Переписанная сказка: Принцесса вне пророчества.

— Теперь я могу увидеть сына? Голос Эммы прозвучал ниже обычного — хрипловатый, сорванный усталостью, страхом и слишком долгой привычкой не просить ни о чём. Перевязка была закончена. Белая ткань легла на плечо ровно и крепко, но боль всё равно пульсировала под кожей, напоминая: прошлое больше не стучит в дверь. Оно уже вошло, разбило окно, оставило кровь на рубашке и фотографию ребёнка на столе рядом с догорающей свечой. Киллиан поднял взгляд. На мгновение в комнате стало тише. За разбитым окном шумел дождь, по полу блестели осколки, а мальчик на снимке смотрел куда-то в сторону, будто и сам ждал ответа. — Да, — коротко сказал Джонс. Он протянул ладонь, помогая ей подняться. Кожа коснулась кожи — легко, почти случайно, но воздух между ними снова дрогнул, будто невидимая искра перескочила с одного сердца на другое. Свон вздрогнула, однако тут же собрала себя, спрятав реакцию за привычной непроницаемостью. Женщина слишком долго выживала, чтобы позволять незнакомому мужчине видеть, как легко он выбивает её из равновесия. Федеральный агент тоже почувствовал это и тоже сделал вид, что ничего не произошло. Они оба оказались достаточно взрослыми, чтобы понимать опасность таких мгновений, и достаточно упрямыми, чтобы притвориться, будто ничего важного не случилось. — Полагаю, вам понадобится немного времени, чтобы собрать вещи, — произнёс капитан, отступая на шаг. — У меня их немного. Пятнадцать минут хватит. — В вашу квартиру только что стреляли. — Значит, десять. Он едва заметно усмехнулся. — Упрямая. — Нет, — Эмма застегнула сумку и подняла на него усталый взгляд. — Просто я слишком долго жила так, будто помощи ждать неоткуда. Она направилась к спальне. Дверь закрылась тихо, но Джонс всё равно услышал в этом звуке усталость. Не бытовую, не ту, что лечится сном, горячим душем или нормальным ужином, а глубокую — въевшуюся в кости. Так закрывают двери люди, которые привыкли уходить до того, как их попросят остаться. Мужчина провёл рукой по лицу, будто мог стереть с себя лишние мысли. Бесполезно. Ощущение её присутствия держалось крепче, чем следы пороха в воздухе. Он знал женщин сильных, опасных, сломанных, отчаянных. Но в этой девушке всё это существовало одновременно, и именно поэтому капитан уже понимал: вести её в Сторибрук будет труднее, чем вытащить из перестрелки. Пуля хотя бы летит прямо. Человек, который всю жизнь учился не доверять, никогда не идёт по прямой. Свон вернулась быстро. Один потёртый чемодан. Две вместительные сумки. Небольшой рюкзак с документами. Больше ничего. Ни коробок с фотографиями. Ни старых книг. Ни безделушек, которые люди обычно не выбрасывают даже после переезда, потому что в них хранится не польза, а память. Квартира, которая и раньше казалась временным убежищем, теперь окончательно стала похожа на декорацию, собранную для человека без корней. Киллиан удивлённо вскинул бровь. — Это всё? Блондинка поставила чемодан у двери и скрестила руки на груди. — Мистер Джонс, когда живёшь в постоянном движении, нет смысла обрастать багажом. Всё, что нужно, всегда можно купить заново. — Губы девушки дрогнули в сухой усмешке. — А всё ценное в сумку не помещается. Капитан задержал взгляд дольше, чем позволил бы себе при других обстоятельствах. В её вещах действительно не было ничего личного. Ничего, что могло бы сказать: здесь жил человек. Скорее: здесь кто-то прятался. На стуле лежала сумка с документами, на столе — недоеденное пирожное, в углу спальни он заметил сейф, из которого консультант успела забрать оружие и папку с бумагами. Она не собиралась в поездку. Женщина эвакуировалась так, словно делала это десятки раз. — Вы давно так живёте? — спросил он тише. Мать Генри отвела взгляд к окну. В разбитом стекле отражался дождливый Бостон, и на секунду показалось, что за её спиной стоит не город, а вся прожитая жизнь — холодная, мокрая, без права на остановку. — Достаточно долго, чтобы не скучать по стенам. Она потянулась к чемодану. — Пора ехать. — Позвольте. Киллиан легко забрал багаж из её рук. — Я справлюсь. — Знаю. — Тогда зачем? Он посмотрел на неё прямо. — Потому что не вижу смысла заставлять вас нести лишний вес, когда я рядом. Эмма замерла. Обычная фраза. Почти вежливость. Но для женщины, которая привыкла тащить на себе всё — сумки, страхи, чужую вину, собственные решения, — эти слова прозвучали слишком непривычно. Почти опасно. Она ничего не ответила. Лишь вдохнула глубже, подхватила рюкзак и шагнула к двери. … В коридоре пахло сыростью и старой краской. На лестничной площадке горела тусклая лампа, и дом, ещё недавно казавшийся обычным, теперь выглядел как место преступления: слишком много теней, слишком много углов, из которых мог появиться тот, кто не пришёл поговорить. Джонс шёл первым, держа одну руку свободной. Свон это заметила. Она вообще замечала слишком многое — не потому, что хотела, а потому, что иначе не выжила бы. — Вы всегда так ходите? — спросила она. — Как? — Будто ждёте нападения. — После сегодняшнего вечера это кажется разумным. — А до сегодняшнего? Он бросил на неё короткий взгляд. — Тоже. … На улице дождь стал мельче, но холоднее. Он оседал на волосах, на воротнике пальто, на коже — тонкой ледяной пылью. Чёрный автомобиль стоял у тротуара, почти сливаясь с ночью. Блондинка остановилась у пассажирской двери, но не села сразу. Её взгляд скользнул по пустой улице, мокрым окнам соседних домов, подъезду, из которого она только что вышла, и на секунду в лице проступило странное выражение — не сожаление, скорее удивление. Будто беглянка только теперь поняла, что снова уезжает и снова почти