их положении? Нет.       Вейл рвано выдыхает, улавливая хлопок водной двери. Воздух, ничем не сдерживаемый, врывается в легкие, скручивая тело парня в безудержном кашле. Николас почти убил его. Ему не хватило полминуты, чтобы, в конце концов, обнаружить под собой труп друга.

***

       «Ники, наконец, вышел на связь. Тупоголовый придурок, мог и связаться с нами, чтобы мы не переживали! Или я. И вообще, мне плевать на него, ясно?        Боже, я пытаюсь обмануть самого себя? Он не ответил. Вообще ни на что. Пришел, окинул внимательным взглядом, даже не поздоровался! И ушел куда-то снова, сказав, что больше не о чем беспокоиться.        Такой бледный, худой, уставший… Мне показалось или он действительно шатался? Почему он выглядел напуганным? И почему немного расслабился, осмотрев нас? Что-то угрожало нам? Мы были в опасности, а Ник с этим разбирался? Бред, согласен.        Он всего лишь работник клуба с раздвоением личности. Звучит, кстати, ужасно.        Я устал переживать. Он цел, но изможден, словно не спал и не ел уже несколько дней.        Эндрю разозлился, когда Ники его проигнорировал, и теперь сидит в гостиной и огрызается на всё. Сейчас допишу и спущусь к нему. Я и не заметил, как часто стал сидеть вместе с ним. Просто рядом. Мы не говорим, не пересекаемся даже взглядами. Сидим в тишине. Иногда я улавливаю сбившееся дыхание Эндрю, но он выглядит всё также равнодушно, отстраненно.        Даже не обращает внимания на мои истерики. Как-то часто я повадился швыряться вещами и ругать всё, на чем свет стоит)        Наконец, привык вести дневник систематически. Кажется, стал писать чуть разборчивее, передавая суть, а не эмоции. Оказалось, когда смотришь на события со стороны постороннего рассказчика, понимать их легче.        Но сейчас это неважно, верно? Эндрю слишком напряжен и насторожен по отношению к Ники. Наверное, он хочет что-то узнать. Так уже было однажды, с Тильдой.        Удивительно, раньше я думал, что Ник — очередной клоун. Но после того, что случилось в доме Вейла… Мне интересно, что же случилось в его прошлом? Что он видел? От кого убегал? Прятался?        Почему-то я уверен, что он не расскажет. Или соскочит с темы так, что я и не замечу.        Недавно перечитывал запись с того дня. Всё так сумбурно, странно и больно. Кажется, что Ники не хочет открываться нам совсем.        Если так подумать, то он всегда избегал рассказов о своем прошлом.        Он много болтает, рассказывает о своих мыслях и планах на день. Мы не остаемся в тишине, и поэтому я думал, что знаю о нем всё. Любимый сыночек родителей, который рассорился с ними из-за опеки над нами. Так я думал.        Ник действительно говорит много, но если задуматься, то не сообщает нам ничего важного, забивая тишину бесполезными фактами, спорами, шутками.        Действительно ли он гей? Мне мерзко думать в таком ключе. Подсознательно я понимаю, что касаться меня это не должно, но…        Это не так важно. Эндрю стал задумчив, словно пытается разобраться в себе. Но с чем там разбираться? Если Ник ему не понравится, он тоже его убьет? Как Тильду? Или он уже спланировал его убийство?        Я не знаю, почему думаю об этом. Всё было спокойно, даже слишком. А потом я увидел этот взгляд, направленный на бледного Ники. Ненавистный, подозревающий. Видел, как Эндрю тянется к нарукавникам. Не сомневаюсь, что там ножи.        Скоро в школу. Буквально со дня на день. Сейчас глубокий вечер, но я сочту это за начало 31 августа. КакогО там будет? Придет ли Ник на линейку?        Я словно иссяк. Не хочется кричать, а такое гнетущее настроение стало не редкостью. Словно учусь думать, а не винить всех вокруг.        Нужно поговорить с Николасом об университете. И подработке, вряд ли он сможет потянуть ещё и оплату моего обучения (я до сих пор удивлен и без понятия, откуда он берет деньги для нашего содержания). Точно, нашего. Эндрю… Он словно призрак в моем будущем. Он есть и его нет.        Ник худой. Слишком. Когда он вернется?        Я приналовчился к готовке в последние дни. Звучит по-детски, странно и слишком сентиментально, но хочу, чтобы он попробовал мою еду.        Мне стало спокойней, когда я его увидел. Но теперь такое безразличие ко всему, что я не узнаю сам себя в своей записи. Впрочем, неважно…»        У Эндрю действительно заканчивалось терпение. Ему нужны были ответы, причем срочно, а Николас не выходил на связь уже несколько дней кряду, оставляя близнецов в тишине незаданных вопросов. Было нестерпимо скучно.        