sheep’s clothing

Энтузиазма Юнги хватает ровно на один день. И нет, не один день после того, как он вылетел из материнской утробы. Хватает ровно до момента, как он падает в сон, а затем полночи выныривает, разбитый. Так было всегда. Вчера он король мира, сегодня — забытый божок. Как, впрочем, это случалось и все школьные годы до. Первый день — император, второй — отпизженный и пропитый бомж с соседнего двора. У девушек, в отличие от парней, в большей степени есть шанс выглядеть привлекательно даже в таком состоянии, поэтому он уповает только на то, что его пробуксованный и заплывший внешний вид спасет сестринское амплуа. Хотя, может, это Юнги девушек чисто визуально больше любил. Если бы еще и не только визуально — родители были бы, конечно, рады. Вне себя от счастья. А так — они просто есть с выжженными сигаретой лицами на общих семейных фотографиях. «Лучше быть «заднеприводным», чем ограниченным долбоебом», — так он им заявил в шестнадцать и стал скитаться по квартирам друзей, которых уже не сосчитать по пальцам: Юнги едва выбрался из наркопритона длиною в год. Родители забили хер на одного, уже по их мнению, ограниченного и, что еще хуже, испорченного долбоеба-ребенка, поэтому направили все средства на развитие более удавшегося. А этот более удавшийся взял и вытащил Юнги, втихую подселив к себе. Юнджи — Брут ли? А потом и вовсе чуть ли не содержать его стала, как только добралась до больших зарплат на фрилансе (что уже само по себе звучит фантастически). Мину только отбиваться от денег оставалось. Быть содержанкой, наверное, приятно. Но не тогда, когда тебя содержит человек, который тебе дорог. Спальный район, полумертвые дороги, час до места назначения. Юнги почти засыпает в вертикальном положении, листая Гессе — чтением это не назовешь. Ближе к месту назначения народу набивается под завязку. Где-то в процессе поездки Юнджи присылает смс-ку о том, что с домашкой проблем не будет — Чимин обеспечит ее заданиями. На то, что Юнги рассказал все ее другу, не злилась. Человек она конечно не нормальный, но это только потому, что нормальные люди в ряд святых и не входят. Юнги ловко выпрыгивает из автобусного салона, внезапно (вообще-то, уже на середине пути) решив прошвырнуться целую остановочку. Мешочная история украшает сегодня субтильного парня. Высокий ворот, широкие штаны и заебанный взгляд. Торчащая из губ сухая сигарета, приставшая чуть обслюнявленными частями к слизистой. Волосы — в низкий пучок, и вот она — маскулинная мечта лесбиянок с недовольным прищуром и грубым диалектом Тэгу, затесавшимся за каким-то хером в Сеуле. Чимин, встречающийся ему по пути, присвистывает, останавливаясь как вкопанный. Молчит. Послу-у-ушный. — Че уставился? — грубит высоким голосом. — Говорить можно, хер с тобой. Чимин показательно-благодарно кланяется, закатывая глаза. У Юнги от ветра бы слетел парик, но тут не настолько весело, чтобы клей стал вдруг менее крепким. — Почему ты не познакомила меня, э-э, — он подстраивается под быстрый шаг и, видимо, подбирает слова, — с такой своей… стороной раньше? — Познакомила же в итоге, — бубнит Юнги и переводит тему. — Где тут, сука, курилка? Я сейчас жилы все выплюну, если не пыхну. Чимин вновь закатывает глаза, отфыркиваясь, и машет рукой чуть в сторону. Юнги легонько стучит в его плечо кулаком и подмигивает. — Я уже почти люблю тебя, чувак. — Ты бы поменьше пиздела и горбилась, — усмехается Чимин, теряя все очарование вежливости и послушания. Засовывает руки в карманы. — Выделяешься. Юнги удивленно вскидывает брови, оборачиваясь. Но выпрямляется на три секундочки. Чимин идет с ним в ногу, не думая идти прямо в корпус. Курит? Да не похож. Ладно, друзья так друзья. — Среди общей массы? Да вроде нет, — невозмутимо. — На Юнджи не похожа, имею в виду. — Временное помутнение рассудка, — выдумывает Мин. Внезапно гогочет: — Месячные. Чимин не смеется, но он-то и не знает, сколько будет отсутствовать в универе его сестра. По