ничего не оставляет после себя. — Когда я увижу Генри? — спросила она, не оборачиваясь. — Скоро. — Это не ответ. — Это честнее, чем назвать время, которое может измениться. Она сжала ремень сумки. — Он знает, что вы поехали за мной? — Нет. Свон повернулась. — Почему? — Потому что я не хотел давать ему надежду, пока не был уверен, что смогу привезти вас. — А теперь уверены? Капитан открыл пассажирскую дверь. — Нет. Но вы здесь. Этот ответ почему-то оказался лучше обещаний. Эмма села в машину. Джонс уложил вещи в багажник, оглядел улицу, задержав взгляд на тёмных окнах соседних домов, и только потом занял место водителя. Несколько секунд они молчали. Бостон расплывался за стеклом мокрыми огнями. Где-то там осталась квартира с разбитым окном, недоеденным пирожным и свечой, которая почти исполнила желание самым жестоким способом. — Я загадала найти семью, — сказала женщина вдруг. Киллиан не сразу ответил. — Судьба иногда отвратительно выбирает упаковку для подарков. Она тихо фыркнула. — Это худшее поздравление, которое я слышала. — Но запоминающееся. — К сожалению. … Машина тронулась с места. Первые минуты дорога была обычной: мокрый асфальт, светофоры, редкие такси, витрины круглосуточных магазинов, люди под зонтами, не подозревающие, что в соседней машине женщина впервые за одиннадцать лет едет к сыну. Блондинка сидела прямо, почти неподвижно, но мужчина видел, как напряжены её пальцы. Она не спрашивала, сколько ехать. Не жаловалась на плечо. Не требовала остановиться. Слишком хорошо держалась. Это тревожило сильнее истерики. — Болит? — спросил федеральный агент. — Терпимо. — Это не ответ. Она повернула голову. — Вы сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Вы сами отвечаете половиной правды и хотите медицинскую честность от меня? — Я стараюсь быть полезным. — Тогда ведите машину. Он усмехнулся, но взгляд остался внимательным. — Рана поверхностная, но вам всё равно нужен врач. — Врачи ведут записи. — У нас есть свой. — У мафии тоже обычно есть свой. — Хорошо, — сухо произнёс капитан. — Разница в том, что наш врач не станет продавать вас людям, которые стреляли в вашу квартиру. — Убедительно. Почти. — Вы всегда так благодарны за спасение? — Только когда меня спасают незнакомые мужчины с секретами, оружием и городами, которых будто нет на карте. Киллиан бросил на неё быстрый взгляд. — Сторибрук есть на карте. — Я проверила бы, но телефон, кажется, больше не мой лучший друг. — Связь там работает… своеобразно. — Прекрасно. Город-призрак с плохой связью. Начинаю понимать, почему вы говорили «шанс», а не «отдых». Он ничего не ответил. Слова застряли где-то между долгом и правдой. Рассказать ей всё сейчас — о проклятии, о воспоминаниях, о магии, о том, что её имя в Сторибруке произносили люди, которые никогда не должны были её знать, — значило бы потерять остатки доверия. Слишком много безумия за одну ночь. Но молчание тоже было ложью, а Эмма, как он уже понял, ложь чувствовала кожей. — Там есть люди, которые смогут объяснить больше, чем я, — сказал Джонс наконец. — Удобно перекладывать безумие на коллег. — Не коллеги. Семья. Она коротко рассмеялась. — У вас очень широкое определение семьи, если туда входит город с плохой связью. — Семья редко бывает удобной. Свон отвернулась к окну. — Зато часто опасной. Слова прозвучали без злости. Просто как факт. Киллиан не стал спорить. Дорога постепенно менялась. Городские огни редели, трасса уходила в темноту, дождь становился тоньше, почти невидимым, но туман впереди сгущался с каждой милей. Женщина пыталась не думать о Генри, потому что каждая мысль о нём была как шаг по тонкому льду. Каким он стал? Что любит? Как смеётся? Боится ли темноты? Ненавидит ли её? Носит ли в себе ту же привычку ждать удара, которую она заметила на фотографии? От последнего вопроса становилось трудно дышать. Она не была рядом одиннадцать лет, чтобы защитить его. И если капитан сказал правду, кто-то другой не просто не защитил мальчика — кто-то сделал его дом ещё одной клеткой. — Он хороший ребёнок? — спросила она почти шёпотом. Киллиан не удивился вопросу. — Да. — Это звучит слишком просто. — Потому что правда иногда проще, чем мы заслуживаем. Она посмотрела на него. — Расскажите. Мужчина чуть крепче сжал руль. Впереди фары выхватывали из тумана мокрую дорогу, и каждое дерево казалось силуэтом человека, который ждёт у обочины. — Он любит книги. Особенно сказки, хотя делает вид, что изучает их как исследователь, а не как ребёнок. Упрямый. Очень наблюдательный. Слишком часто извиняется за то, в чём не виноват. Любит горячий шоколад с корицей. Не любит, когда его называют маленьким, но засыпает быстрее, если перед сном кто-то остаётся рядом. Боится, что люди уходят, если он делает что-то не так. Эмма закрыла глаза. Боль в плече стала почти неважной. — Это моя вина. — Нет. — Киллиан… — Нет, — повторил он жёстче. — Вина взрослых, которые угрожали вам. Вина человека, который подставил вас. Вина тех, кто знал и молчал. Вина тех, кто был рядом с ним и всё равно заставил ребёнка бояться. Но не ваша вина, что вы в семнадцать лет оказались одна против людей, которые умели ломать жизни. Она сжала губы. — Звучит красиво. — Звучит правдиво. — Правда не отменяет последствий. — Нет. Но она помогает понять, с чего начинать исправлять. Свон долго молчала. Потом тихо спросила: — А если он не захочет меня знать? Капитан не стал утешать её ложью. — Тогда придётся дать ему время. — А если времени нет? — Тогда будем добывать его всеми доступными способами. Она повернула голову и посмотрела на него внимательнее. — Вы говорите так, будто привыкли спорить с судьбой. — У меня