Аарон всё чаще срывался, кричал, ругался и швырял вещи. Однако, вопреки разбушевавшемуся характеру, парень стал спокойней. Увлекся готовкой, уборкой и наблюдением за братом. Всё чаще вечера они проводили вместе, сидя на разных креслах, после — на одном диване. В тишине, уютной для обоих. И пока Эндрю погрязал в мыслях о прошлом и настоящем Николаса, второй близнец предпринимал попытки анализа собственных действий и мыслей, краем глаза улавливая и изменения в брате.        Но всё не было так прекрасно, как могло показаться. Усмирить свою ненависть, а вместе с ней и подозрения, младший из близнецов не мог. В борьбе противоречивых чувств он не замечал главного, того, что дойдет до него совсем не скоро. Вслед за мыслями об Эндрю, Аарон натыкался на глухую стену знаний о кузене. Пустую стену, потому что знаний не было. Практически никаких.        Эндрю, однажды услышав тихое: «а что мы вообще знаем о Ники?», сказанное явно в пустоту и в задумчивости, подавился воздухом. Действительно, что? Он, несомненно, знал больше Аарона, но вся его уверенность строилась на догадках и мизерных подтверждениях самого Николаса.        Да, кузен признался, что не так чист на руку, как казалось. Во всеуслышание заявил о своем психическом расстройстве. Но это никак не объясняло его тихие разговоры с самим собой, странные, пугающие взгляды в пустоту, ненужные, но совершаемые телодвижения, частые пропадания и абсолютно туманное прошлое. Что произошло с маленьким Николасом, которого Эндрю помнил? С тем самым испуганным парнем, который восхищенно взирал на старшего из близнецов, когда инстинкт защиты брата превысил страх над невменяемой женщиной. Что заставило парня, жившего у любящих родителей, полезть в явно преступную среду, отречься от самых близких людей, и посвятить свою жизнь двум сложным подросткам? Что могло объяснить безмерное терпение и необъемлемую любовь к ним? Почему кузен с, казалось бы, лучшим прошлым из их всех, окунался в панические атаки настолько, что не видел ничего вокруг? Настолько, что мог убить в запале страха? Почему смотрит на еду с затаенной ненавистью, вожделением? Что вызывает в нем такие противоречивые чувства в таком, казалось бы, обыденном вопросе?        Одно Эндрю уловил незамедлительно: подозрительность кузена, наконец, пробила первое очарование. Дорвавшийся до заботы и любви в свою сторону, старший Миньярд слишком быстро утоп в ней, подпустил потенциально опасного человека слишком близко, позволил своим внутренним щитам пасть под обворожительностью понятия «семьи». Но теперь все неясности глушили слепое чувство доверия, которое хотело вырваться из-под оков. Парню нужны были ответы.        Но вместо долгожданной встречи с кузеном, приходит Вейл, путающий мысли Эндрю ещё сильнее. Просил предупредить о своем скором возвращении? Глупость. Николас сам сказал дверь никому не открывать. Хотя Эндрю нарушил это правило уже два раза. И кузен предупреждал, что уйдет на несколько дней. «Могу не вернуться сегодня или завтра», — но Миньярд четко улавливал в голосе неуверенность, угадывая задержку Хэммика в самом начале.        Потом на пороге появилась опека. Зачем он открыл дверь, когда сам знал о запрете? Потому что испугался. Неясная мысль о том, что Николас не вернется и не ответит на его вопросы, затмила все разумные доводы не открывать, и парень, не задумываясь, распахнул дверь. А разочаровавшись окончательно, захлопнул. Появились только новые вопросы. Почему Николас настаивал на их опеке? Для чего? Не могло всё крутиться вокруг любви. Тоже, кстати, появившейся неясно откуда.        30 августа, а Николас не появлялся дома. Аарон убежал ему звонить, а Эндрю вспоминает о школе, куда придется ходить. Ему все равно, придет ли кузен на линейку. Плевать на новые условия учебы и жизни. Эндрю хочет лишь ответов, а эфемерные мысли о школе исчезают так скоро, как только возможно. Почти мгновенно.        И Николас появляется. Уставший, худой, пошатывающийся. Внимательный к ним настолько, что хочется исчезнуть под этим взглядом. И молчаливый, игнорирующий. Это добивает последние крохи терпения, самосознания. Эндрю задает вопросы напрямую, не стесняясь в выражениях, но кузен просто бросает дежурную фразу о бессмысленности беспокойства и закрывает дверь перед его носом. И блондин действительно раздражен и крайне зол, но дверь не поддается.        Хэммик закрыл их на ключ снаружи, возможно, памятуя о нарушении его слов. Теперь-то они точно не смогут открыть кому-то дверь или выйти наружу. Кузен бросил их в закрытой клетке, снова исчезая в неизвестном направлении, оставляя парней только с догадками. Аарон уходит в свою комнату, странно тихий. А Эндрю старается сдержать злость внутри. Ему нужны чертовы ответы.