крайней мере, Юнги именно это прикладывал к уязвленному самолюбию клоуна и комедианта. Он хлопает по карманам, ища спички или любой источник огня (да-да, он не опустится до того, чтобы шутить, что и сам может зажечь что угодно). Ничего. У Чимина тоже. В заветном углу стоит высокий блондин. Ужасно красивый. Юнги перехватывает обслюнявленную сигарету покрепче и, подбоченившись, направляется прямо к цели. Чимин что-то шипит под нос и пытается ухватить Юнги, но тот уворачивается, корча непонимающую рожу и агрессивно-вопросительно разводя руки в стороны. — Огонька не найдется? — высоким голосом говорить все еще непривычно: давит на связки. Широкие серебряные кольца в ушах упираются в плечи, когда он подкуривает, наклонившись к щедро протянутой зажигалке. Вязкий взгляд исподлобья — ресницы укрывают ползрачка — и томно-грудное «благодарю», кажется, слегка парня обескуражили. Иначе почему тот так подзавис? — Утречка, Ким, — Чимин пристраивается под бок, пока Юнги старается делать не слишком заинтересованный вид. — И тебе привет, — прочищает горло тот самый блондин (больше, блядь, некому), — Чимин-и. Юнги внаглую игнорирует повисшее напряжение. Хочется присесть на корточки, но он и так уже успел отклониться от канона. Персонаж «не в характере». Забавно даже. Почти попаданец. Смачно сплевывает под ноги, обращая на себя всеобщее внимание — две пары вылупленных глаз. С пенкой прямо. Чимин свистит, а Ким с придыханием выдает только восхищенное: — Вау. Юнги мысленно уже просит прощения на коленях у Юнджи, только жаль, что она сказала: «Веди себя чуть поприличнее, чем обычно». Чуть поприличнее — это едва заметная щелка между большим и указательным пальцами. Пальцы воняют куревом, поэтому они заруливают в туалет — снова. У «Юнджи» не возникает никаких моральных дилемм, когда «она» оставляет Чимина у двери в женский туалет, роняя: — Сторожить. Высокий вопль «йа!» глушится дверью. Какой же у Чимин-и сладенький голос — не пришлось бы даже выделывать финты, если бы тот решил стать на время девушкой. Вода льется одним большим потоком на руки, лицо, заляпывает верх, который сдавать в гардероб — модное преступление: отличная двухцветная ветровка для мужика весом в сто пятьдесят кило с высоким воротом, чтобы хоть в какой-то из дней скрыть свой кадык. Мыло ожидаемо ничем не пахнет, но вонь уменьшает. И вообще, спасибо, что ты есть, мерси. Юнги (не обращая внимания на всякую возню вроде звуков прилепливания прокладок) украдкой заглядывает в пустую кабинку. Ничего себе, двухслойная бумага даже! Дорого-дорого. Чимин, наверное, заждался. Не успевает он и шагу сделать, как его чуть не пришибают дверью от соседнего «кабинетика в рай». А как назвать иначе место, откуда вываливается чуть ли не Аполлон, весь раскрасневшийся и с размазанной на проколотых губах помадой, а за ним — миниатюрная девушка с той-самой-помадой? Анекдот: едут в туалете парень, девушка и трансгендер… Очередь выпучивать глаза дошла и до Юнги, в конце концов. Довольно-дебильная усмешка украшает его губы, когда он в тишине собственных мыслей наблюдает за этим цирком: парень поспешно отмывает губы, смеривая Мина нечитаемым косым взглядом, а девушка размеренно и вальяжно подходит к нему ближе, кладя на широкую спину ладонь и поднимаясь на носочки, чтобы медленно поцеловать в щеку, размазывая помаду и там. — Чирикни мне потом в какао, мась. Парень шипит, а Юнги почти готов молиться на девушку, которая вдобавок и по крепкой заднице звонко ударила, прежде чем выйти первой. И вот, ситуация: собрались в женском туалете парень и парень в женских шмотках… — Юнджи, ну ты скоро? — макушка Чимина показывается в проеме двери. Он в ступоре оглядывает их обоих, все еще размазанную помаду. И очень выразительно пялится на Юнги. Он поднимает руки, мол, «не я это, не я! (а жаль)» и тянет дрожащее: — Да, секунду… — копается в сумке и протягивает Аполлону ватные диски с мицеллярной водой. Легонько тычет в парня, растершего