были причины. — И как успехи? Он усмехнулся без радости. — Судьба упрямая стерва. На этот раз блондинка рассмеялась — коротко, устало, но почти живо. Смех исчез быстро, однако в машине стало чуть легче. … Впереди из тумана выступил знак: Welcome to Storybrooke. Буквы казались старыми, но не выцветшими, будто их кто-то поддерживал в идеальном состоянии из принципа. Под ними темнели очертания городка. Эмма вдруг почувствовала, как кожа на руках покрывается мурашками. Сторибрук встретил их туманом. Не обычным дорожным маревом, которое стелется над асфальтом ранним утром, а чем-то более плотным, почти живым. Белёсая дымка висела между деревьями, цеплялась за фары, обволакивала дорогу так, будто город не хотел показывать себя сразу. Лес по обе стороны шоссе стоял тёмной стеной. Ветки сплетались над дорогой, и консультанту на мгновение показалось, будто они проезжают не через штат Мэн, а через границу между мирами. — Весёлое место, — пробормотала она. — Днём выглядит дружелюбнее. — Это должно меня успокоить? — Не особенно. Джонс свернул с главной дороги. Мимо проплыли вывески закрытых магазинов, башня с часами, здание мэрии с тёмными окнами, небольшая закусочная на углу, в которой почему-то всё ещё горел свет. На секунду Свон увидела в стекле силуэт женщины с короткими тёмными волосами, но машина проехала слишком быстро, чтобы разглядеть лицо. Потом среди деревьев показался дом — большой, старый, с тёмной крышей и окнами, в которых горел мягкий свет. Он не был похож на крепость, но что-то в его облике говорило о защите: широкое крыльцо, крепкие стены, старые деревья вокруг, словно сторожа. Эмма смотрела на него молча. Слишком большой для одного человека. Слишком живой для временного убежища. Слишком настоящий для той, кто давно перестала верить в дома. — Это ваш дом? — спросила она. — Да. — Федеральные агенты неплохо живут. — Наследство. — Удобный ответ. — Правдивый. — Они редко совпадают. Капитан остановил машину у крыльца. — Здесь вам никто не причинит вреда. Свон посмотрела на него. — Вы не можете это гарантировать. — Могу гарантировать, что любой, кто попробует, пожалеет. Слова прозвучали не как бравада. Как клятва. И именно поэтому женщина испугалась ещё сильнее. Защита — вещь опасная. К ней слишком легко привыкнуть, а потом она исчезает, и падать становится больнее. Джонс вышел первым, забрал её вещи и распахнул входную дверь. Тёплый свет прихожей вылился на крыльцо, ложась на мокрые доски золотыми полосами. — Проходите, мисс Свон, — сказал он с лёгкой, почти привычной усмешкой. — Я не кусаюсь. — Люди, которые так говорят, обычно кусаются. — Только по серьёзным поводам. — Замечательно. Сразу стало спокойнее. Она переступила порог и тут же поймала себя на том, что задерживает дыхание. Дом пах деревом, старой бумагой, кофе и чем-то сладким — возможно, яблочным пирогом, который кто-то пёк раньше вечером. Половицы тихо скрипнули под ногами. В коридоре висели картины с морскими пейзажами, старинная карта в тяжёлой раме и несколько фотографий. На одной маленький Генри стоял у причала, улыбаясь так широко, будто в тот день мир был простым. Эмма резко отвела взгляд. Слишком больно. — Мистер Джонс… — Киллиан, — мягко поправил он. — Просто Киллиан. Она кивнула, словно это имя оказалось ближе, чем следовало. — Хорошо. Киллиан. Как вы меня нашли? Он закрыл дверь и поставил чемодан у стены. — Я уже объяснял. Я федеральный агент. У нас есть доступ к базам данных — законных, полузаконных и тех, про которые лучше не спрашивать. — Моего адреса нигде нет. — Адреса — нет. А место работы вы не скрывали. — Я не могла. Мне нужно было жить. — Именно. Остальное — наблюдение. Я проследил маршрут от Бюро до вашей квартиры. Эмма скрестила руки. — То есть вы следили за мной. — Да. — Хоть бы солгали из вежливости. — Вы бы заметили. Она поджала губы. Против этого возразить было сложно. — И они нашли меня так же? — Вероятно. — Вероятно? — Мафия умеет искать людей не хуже федеральных служб. Иногда лучше. У них длинные руки, терпеливые глаза и достаточно денег, чтобы покупать чужое молчание. Свон отошла к окну. За стеклом туман шевелился в саду, словно кто-то медленно проходил между деревьями. — Тогда что мне делать? Умереть? Чтобы кучка японских… — она резко осеклась, сдерживая злость, — чтобы эти люди наконец получили желаемое? Киллиан хотел ответить, но из глубины дома донеслись быстрые шаги. — Папа? Эмма застыла. Голос был детским. Сонным. Настороженным. На лестнице появился мальчик. Не младенец, не шести лет, каким его иногда рисовала память, а почти подросток — тонкий, светловолосый, в домашней толстовке с растянутыми рукавами. Ребёнок остановился на середине лестницы, держась за перила. Свет из прихожей ложился на его лицо мягко и беспощадно. Свон перестала дышать. В нём было всё: её упрямый подбородок, чужая линия губ, собственная настороженность в глазах. И что-то совершенно отдельное, незнакомое — одиннадцать лет жизни, к которым она не имела доступа. Генри посмотрел сначала на Киллиана, потом на женщину у окна. — Кто это? — спросил он. Капитан сделал шаг вперёд. — Генри… Но мальчик уже смотрел на гостью так пристально, будто пытался вспомнить сон. — Это она? — произнёс он тише. Блондинка почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ты знал? Ребёнок спустился ещё на одну ступеньку. — Я видел фотографию. Один раз. Тётя Реджина сказала, что это женщина, которая меня бросила. Удар был точным. Детским. Не жестоким намеренно, а потому ещё больнее. Эмма кивнула, принимая его право на эти слова. — Она имела право так думать. Джонс резко повернулся к ней. — Нет. — Да, — тихо возразила мать