***

       Это было больно. Видеть надежду и мгновенное опустошение, разочарование в карих глазах, ловить гнев и раздражение во второй паре подобной расцветки и знать, что не сможешь ответить на все вопросы правдой. Не кривя душой, коверкая истину или тщательно подбирая слова. Сейчас это знание являлось опасным клинком, направленным в его спину, а уверенность в непонимании его слов кузенами росла с каждым часом, проведенным вместе. Они никогда не примут его настоящего.        Но он снова откладывал разговоры и времяпровождение с Миньярдами в ящик «позже», чтобы исключить постороннее вмешательство в его недавно образовавшуюся семью. Опека? Визиты, потому что он молод? Амбициозен и настойчив? Полнейший бред. Что-то подстегнуло их неуверенность в его ответственности и силе, возможностях. Или кто-то. Или Мэноди снова пыталась залезть к нему в трусы через приближенных к нему людей.        Один короткий телефонный звонок, предупреждение и темнота сумерек, разгоняемая ярким светом фар. Он разберется с этим раз и навсегда, даже пользуясь угрозами и принуждением. При желании, Николас прямо сейчас мог повлиять на судьбу каждого работника органов опеки, имея в закромах компромата больше, чем люди действительно совершили. Потому что никто не сможет доказать их невиновность. Потому что все пути и нити будут вести к его мнимой правоте. Потому что иметь козырь, а лучше неожиданный, всегда полезно. Потому что никто не смеет лезть в его душу безнаказанно. Потому что за кузенов он вспорет глотки каждому, кто попадет под его подозрение в их причастности к возможной опасности.        Здание органов опеки и попечительства возвышалось невдалеке от мэрии. Скользящий взгляд по окнам, едкая ухмылка на губах и полнейшее разочарование во взгляде. Мэноди Клайд ждала его у дверей, нервно притоптывала ногой и курила свои дешёвые сигареты. Хэммик искренне ненавидел эту женщину.        Двухэтажное, серое здание с темными зарешёченными окнами и трещинами вдоль стен больше напоминало своеобразную тюрьму, чем пристанище для потерявших родителей, или не имевших их вовсе, детей. Разве ребенок, явно потрепанный жизнью, будет ждать чего-то хорошего от государственного органа, здание которого выглядит как своеобразный оплот заключения, сырости и немощности? Ремонт этого двухэтажного убожества стоял на первом месте в списке по обновлению города. Впрочем, двери в данное заведение стояли вполне новые, железные и уже заполучившие несколько трофейных вмятин от пуль. Чертов мятеж. Да и так не вовремя.        — Здравствуйте, Мэноди, — притворно счастливая улыбка кривит лицо, но Хэммик стоически сдерживается, чтобы не закатить глаза, — прекрасный вечер, не считаете?        Выходить из машины не хотелось, и парень просто подъехал как можно ближе, приветливо махнув рукой.        — Ох, Николас! — а женщина, в противовес, была очень даже рада встрече, — Мы так давно не виделись, — приветливо машет рукой, выкидывая недокуренную сигарету в мусорку и направляясь к машине, — не подвезешь до дома, раз заставил меня пропустить последний автобус? — кокетливо, приторно и тошнотворно.        Клайд была старше лет на 10, но незамужняя душа была слепа к очевидной разнице поколений. Красивый, высокий, статный парень, с нелегким детством и не менее тяжелым настоящим, но добрым сердцем. Как можно упустить такую добычу? И женщина упорно вертела своим лисьим хвостом перед носом, пытаясь влезть в жизнь отстраненного, но не менее загадочного и харизматичного претендента.        — Конечно, садись, — пригласительный жест и добрая улыбка на искусанных губах.        Она его бесила. Вальяжной походкой, сладкими нотками в голосе, яркой, недавно накрашенной помадой на губах и стойким запахом слащавых духов. Словно он не догадывался о её истинных причинах внезапного появления в его доме. Словно он не знал, что в сторону её дома будет ещё два рейса автобусов. Словно он не видел хитринку и желание в глазах. Словно не замечал удачно подобранное время. Вот только откуда она узнала, что его нет дома? Кто посмел открыть свой рот, демонстрируя излишне длинный язык?        — Плохо выглядишь, — замечает Мэноди, громко хлопая дверью (кажется, Николас хочет сломать ей пальцы), — занят по ночам интересными делишками?        «Да, прикидываю варианты твоего убийства», — искорки веселья в карих глазах, и Клайд удовлетворенно хихикает своей «удавшейся» шутке.        — Караулю один неприметный домик на окраине, в попытке выловить хозяйку, — непринужденно поддерживает беседу парень, — знаете, очень затейливая дама, легка на подъем и проста в общении. Проводить с ней время — одно удовольствие, — подмигивает, игриво встряхивая головой.        