Генри, не отрывая взгляда от сына. — Для него это выглядело именно так. Мальчик нахмурился. — А на самом деле? Она сделала шаг. Потом остановилась, не решаясь подойти ближе. — На самом деле я любила тебя с первой минуты. Он смотрел недоверчиво, но не ушёл. — Тогда почему отдала? Киллиан хотел вмешаться. Свон едва заметно покачала головой. Это был её вопрос. Её долг. Её рана. — Потому что мне угрожали, — сказала она. — Люди, очень опасные люди, хотели использовать тебя, чтобы добраться до меня. Я была молодой, глупой, напуганной и совсем одна. Я думала, что если оставлю тебя рядом с собой, ты погибнешь. Генри молчал. Его пальцы сжимали перила, и Эмма вдруг увидела на тонкой кисти маленький синяк. Не свежий, почти сошедший, но заметный. Внутри всё стало холодным. Женщина заставила себя не смотреть туда слишком долго, чтобы не испугать его собственной яростью. — Я не прошу тебя простить меня сразу, — продолжила блондинка, и голос дрогнул. — И не буду делать вид, что моё решение не причинило тебе боли. Причинило. Я знаю. Но я хочу, чтобы ты знал хотя бы одно: я отказалась не потому, что ты был мне не нужен. А потому, что ты был важнее моей жизни. Ребёнок опустил взгляд. Пальцы на перилах сжались сильнее. — Ты моя настоящая мама? — спросил он наконец. Эмма опустилась на одно колено, чтобы не смотреть на него сверху вниз. — Да, малыш. Я тебя родила. Слово «малыш» вырвалось само. Слишком старое и слишком новое одновременно. Генри медленно спустился вниз. Между ними оставалось всего несколько шагов. Он разглядывал её так, будто искал доказательства в лице, в глазах, в дрожи губ. — Ты похожа на фотографию, — сказал мальчик. Женщина попыталась улыбнуться. — Надеюсь, фотография была удачная. Он неуверенно улыбнулся в ответ. Маленькая трещина в стене. И в этот момент сверху раздался холодный голос: — Как трогательно. Эмма подняла голову. На лестничной площадке стояла Реджина Миллс. Темноволосая, безупречно собранная даже среди ночи, в тёмном халате, с прямой спиной и лицом женщины, привыкшей контролировать каждую комнату, в которую входит. Красота мэра была острой, почти опасной. Не мягкой — властной. Свон узнала её сразу. Воспоминание ударило молнией: мотель у трассы, дешёвый неон, Нил, собирающий сумку, и эта женщина у машины. Тогда брюнетка была моложе, но взгляд остался тем же — холодный, оценивающий, уверенный в собственном праве забирать чужое. — Ты, — выдохнула Эмма. Миллс приподняла бровь. — Простите, мы знакомы? — Нью-Гемпшир. Одиннадцать лет назад. Нил Кэссиди. На лице Реджины не дрогнул ни один мускул. — Ах. Та самая девочка. Киллиан медленно повернулся к сестре. — Реджина? — Не сейчас. — Нет, именно сейчас. Эмма встала, заслоняя собой Генри — скорее инстинктивно, чем осознанно. — Это с тобой он сбежал, — сказала она. — После того как подставил меня. — Он не нуждался в моей помощи, чтобы предать тебя, дорогая, — холодно ответила Миллс. — У Кэссиди всегда был талант бросать людей в самый удобный момент. — Ты знала, что я беременна? Брюнетка посмотрела на Генри. На долю секунды в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Не раскаяние. Страх потерять. — Нет. Свон сделала шаг вперёд. — Лжёшь. Капитан это услышал. Не слово — уверенность. — Реджина, — голос мужчины стал низким. — Что ты знала? — Я знала, что Нил был трусом, — отрезала мэр. — Знала, что он скрывается. Знала, что эта девочка оказалась удобной жертвой. Но о ребёнке я узнала позже. — И всё равно взяла его? — Я усыновила брошенного мальчика. — Ты получила ребёнка, которого у его матери украли. Миллс спустилась на несколько ступеней. Лицо её заострилось. — Осторожнее, Киллиан. — Нет. Это ты будь осторожна. Генри смотрел то на одного взрослого, то на другого. В глазах мальчика нарастал ужас — не от крика, а от того, что его жизнь вдруг оказалась предметом спора. Он стоял между людьми, каждый из которых называл себя семьёй, но никто в эту секунду не спросил, чего хочет он. — Я не вещь, — сказал ребёнок тихо. Все замолчали. Эта фраза ударила сильнее любого обвинения. Эмма повернулась к нему первой. — Нет, — сказала она. — Конечно нет. Реджина шагнула вниз. — Генри, иди ко мне. Мальчик не двинулся. — Иди. Сейчас же. В её голосе прозвучало то самое жёсткое нетерпение, от которого Киллиан три дня назад увёл ребёнка из дома. Он успел заметить, как плечи сына напряглись. Свон тоже заметила. Когда брюнетка резко протянула руку, блондинка рванулась вперёд и заслонила мальчика собой. — Только попробуй тронуть его, — произнесла она тихо. Не крикнула. Не сорвалась. Именно поэтому угроза прозвучала страшнее. — Он мой сын, — прошипела Миллс. — Он не собственность. — Ты бросила его. Эмма побледнела, но не отступила. — А ты ударила. Реджина замахнулась. Киллиан перехватил её запястье раньше, чем ладонь успела опуститься. — Ещё раз, — сказал он почти шёпотом, — ещё раз коснёшься Эммы или мальчика — и я забуду, что ты моя сестра. Миллс смотрела на него с такой яростью, что казалось, воздух между ними сейчас вспыхнет. — Ты защищаешь её? — Я защищаю ребёнка. — От меня? Капитан не отвёл взгляда. — Да. Это слово разрушило что-то окончательно. Брюнетка вырвала руку. Её лицо на секунду стало пустым, будто удар пришёлся не по гордости, а куда глубже — туда, где даже Реджина Миллс не умела держать маску. — Великолепно, — произнесла она с ледяной усмешкой. — Просто великолепно. Ты привёл в дом женщину с мафией на хвосте, поставил под удар всех нас и теперь читаешь мне мораль? — Она под ударом из-за лжи, которая началась много лет назад. — Не всякая правда спасает, Киллиан. — А ложь уже почти сломала мальчика. Мэр вздрогнула. На секунду её лицо стало не злым, а измученным. Но затем маска вернулась. — Делайте что хотите, — бросила она. — Только не ждите, что я буду смотреть, как меня вычёркивают из его жизни. Она развернулась и ушла наверх. Дверь хлопнула так резко, что Генри вздрогнул. Эмма тут же опустилась перед ним. — Эй. Посмотри на меня. Мальчик поднял глаза. — Это из-за меня? — Нет, — сказала она сразу. — Взрослые иногда очень плохо справляются со своей болью. Но это не твоя вина. — Она правда била меня из-за вазы? Вопрос был таким тихим, что Джонс сжал кулаки. Эмма осторожно, не прикасаясь без разрешения, положила ладонь рядом с рукой сына. — Никто не имеет права бить тебя. Ни из-за вазы. Ни из-за ошибок. Ни из-за чего. Генри смотрел на её руку. Потом медленно положил свою ладонь сверху. Контакт был лёгким, робким. Но для матери мир остановился. Она столько лет представляла этот момент иначе: с криком, с ненавистью, с дверью, закрытой перед лицом. А он просто положил ладонь на её руку — будто проверял, настоящая ли она. — Можно… — мальчик сглотнул, — можно мы поговорим? Только мы? Она кивнула. — Конечно. Киллиан, стоявший рядом, сделал шаг назад. — В саду есть беседка. Или парк дальше по улице. Я дам телефон. Если что-то понадобится — нажмёте первую кнопку. Эмма приняла маленький новый телефон, ещё пахнущий пластиком. — Вы всем своим гостям выдаёте средства слежки? — Только тем, кого пытаются убить. Генри впервые тихо хмыкнул. Блондинка посмотрела на сына — и в этой маленькой реакции, в этом почти смехе, увидела шанс. — Прогуляемся? — спросила она. Мальчик кивнул. — Только недалеко. — Недалеко, — пообещала женщина. … Сад оказался больше, чем казался из окна. Дорожка вела мимо старой ивы, небольшой беседки и дальше — к калитке, за которой начинался тихий парк. Туман стелился низко, цепляясь за траву. Ветви деревьев перешёптывались над головой, и Сторибрук в этот час действительно напоминал город из сказки. Только не из той, где принцессы поют птицам. Из той, где лес знает слишком много и не спешит делиться. Генри шёл рядом с Эммой, держась на расстоянии одного шага. Ни близко, ни далеко. Ровно настолько, чтобы можно было убежать — или приблизиться. Она это понимала. — Расскажешь мне о себе? — мягко спросила блондинка. Мальчик пожал плечами. — Что именно? — Всё, что захочешь. — Я люблю книги. — Хорошее начало. — Особенно сказки. Но не детские. Настоящие. Эмма посмотрела на него. — Сказки бывают настоящими? Генри кивнул с такой серьёзностью, что ей не захотелось смеяться. — Конечно. Просто взрослые забывают. — Удобное объяснение. — Ты не веришь? Она задумалась. Ответ «нет» был бы привычным. Простым. Безопасным. Но после свечи, синего огня, города за туманом и мальчика, который знал её лицо по фотографии, привычные ответы начали трескаться. — Я верю в улики. В людей, которые лгут. В то, что если что-то выглядит слишком хорошо, обычно это ловушка. — Грустно. — Практично. — Иногда это одно и то же. Свон остановилась и посмотрела на сына внимательнее. — Тебе точно одиннадцать? Он впервые улыбнулся шире. — Папа тоже так говорит. Слово «папа» кольнуло, но не зло. Киллиан был рядом с ним. Защищал его. Любил, судя по всему, так, как умел: упрямо, неловко, всем собой. Эмма могла ревновать, могла злиться, могла думать о том, что другой человек получил годы, которые украли у неё. Но правда была проще и тяжелее: Генри выжил не благодаря ей. И если этот мужчина стал для мальчика домом, она не имела права ненавидеть его за это. — Он хороший? — спросила Свон. Сын задумался. — Да. Только делает вид, что ему всё равно, когда на самом деле нет. — Знакомый тип. — И говорит странные вещи, когда волнуется. — Это я тоже заметила. Они дошли до фонтана в центре парка. Вода в нём не работала, но чаша была полна дождя. Поверхность отражала фонари и туман, превращая всё вокруг в дрожащую картинку. Мальчик осторожно сел на край каменной скамьи, подтянул рукава толстовки и посмотрел на неё снизу вверх. — Ты правда хотела оставить меня? Вопрос был тихим, но уже не таким острым. Не обвинение. Проверка. Эмма села рядом, оставив между ними немного места. — Да. — Ты придумала мне имя? — Да. — Почему Генри? Она сглотнула. — Я не знаю. Оно просто пришло. Когда я увидела тебя, почему-то сразу поняла, что ты Генри. Упрямый, громкий, злой на весь мир и очень живой. Мальчик чуть улыбнулся. — Я был злой? — Очень. Кричал так, будто собирался подать жалобу на всю больницу. — Папа говорит, я до сих пор так смотрю, когда мне не нравится ужин. — Значит, характер сохранился. Ребёнок помолчал, ковыряя носком ботинка мокрый гравий. — А ты думала обо мне? Эмма закрыла глаза всего на мгновение. Лучше бы он ударил. Серьёзно. Физическая боль проще. — Каждый день. — Но ты не пришла. — Я боялась привести за собой тех людей. — А потом? — Потом я думала, что уже поздно. Что ты вырос с другими людьми. Что если я появлюсь, то разрушу твою жизнь ради себя. — Она повернулась к нему. — Это не оправдание. Просто правда. Генри смотрел долго. Слишком долго для ребёнка, которому пришлось выбирать, кому верить. — Я злился на тебя, — сказал он наконец. — Имеешь право. — Иногда я представлял, что ты придёшь, и я скажу, что мне всё равно. Она кивнула. Горло сжалось так сильно, что говорить стало почти невозможно. — И это тоже было бы справедливо. — А сейчас не знаю. — Не нужно знать прямо сейчас. — Ты останешься? Ответить быстро женщина не смогла. Потому что честный ответ был страшным. — Я хочу. — Это не то же самое. — Знаю. — Все взрослые говорят «хочу», когда не могут обещать. Свон посмотрела на него и впервые увидела не только мальчика, которого потеряла, но ребёнка, который