И это работает, женщина смеётся громче, похлопывает его по плечу, одобряя «нежную» колкость в свою сторону и, наконец, переходит к делу. Боже, Хэммик смог пережить этот ритуал отбора самца, спасибо Господи. Он отлично помнил, как обычно приветливая Клайд моментально оскабливалась, стоит ей только нагрубить, не поддержать попытку выманить комплимент. И это была одна из причин, по которой Николас всё ещё терпел эту пресловутую даму в своей жизни, а не закапывал её тело в ближайшем лесу под одобрительные возгласы Эсти. При верном сценарии, Мэноди могла рассказать ему абсолютно всё, что знала. А ещё Хэммик нередко прибегал к её довольно высокой должности для того, чтобы достать информацию. Воистину мучения во благо.        — Полно шутки шутить, — красные ноготки, наконец, исчезают с кофты парня, — знаю я, зачем ты приехал.        Однако не всё сразу. Как бы не хотелось Николасу убраться побыстрее, с директором органов опеки нужно быть предельно вежливым. В её понимании. — Мы могли бы заехать в ресторан, — невзначай замечает парень, подмигивая, — я пропустил ужин, да и беседа за бокальчиком вина полезна для наших отношений, — его тошнило только от одной мысли.        — Чем же? — тут же подхватывает женщина, заинтересованно оглядываясь на один из самых лучших ресторанов в городе, около которого они остановились.        «Твоим длинным языком», — всплывает в голове, пока рука безошибочно находит кошелек в кармане. Проверка на всякий случай.        — Расслабляющей атмосферой долгожданной встречи, — немного застенчиво улыбается парень, вопросительно склоняя голову на бок.        Глаза Мэноди блестят победой, когда стеклянные двери «Вуди Била» впускают поздних гостей престижного, по меркам города, заведения. Желтый свет и милые по форме светильники между кремовых обивок диванов и кресел, действительно выглядят умиротворяющее, а многочисленные растения разных видов оживляют пространство, утапливая его в превосходном запахе свежести.        Крайний столик слева, долгий рассказ о трудности жизни женщин в современном мире, искусственные ахи и охи по поводу сложившейся ситуации (потому что Николас уверен, что Клайд плевать хотела на страдания людей вокруг, радуясь предстоящей премии за верные решения и оперативные действия в таких трудных условиях), быстро съеденный (тут же выблеванный) ужин и бутылка вина, полностью опустевшая после смелых глотков Мэноди.        — Боже, — Николас «случайно» бросает взгляд на время, — мне пора домой, кузены совсем заждались, — извиняющаяся гримаса боли на лице, — в последнее время так много работы, что почти не бывал с ними…        Женщина действительно выглядит расстроенной после его слов, но брюнету настолько насрать, что плакать хочется.        — Кстати об этом, — подхватывает разговор, понимая, что совсем забыла об истинной цели встречи, — ты уже в курсе, что я заходила с проверкой, — не вопрос, и Хэммик лишь кивает, — и тебе, что естественно, интересна причина. Знаю, тебе можно доверять, но твое прошлое…        И тут Николас действительно напрягается, моментально генерируя место захоронения трупа. Как много она могла узнать? От кого? Для чего искала? Насколько она опасна и что уже успела сделать с найденной информацией? Пальцы непроизвольно сжимают вилку в руке, а карие глаза настойчиво сверлят скатерть. Выгляди виноватым, побитым, стыдящимся, растерянным, — да хоть кем, лишь скрой накатившую ярость в глубине, не позволяй выплеснуться раздражению и усталости наружу. Собери последние крохи самообладания.        — Твоё пребывание в психиатрической больнице, — что? — сложные отношения с родителями и род деятельности сейчас… понимаешь, дети очень чувствительны в этом возрасте, поэтому я всего лишь хотела убедиться в том, что у вас все хорошо, — мило заканчивает Клайд, не заметив впавшего в ступор Хэммика, — они показались мне довольно… грубыми?        «Хотела приблизиться к тебе через детей», — читается между строк.        — Не переживай, — отмахивает брюнет, поднимая голову, — ты ведь знаешь их историю. Всё в порядке, не стоило переживать, но всё равно большое спасибо, — дежурная улыбка, скрывающая непонимание, растерянность и догадку.        Николас плохо помнит то, как подвез её до дома, но отлично запомнил затмевающее всё желание поджечь этот одноэтажный розовенький дом вместе с хозяйкой и её многочисленным кошатником. О чем, черт возьми, она говорила? Что за бред выдумали его родители, чтобы скрыть свою ненависть к ребенку? Психиатрическая больница? Издеваетесь?        Лютер что, действительно поехал крышей окончательно, если решил опозорить семью больным на голову ребенком? Когда на самом деле психически нездоровы были именно они сами. Жестокие, лживые фанатики мнимого божка, возомнившие себя эталоном всего этого мира. Великие судьи судеб, рассуждающие о правильности каждой мысли всех людей. Возомнившие себя кем-то важным в своей жалкой секте.        — Успокойся, — Эсти, вылезший как черт из табакерки, злобно зыркает на своего создателя, — они просто хотели как лучше. Мария любит тебя сильнее всех в этом хуёвом мире, и как бы ты не старался отрицать это, скоро поймешь. Потому что родители сделали тебя сильным, подарив всю любовь, которую могли. Которую ты выбросил в мусорку, слепо видя только плохое, — гневно шипит галлюцинация, исчезая.        — Ники? — взволнованный голос разрезает тишину.        Кажется, парень только сейчас замечает телефонный звонок, на который ответил. Или это он сам позвонил?        — Он спит? — недовольство в голосе исчезло не до конца, но сейчас грубость не имеет значения.        — Нет, как раз ждет тебя для разговора, — моментально отвечает Флэм, — не хочет засыпать в неизвестности.        — Сейчас приеду, — и тишина снова обволакивает парня, временно заглушая ненужные сейчас чувства.

***

       Что-то не меняется никогда. Вслед за летом приходит осень, Луна неизменно уступает место Солнцу, а кратковременное опустошение возвращает весь спектр пережитых эмоций. Но ведь их нужно не просто прочувствовать, а понять, осознать, принять и, основываясь на всем этом, сделать вывод.        У Натаниэля не получалось. Мэри всегда закрывала сына собой и слишком сильно берегла его детское сознание, принимая все решения в одиночку, не оставляя выбор ребенку. И он привык следовать словам матери, привык к отсутствию других путей развития событий, привык, что его выбор не влияет на их жизнь. Потому что выбора не было. Мальчик видел жестокость и безумие, сам становился причиной страданий и главной фигурой ужаса, но мозг упорно не хотел запоминать что-либо кроме оглушающей всё боли. Он помнил, как в 5 лет искренне верил, что Натан перестанет издеваться над его телом, когда увидит ошеломляющие успехи. Натаниэль чуть не убил Лолу Малкольм в своём стремлении заслужить похвалу. Настоящую, не сочащуюся сарказмом или обещаниями невыносимых часов в подвале. Объективно: он же должен был осознать безумность своего отца. Но страх и ужас затопило глупое детское желание, которое оказалось осуществлено. Натан действительно похвалил его тогда.        Но Мэри впервые подняла на сына руку в тот день. «Я надеялась, что ты не превратишься в подобное ему чудовище», — и слёзы, которые младший Веснински тоже видел у матери впервые, более неудержимы ничем, безжалостно мочили дорогую блузу на женщине. А парень ступором смотрел в глубокие омуты боли, не понимая свою ошибку. Ведь его учили этому с детства, не так ли? Это плохо, жестоко и невероятно больно, но его похвалил отец. Где была его ошибка? «Чудовище», — билось в голове дрогнувшим голосом матери, и Натаниэль забился в свой шкаф в жалкой попытке понять.        Он обещал ей не причинять никому боль по своему желанию, обещал не становится похожим на отца, но в моменте опасности, когда Натан безжалостно бросил: «ничтожество» — хотелось только доказать свою значимость. Хотелось добиться любви от человека, чьих нежных чувств ребенок жаждал с первых осознанных мгновений жизни. Почему все ужасы и страхи утонули в светлой надежде на признание? Потому что он был ребенком, встречающимся со всей жестокостью с пеленок. Потому что он привык к этому. Потому что видел в этом возможность прекратить всё это. Потому что он был пятилетним дитёнком гиены с глупыми мечтами о счастливом будущем.        Так было всегда. Натаниэль закрывал глаза на всё, что творилось с ним, в попытке жить нормальной жизнью. Той, о которой Мэри читала ему добрые сказки глухими ночами, когда боль не могло заглушить даже обезболивающее. Той, когда тебе не приходится расчленять труп убитой тобой собаки ради мимолетного одобрения в хрустальной голубизне глаз.        