уже слишком хорошо выучил цену словам. — Тогда так, — сказала она медленно. — Я не буду обещать того, чего не контролирую. Но я обещаю: я не уйду молча. Не исчезну без объяснения. Не оставлю тебя думать, что это из-за тебя. Никогда. Генри внимательно смотрел на неё. — Клянешься? Эмма почувствовала странный холод у сердца, будто само слово подняло из глубины память о другой клятве, другой комнате, другой грозе и маленьком Ниле, цепляющемся за её куртку. — Клянусь. Мальчик выдохнул. Не улыбнулся, но что-то в его лице стало мягче. И в этот момент женщина внезапно замерла. У дальнего края аллеи стояла фигура. Слишком неподвижная, чтобы быть случайным прохожим. Слишком вычурная, чтобы затеряться в провинциальной ночи. Высокий цилиндр. Тёмное пальто. Перчатки. Лицо скрыто тенью, но сама осанка — насмешливая, театральная — ударила по памяти так резко, что у неё перехватило дыхание. Нет. Не может быть. Нил был другим. Или не другим? Годы, страх, слухи, чужие имена — всё смешалось. Но это ощущение, мерзкое узнавание кожей, не слушало логику. — Мисс Эмма? — тихо спросил Генри. — Что случилось? Она заставила себя моргнуть. Фигура у фонтана исчезла. Просто исчезла. Ни шагов. Ни звука. Только туман, фонари и пустая аллея. Эмма почувствовала, как холод пробрался под кожу. — Всё хорошо, солнышко, — сказала она, коснувшись плеча мальчика. — Думаю, нам лучше вернуться. Сын погрустнел. — Уже? Она увидела это разочарование — и оно больно, почти сладко отозвалось внутри. — Завтра, если никто не будет против… я бы хотела свозить тебя в парк аттракционов. Глаза мальчика вспыхнули. — Правда? — Правда. — С американскими горками? — Если ты не будешь смеяться, когда я позорно испугаюсь. — Буду, — честно сказал он. Эмма рассмеялась. Тихо, неожиданно для самой себя. — Справедливо. — Тогда я побежал домой сказать папе! — Генри, подожди… Но мальчик уже рванул по дорожке. Не далеко — дом виднелся через деревья, светился окнами, казался надёжным. И всё же мать стояла, пока сын не скрылся за калиткой. Только тогда она позволила себе выдохнуть. У фонтана снова никого не было. Но ощущение чужого взгляда не исчезло. Киллиан встретил её в прихожей. Генри уже убежал наверх, восторженно сообщив, что завтра, возможно, поедет в парк аттракционов. Радость мальчика смягчила лицо капитана, но когда он увидел Эмму, улыбка исчезла. — Что случилось? Она сжала пальцы. — Можно поговорить наедине? — Конечно. Он повёл её в библиотеку. Комната оказалась просторной, тёплой, с высокими стеллажами до потолка. Здесь пахло книгами, древесиной и морем — странно, едва заметно, будто соль въелась в старые доски. На столе стояла лампа с зелёным абажуром. Свет делал всё мягче, но Свон всё равно не могла расслабиться. Джонс закрыл дверь. — Рассказывайте. Она провела ладонью по перевязанному плечу. — В парке мне показалось, что за нами следили. — Показалось? — Я не люблю это слово. Оно звучит так, будто я сама себе не верю. — Хорошо. Что вы видели? — Мужчину. Или силуэт. Высокий цилиндр, тёмное пальто, перчатки. Он стоял у фонтана, а потом исчез. Капитан нахмурился. — Исчез? — Я отвернулась на секунду. — Вы узнали его? Она помолчала. — На миг мне показалось, что это Нил Кэссиди. Имя легло между ними, как лезвие. Киллиан подошёл к столу и взял телефон. — Я усилю охрану. Никто не выходит один. Ни вы, ни Генри. — Думаете, мне безопасно здесь оставаться? Он посмотрел на неё честно. — Абсолютной безопасности не существует. Но здесь у вас больше шансов, чем в квартире с разбитым окном. — Это низкая планка. — Зато достижимая. Она почти улыбнулась, но улыбка быстро погасла. — Спасибо, — сказала женщина. — Я не знаю, как выразить благодарность, которую… ощущаю. — Не нужно. — Все так говорят, когда хотят услышать красивую речь. — Я хочу, чтобы вы выжили. Это проще. Она подняла взгляд. — Почему? Киллиан не ответил сразу. Вопрос был опаснее, чем казался. Потому что ответ уже начинал выходить за пределы долга, за пределы дела, за пределы разумного. Он видел перед собой женщину, которую судьба била слишком долго и слишком прицельно. И вместо того чтобы сломаться, она научилась смотреть миру прямо в лицо. Такие люди не просят спасения. Их приходится убеждать, что помощь — не клетка. — Потому что Генри нужен шанс узнать вас, — сказал мужчина наконец. — Только поэтому? Он задержал на ней взгляд. — Пока этого достаточно. Эмма поняла: капитан не солгал. Но и не сказал всего. В этом было что-то почти честное. Почти. Ужин она приготовила сама. Киллиан пытался заказать еду, но Свон только посмотрела на него так, будто доставка была личным оскорблением после всего пережитого. — Я умею готовить, — сказала блондинка. — Я не сомневался. — Сомневались. — Немного. — Тогда садитесь и наблюдайте, как ваши сомнения умирают. Генри хихикнул. Кухня ожила неожиданно быстро. Эмма нашла пасту, томаты, чеснок, сыр, какие-то травы в баночках, которые Джонс явно покупал из благих намерений и почти не использовал. Рана болела, но простое действие — резать, мешать, пробовать соус, искать соль — успокаивало лучше любых заверений. Это было странно: после бегства, выстрелов, первой встречи с сыном и скандала с Реджиной она стояла на чужой кухне и готовила ужин, словно могла собрать развалившийся мир в кастрюле с томатным соусом. Миллс за столом почти не говорила. Сидела прямо, идеально, как королева за столом, где ей больше не принадлежит трон. Генри то и дело смотрел на Эмму, задавал вопросы: какой у неё любимый цвет, умеет ли она водить быстро, правда ли Бостон больше Сторибрука, любит ли она яблоки. На последнем вопросе Киллиан подавился водой. Реджина посмотрела на него