Вывод был и остается один: Веснински младший привык к жестокости и лишениям, постоянному стрессу и плохому самочувствию настолько, что может не замечать ничего из этого, но принимать решения самостоятельно является худшим в его жизни на данный момент. Взвесить все за и против, просчитать последствия и выбрать наиболее подходящий вариант, когда мозг идеализирует картинку мира, разбавляя реальность огромным мешком надежды. И сейчас ему придется сделать этот выбор, но морально парень понимает — не готов. Он просто не улавливает всего, а внутренняя паранойя, передавшаяся от матери, лишь усугубляет его положение. Но рано или поздно ему придется научится смотреть взрослой жизни в лицо, а не прятаться за кругозор своего внутреннего ребенка.        Натаниэль уже сейчас понимает, что от его слов и действий зависят все последствия, но принять однозначно правильное решение не может. Он видит в предложении подвох, которого может и не быть, видит неизбежность смерти в любом случае, и вопрос встает по-другому: расстаться с жизнью под тесаком отца сейчас или чуть позже?        Николас понимающе сверлит его взглядом, не ожидая моментального ответа. Главное мальчишка уловил: отказ приравнивается к долгожданной встрече отца и сына. Но вся логика выстроенных ожиданий могла рухнуть из-за одной непостоянной переменной именно сейчас. Натаниэль может попросту отказать ему, ведь мальчишка боролся в основном из-за матери, чей труп оставил закопанным на пляже. Он может согласится на смерть сейчас, потому что недоверие в голубых глазах выдавало одну ясную парню истину: он в любом случае умрет. В этом он был не прав — если Николас сможет осуществить свой план, тогда парнишка доживет до старости, но Веснински, очевидно, просто не может в это поверить.        — Я могу подумать? — неуверенный тон голоса и явное смущение во взгляде.        Хэммик хмыкает, вспоминая. Он ведь просто ребенок. Маленький человечек, который стыдиться неспособности сделать выбор быстро, осознав все последствия.        — Можешь, — кивает, в подтверждение собственных слов, — как, собственно, и гулять, — резко вскинутая голова собеседника говорила громче его слов, и Николас пояснил, — не всё время в четырех стенах сидеть же. Ты не пленник, Натаниэль. Я предлагаю тебе стать союзником, а не домашним животным. Правда, сейчас за город я тебя не выпущу, но в черте можешь гулять хоть целый день, — пожимает плечами, сдерживая смешинки в себе, — и пока ты не согласишься, за тобой будут присматривать, уж извини.        Хрусталь голубых глаз завораживал своими искорками. Подросток глупо улыбался, не в силах сдержать восторг. Тленность его положения, потеря матери и неминуемый крест смерти душили парня наравне со страхам остаться в заточении.        — Почему вы уверены, что я соглашусь? — казалось, голос дрожал от накатившего волнения.        — Потому что ты хочешь жить, — спокойно отвечает брюнет, уходя.        Николас был доволен сложившейся ситуацией. Да, Натаниэль не ответил, попросив время на раздумья, но теперь, после этих, по щенячьи больших от удивления и мольбы, глаз, Хэммик был уверен в положительном ответе. А сейчас его ждали два злых и раздраженных кузена, и оставалось только молится на то, что они спят.

***

       Девушка просто устала. От бесконечного контроля, приказов и правил, от нескончаемых претензий и недомолвок, от жестокого обращения и от однотипных дней. Секунда повторяла секунду, минута шествовала за минутой, часы сменяли сами себя, а изменений не было. Та же темнота, та же тишина, та же система и те же наказания. Даже клюшки игроков, индивидуальные для каждого, со своими стикерами и тегами, были те же.        В начале Мэйер была приятно удивлена, увидев это отличие, но реальность не могла быть так проста, не правда ли? Все надписи и милые рисуночки наносились специально, фанаты самозабвенно обсуждали несменную атрибутику любимого спортсмена, а сам предмет восхищения был доступен лишь во время игр. Даже эту индивидуальность продумывал тренер, самолично выбирая украшение для каждого. Вороны даже одевались по его приказам.        Нет, у них осталась своя одежда. Нередко шкафы пополнялись модными футболками, брюками и даже платьями неизменно черных цветов. Одна полочка была занята вещами, в которых Лакс приехала в этот ад. Потому что вся эта образцовая картинка закрывалась на ключ, а в распоряжении спортсменов оставалось лишь несколько сменных комплектов одежды и небольшая тумбочка у кровати под них.        Им было не позволено прикасаться к половине имущества, находившегося в комнатах. Полезным открытием стало разрешение на чтение книг. Шкафы под них стояли в каждой комнате, однако содержимое любимых предметов было ожидаемым. Абсолютно всё в Гнезде было пропитано экси.        Игрокам всё ещё было необходимо учиться, посещать занятия и в целом играть роль примерных студентов. Когда-то Мэйер с восхищением ловила идеально прямую осанку каждого члена команды Воронов, стоило репортерам выпросить допуск на одно занятие. Но это были редие моменты счастья и для самих игроков.        Они учились тут же, в Гнезде. Университет посещали только для очередных съемок и по приказу тренера. Отдельные комнаты с партами, стульями и доской посещались каждый день, но в течение полутора часов игроки получали на руки теорию для самостоятельного обучения, сдавали домашнее задание, пытались нагнать программу и безуспешно держать веки открытыми. Интенсивные тренировки и самообучение отнимали колоссальное количество сил, а жалкие часы сна совсем не помогали организму восстанавливаться.        Но все привыкли.        — О чем ты думаешь? — командный голос, разносящийся по всему полю, сменился на простой холодный.        Лакс оторвала взгляд от черного пола, невольно вздрагивая. Адреналин растворился в крови, сменяясь трезвостью мысли. Она не жалела. Совсем.        Эта сука не давала Мэйер вздохнуть спокойно, а игра ухудшалась со временем из-за частых побоев. Девушка понимала, чего добивались все вокруг, но выносить издевательства и унижения не получалось. Терпение лопалось, открывая миру неконтролируемую волну агрессии, и игроки поблизости спешили покинуть зону возможной опасности. Потому что Лакс считала их виноватыми в жестокости. Выполняли приказы? Это даже звучит смешно. Просто жалкие трусы, старательно прячущиеся за юбку мамочки, пока сама эта дамочка увлеченно пыталась их раздавить. И мозг, утопленный в гневе и решимости, безжалостно крушил всё вокруг себя, задевая предметы, поверхности и людей. Особенно людей.        Прошло около месяца с её нахождения в этом аду, а Рико со своими щенками безуспешно пытался вдолбить в девушку каждое правило их маленького безумного мира. Настойчиво, с особым наслаждением наблюдая за редкими слезами, часто перемешивающимися с кровью. Интересно, люди правда считают, что боль способна поменять человека? Сломать — возможно, но поменять? Никогда.        Мэйер прожила детство пусть и в бедности, но зато в любви. Подростковые годы отличались безразличием и ненавистью от отца и одиночеством в обществе. И да, девушку часто унижали, но только до определенного момента. В 7 лет Лакс разбила соседке голову за слова о матери. Та, в свою очередь, суетливо пыталась разобраться во внезапно возросшем уровне агрессии дочери, потому что на вопрос о своей виновности девочка отвечала уверенно и без задержек на раздумья. Нет, она была не виновна. Нет, ей не жалко. Нет, она не будет извиняться. Да, она бы сделала это снова. Потому что слишком длинный язык явно был под управлением мозга. Следовательно, этот мозг было необходимо уничтожить.        Дети сторонились обычно тихой и миролюбивой девушки, отлично помня звериный оскал, которым она одаривала их в ответ на оскорбления. Ну надо же, Мэйер просто защищала свои границы, а люди вокруг писялись от страха, улавливая отсутствие жалости в такие моменты.        — О конфетах, — приглушенно отвечает на заданный вопрос, поднимая глаза на широкие плечи впереди.        Черная рубашка и такого же цвета брюки тонули в обилии темных тонов вокруг, но лампы усердно подсвечивали контур мужского тела. Лакс задумчиво наблюдало плавные, едва видимые движения лопаток под, наверняка мягкой тканью.        — Хочешь конфет? — шаг замедляется, позволяя задумавшейся спутнице нагнать его.        — Не хочу, — тут же откликается мягкий голос, — но вы когда-нибудь сравнивали это место с красочными обертками конфет?        Она рисковала, продолжая разговор. А может риском считалась бы покорность? Некий «господин Ичиро» спас её от жестокого наказания, заставил тренера Тэтсуджи уменьшиться на глазах, а Рико скорчить комичную непонимающую гримасу. И нет, девушка не была глупа. Это всё было неспроста. Тогда, на волне удовлетворения от свершенной мести, Мэйер лишь благодарно смотрела в спину спасителя, но спустя два пролета бесконечных коридор взгляд сползал на пол, мозг тонул в раздумьях. Ему что-то нужно было от неё, верно? Мужчина ведь даже не ругался, снисходительно ухмыльнувшись на её замешательство в самом начале. Но после снова превратился в неприступную статую, коей изредка попадал на периферию её зрения.        — Прости? — слегка насмешливо, но беззлобно, — увлекаешься философией?        