убийственно. Свон заметила это и медленно сказала: — Яблоки люблю. Но теперь чувствую, что должна спросить почему. — Не должны, — ответили Киллиан и Реджина одновременно. Генри рассмеялся. Это был первый настоящий смех за вечер. И ради него Эмма готова была пережить ещё десяток неловких ужинов. — Значит, яблоки тут политическая тема, — заключила она. — Скорее семейная, — сухо сказала Миллс. — Тогда точно опасная. Капитан опустил взгляд в тарелку, пытаясь скрыть улыбку. Брюнетка молча отрезала кусочек пасты с такой точностью, будто перед ней был не ужин, а враг. Мальчик снова хихикнул, и напряжение за столом хоть ненадолго стало терпимым. — А ты правда работаешь с преступниками? — спросил ребёнок. — Я работаю с людьми, которые часто лгут. — Это одно и то же? — Не всегда. Но пересекается. — А ты можешь понять, когда я вру? Эмма посмотрела на него серьёзно. — Могу попробовать. Генри выпрямился. — Я ненавижу брокколи. — Это правда. — Я никогда не брал печенье из верхнего шкафа. — Ложь. Мальчик широко раскрыл глаза. — Как?! Киллиан откинулся на спинку стула. — Сын, у тебя крошки на рукаве. Генри посмотрел на рукав и смутился. Эмма рассмеялась первой. Следом улыбнулся Джонс. Даже Реджина на секунду дрогнула губами, хотя тут же спрятала это за бокалом воды. И эта короткая, почти домашняя сцена оказалась для Свон опаснее перестрелки. Потому что в ней было то, чего она никогда не имела: стол, ребёнок, вопросы, смешные обвинения в краже печенья, мужчина, который смотрит на сына с нежностью, и женщина напротив, которую хочется ненавидеть, но невозможно не видеть её страх. … Позже Генри уснул быстро. Перед сном мальчик долго рассказывал о пиратах, картах и книге сказок, которую когда-нибудь обязательно покажет ей. Эмма слушала, сидя на краю кресла у двери, не решаясь подойти ближе. Когда ребёнок наконец задремал, его ладонь осталась поверх одеяла — открытая, доверчивая. Она почти коснулась её. Почти. Но остановилась. Киллиан, стоявший в коридоре, видел это и ничего не сказал. Иногда молчание было милосерднее поддержки.

***

Дом погрузился в ночную тишину постепенно. Реджина ушла в свою комнату, хлопнув дверью достаточно громко, чтобы весь второй этаж понял: разговор не закончен. Генри спал. Люди капитана заняли позиции снаружи. Сам Джонс задержался в кабинете, проверяя сводки, звонки, маршруты, имена. Всё, что могло дать след. Эмма не спала. Комната, которую ей выделили, была красивой. Слишком красивой. Светлые стены, тяжёлые шторы, мягкая кровать, тумбочка с лампой, на которой кто-то оставил стакан воды. Всё это должно было успокаивать. Вместо этого напоминало ловушку. Женщина привыкла к мотельным номерам, к скрипучим кроватям, к стенам, за которыми никто не знает её имени. Здесь же дом дышал чужой историей. В каждой доске, в каждом портрете, в каждом тихом скрипе лестницы. Свон взяла с тумбочки книгу — первую попавшуюся, старый сборник сказок с потёртым корешком — и спустилась вниз. На кухне было темно. Только часы на стене отсчитывали секунды. Садовая дверь вела на крыльцо, дальше — к беседке под ивой. Блондинка остановилась, вспомнив предупреждение Киллиана. Не выходить одной. Она посмотрела на телефон, который он дал ей. Потом на сад. Пять минут. Просто воздух. Эмма вышла. Ночь обняла прохладой. Ветер шевелил ветви старой ивы, и тени ложились на землю тонкими узорами, будто кто-то писал невидимые слова. Вдалеке, у края участка, мелькнул свет фонаря — патруль. Всё спокойно. Слишком спокойно. Она сделала несколько шагов к беседке, раскрыла книгу наугад и провела пальцами по старой странице. Бумага была плотной, шероховатой, пахла пылью и временем. В свете фонаря рисунок на развороте казался почти живым: лес, дорога, женщина с золотыми волосами, стоящая у распахнутой двери. Свон нахмурилась. Под рисунком не было подписи. Только одна фраза, напечатанная странно тёмными, почти золотыми буквами: не все чудовища приходят из леса. Она не успела дочитать. Мир сорвался с оси. Резкий запах химии ударил в нос, обжигая лёгкие. Чья-то ладонь, широкая и грубая, зажала рот салфеткой. Холодный металл прижался к горлу — тонкий, острый, слишком реальный. Вторая рука сомкнулась вокруг талии так крепко, что дыхание стало невозможным. — Привет, детка… — хрипнул в самое ухо знакомый голос. — Скучала? Пульс взорвался в висках. Эмма дёрнулась, ударила локтем назад, попыталась вывернуться, царапая чужую руку ногтями. Книга упала в траву. Телефон выскользнул из пальцев и беззвучно скрылся в темноте у корней ивы. — Стоять, дрянь, — прошипел мужчина. — Или порежу. Нож сильнее впился в кожу. Тонкая боль вспыхнула под подбородком. Женщина перестала биться лишь на секунду — и этого хватило, чтобы запах хлороформа стал плотнее. — Нил, — выдохнула она сквозь ткань. Он тихо рассмеялся. — Узнала. Вот и хорошо. Хотя должен признать, мне нравилось, когда ты произносила «Нил» нежнее. Страх был ледяным, но ярость — горячее. Свон снова рванулась. — Тише, — прошептал похититель. — Разбудишь мальчишку. А я ведь могу зайти за ним следующим. Сын. Слово ударило сильнее химии. Вся борьба в ней изменилась. Паника схлынула, оставив только одно: Генри должен остаться жив. — Пожалуйста, — выдохнула мать едва слышно. — Не трогай его. Возьми меня. — Я и собирался. Ткань прижалась плотнее. Мир поплыл по краям. Звёзды над садом растеклись мутными пятнами. Эмма услышала собственный всхлип — тихий, чужой, ненавистный. Последнее, что она увидела перед темнотой, была раскрытая книга в мокрой траве. На странице золотыми буквами проступала вся фраза: не все чудовища приходят из леса; некоторые возвращаются из прошлого. Потом сознание погасло.