Ичиро останавливается, открывая черную дверь своего временного кабинета и пропуская интересную девушку вперед. В отчетах она фигурировала с начала месяца, результаты тренировок ухудшались, но приписка «скоро привыкнет» говорила громче любых слов. Мэйер была пустой, если брать только официальные отчеты, но Кевин послушно принес записи о каждом игроке до его попадания в Гнездо, и Ичиро самодовольно запросил подробности детства девушки. А после просмотра записей со встреч с психологом лишь надеялся на выдержку молодой особы. Удивительная вещь — человеческая память.        — Не хочу строить пустых надежд, — парирует Лакс, послушно проходя в комнату.        Бледные губы кривятся в ухмылку. Именно этого он и ждал от своей жертвы. Вернее, будущей союзницы.        — Занимательная идеология, — рукой указывает на стул, сам проходя за свой стол, — чай, кофе?        Пожалуй, это была просто очередная комната игрока, откуда вынесли кровать и тумбочку, а стол поставили посередине, обставив его с двух сторон весьма удобными стульями. Минимализм, простота и свободная поверхность. Казалось, тут никто не появлялся со времен её создания, но отсутствие пыли и бумаги, которые мужчина достал из первого ящика, говорили об обратном.        — Цель встречи, — наглая усмешка и притаённый страх в глазах.        Она рисковала вновь, но боже, это было так прекрасно. Папочка всё-таки внёс лепту в развитие ребенка, заражая его любовью к опасностям и рискам.        Ичиро нравилась непокорность и смирение, переплетающиеся в глубине серо-голубых глаз. Он обожал индивидуальность характера, но марионетки, окружающие его с самого детства, не обладали такой занимательной чертой. Люди, подобные Мэйер, были редки. Морияма ответственно подходил к выбору союзницы, прочитал все отчеты, провел собственное расследование, даже перемолвился словами с матерью некогда пострадавшей девочки, и пусть на словах, но мужчина ожидал не стереотипный испуг или нахальство, а редкое переплетение противоположный чувств. «Девочка часто не может сделать выбор между чувствами. Например, ей хочется плакать от обиды наравне с желанием разорвать виновника в клочья, поэтому она проливает слезы, пока выламывает суставы обидчику». Поэтично, не находите? Люди, погруженные в одну эмоцию и не способные оправдать себя перед собой же — пустая трата времени.        Очень интересны мысли этого человека. Ведь они совсем не похожи на высказывания убийц или маньяков. Им не присущи объяснения в стиле «мне нравилось смотреть на их страдания», «я захотел его убить» и «о боже, что я наделал?». Мэйер вряд ли была угнетаема совестью, потому что её слова — произведение искусства индивидуальности агрессора. «Он это заслужил, и я не сделала ничего плохого. Это не доставляло мне особого удовольствия, как не вызывало и сострадания. Так просто надо. Это — справедливость».        Кажется, Ичиро сходит с ума по странным личностям, обожает нестандартность и оправдывает жестокость, но интерес, разливающийся по венам, игнорировать не в силах. Будущее подспорье его трона, люди, которых он планирует подпустить к себе на расстояние вытянутой руки, — отщепенцы общества, неправильные пазлы идеальной картины, сломанные ячейки общества, не повинные в своем положении.        — Разговор, — возвращает смешку во взгляде, тут же поясняя, — возможная протекция моих слов. Никогда не задумывалась о революции?        Мэйер рвано выдыхает, заворожено всматриваясь в черноту глаз напротив. Революция? Боже, конечно нет. Её совсем не волновали события, происходящие вокруг, пока они не касались её напрямую. Ей плевать на устоявшуюся картинку мира, потому что сама она — лишь пустая молекула, вынужденная смириться и выживать. Что, кстати, у неё отлично получалось, пока Рико не решил повесить на неё ярлык вещи.        — В мире? — внутреннее, незнакомое ранее чувство подсказывает отвечать правильно, не разочаровывать влиятельного собеседника.        — В Гнезде, — отмахивает, поднимая стопку вытащенных ранее бумаг, просматривая многочисленные строчки, — устоявшийся здесь режим удовлетворяет далеко не всех, и тебя в том числе.        «Он знает», — мелькает в мыслях, и девушка, наконец, понимает истинную цель их разговора. Как прекрасно, когда мозги работают на полную, улавливая намеки и скрытые слова. Человек перед ней наверняка знает о том, что происходило в начале подросткового возраста. И боже, он хочет этим воспользоваться, а предчувствие стучится в ребра, уговаривая согласится. Потому что скучно, нудно и пресно, когда всё идет по накатанной. Потому что характер не хочет ломаться, а тренер уже намекал на седативные таблетки, которые просто убьют в ней личность.        — Пробили меня по всем базам, да? — улыбка, заинтересованная и искренняя, трогает пухлые губы, — что вы хотите мне предложить взамен?        — Свободу выбора.