***

Ночь была слишком тихой, чтобы быть безопасной. И именно эта тишина вырвала Киллиана из сна. Он сел резко, как от удара. Сердце колотилось, хотя кошмара не было. Или был — но не его. Тонкая ледяная щепка тревоги застряла между рёбрами, знакомая до отвращения. Последний раз такое чувство накрыло капитана в день, когда он потерял Милу. Мужчина не стал убеждать себя, что всё в порядке. Он вскочил, вышел в коридор и первым делом проверил комнату Генри. Мальчик спал, свернувшись клубком, уткнувшись носом в подушку. На стуле рядом лежала книга сказок, раскрытая на середине. Джонс на секунду задержался, позволяя себе вдохнуть. Жив. Следом он подошёл к комнате Реджины. Дверь была закрыта. За ней — тишина. Он не стал входить. Оставалась ещё одна дверь. Киллиан уже знал, что увидит, прежде чем повернул ручку. Комната Эммы была пуста. Кровать смята. Окно закрыто. На тумбочке нет телефона. — Проклятье, — прошептал он. Через несколько секунд капитан уже спускался вниз, осторожно, но быстро, чтобы не разбудить ребёнка. В кухне пахло ночным холодом. Садовая дверь была распахнута. Ветер шевелил занавеску. — Почему ты вышла? — тихо произнёс Джонс. — Почему одна? Ответ пришёл не от тьмы. — Потому что её похитили. Он резко обернулся. В дверях стоял молодой агент — бледный, запыхавшийся, в мокрой куртке. На лице парня застыло такое выражение, что Киллиан сразу понял: хороших новостей не будет. — Повтори. — Сэр… мы патрулировали периметр. Видели, как мисс Свон вышла в сад с книгой. Всё было спокойно. Я клянусь, сэр, всё было спокойно. — Дальше. — За ней почти сразу вошёл мужчина. Капитан сделал шаг ближе. — Какой мужчина? — Чёрное пальто. Высокий воротник. Шляпа… вроде цилиндра. С фиолетовой лентой. Лица я не видел. Он двигался быстро. Слишком быстро. Молчание стало густым, как туман. — Почему вы не вмешались? Парень побледнел ещё сильнее. — Мы попытались. Но когда добежали, сад уже был пуст. Ни её, ни его. Только книга в траве. И… телефон. Киллиан замер. — Телефон? — Он выпал. Но сигнал успел активироваться. Шупер сел им на хвост. Машина ушла через северную дорогу. Мы передали координаты диспетчеру. Короткое, острое облегчение резануло грудь. Есть след. Этого хватит. Джонс выпрямился, и в нём мгновенно исчезло всё лишнее: усталость, сомнения, страх. Осталась сталь. — Поднимай всех. Группа быстрого реагирования — немедленно. Перекрыть северную дорогу, лесные съезды, старый мост и трассу к гавани. Пусть готовят вертолёт, если потеряем визуальный контакт. — Да, сэр. — Броуди остаётся здесь. Ребёнок не должен узнать, что произошло, пока я не вернусь. — Сэр… — Что ещё? Молодой агент сглотнул. — Может, позвать вашу соседку, Эшли? Она умеет обращаться с детьми. Если мальчик проснётся… — Позови. И никого чужого в дом. — Реджина? Киллиан посмотрел на лестницу. На верхней площадке стояла Миллс. Бледная, без прежней королевской маски. Видимо, брюнетка слышала достаточно. — Что случилось? — спросила она. — Эмму забрали. Её лицо изменилось странно. Не радость. Не злорадство. Скорее ужас человека, который понял: война вошла в дом, где спит ребёнок. — Генри? — Спит. — Я останусь с ним. Капитан долго смотрел на сестру. — Если он проснётся, ты скажешь, что я уехал по работе. — Он не поверит. — Тогда скажешь, что я верну её. Реджина тихо выдохнула. — А если не сможешь? В глазах мужчины вспыхнуло что-то тёмное. — Смогу. Он схватил куртку, оружие, ключи. У двери остановился всего на секунду и посмотрел в сад. Там, под старой ивой, в мокрой траве лежала раскрытая книга. Ветер перевернул страницу. Киллиан не видел золотых букв, но чувствовал их смысл кожей. Прошлое вернулось. И на этот раз оно забрало не воспоминание. Оно забрало Эмму. — На сборы пятнадцать минут, — приказал Джонс, выходя в ночь. — Через пятнадцать мы едем за ней. Дождь ударил ему в лицо. Капитан даже не моргнул.