себе помаду по всему лицу, но не смывшего ее толком. — Эй. Тот оборачивается. Встрепанные волосы красиво лежат на… э… голове. Юнги почти забыл, что хотел сказать. — Это точно быстрее отмоет помаду, чем вода. Так вот, анекдот: собрались в женском туалете три мужика, один ждет, другой умывает лицо мицелляркой, а третий, тот, кого ждали, стоит, переодетый в бабу… — Что за кипиш? — под бок Чимину подгребает Тэхен (имя Мин узнал позже), так же таращась в проем женского туалета. — Кто-то умер? …и орет на всех: — Да вы охуели, пошли все вон отсюда! И раздает по подзатыльнику для приличия. На обеденном перерыве, спустя две пары после утреннего происшествия, Чимин ему говорит на выдохе: — Ну и радар у тебя, — театрально-сокрушенно мотает головой из стороны в сторону, как болванчик в машине. Юнги отрывается от ковыряния палочками в миске, тупо глядя на говорящего. — Какой? — кладет себе кимчи в рот, похрустывая. Знали бы все в этой чертовой столовке, как охота поправить яйц… — На парней. — Это, вроде, называется гей-радар, не? — решает задушить пустяковый диалог Мин, складывая ногу на ногу и ерзая, чтобы помочь себе хоть как-то. — Нет, — отсекает Чимин и замолкает, погруженный в мессенджеры. Одна секунда. Две. Три. В заднице зудит от медленно закипаемой ярости. На десятой у Юнги не хватает терпения и он злостно пинает Чимина в голень, обращая на себя, несчастного и оставленного без развернутого ответа на блюдечке, внимание. — Объяснись, — строго. Чимин передразнивает мерзкой интонацией, чем бесит еще больше. Юнги пинает его в то же место — «друг» запинается, сдерживая болезненный стон. — Тебе еще повезло, что я сегодня не на каблуках, — и выплевывает концентрированную в одном слове ненависть мира, — с-скотина. Вопреки всему, Чимин начинает ржать, упираясь своим (очень симпатичным!) рылом в тарелку с обедом. Юнги снисходительно усмехается, подначивая его: «Ну, и чего ты? Так смешно?» — Чимин хохочет еще сильнее. Но быстро смолкает, как только к ним подруливает помрачневший Аполлон. Только глаза от слез и блестят, да дыхание тяжеловатое после такого залпа хохота. — Эм, спасибо… — Мин Юнджи, — помогает Мин, все еще веселящийся. — Чуть тебя нашел, — бормочет Аполлон, протягивая бутыль. — Спасибо, Юнджи. — Не за что… — и не удерживается, — мась. Аполлон непонимающе пялится, а затем кривится, вспоминая утро. Чимин возмущенно глядит на Юнги, надувая щеки от смеха, вот-вот готовый лопнуть, а «она» невозмутимо жмет плечами и ослепительно улыбается, принимая свою мицеллярную воду. Опоминается, вскидывая голову: — Погоди, ты реально ради мицеллярки искал меня по корпусу? — Аполлон по-птичьи склоняет голову, медленно кивая. — Пиздец ты милашка, спасибо, — уважительно сжимает губы. — Но если вдруг еще раз понадобится — можешь забирать и оставлять себе. — Ты настолько щедрая? — тот внезапно усмехается. — Не-а, — Юнги откидывается на спинку стула с грохотом, возвращаясь к еде. — Дешман просто. Но все равно спасибо, — буферная репутация же, никто и не вспомнит, — красавчик. Кажется, она смутила парня. Зато развеселила Чимина, побагровевшего до состояния свеклы, пока Аполлон стоял рядом. Как только отошел в неловком молчании — собеседника прорвало на еще более сильный хохот. Музыкальненько. — Ну замолкни ты уже, — давит смущенную улыбку Мин, — не позорь меня, ебло ты сахарное. Чимин утирает слезы: — Ебать, Юнджи от меня скрывала сокровище. Тепло затапливает грудь, но ненадолго. Юнги, конечно, страдает синдромом забывчивости золотой рыбки, но он парадоксально злопамятный. Чимин закидывает себе кусок мяса в кабинет. — Ну так че за радар на парней? — А, — жует, — ща, — и указательный палец так у лица держит, мол, секунду, утрамбую. Запивает. Юнги все еще бесится, как будто ему пять и не дали сожрать целый торт, ограничив его куском. — Да ты сначала напоролась на парня, который тебя в щепки отшил в прошлом году… — Так вот как выглядит тот козел, которому мы порчу на импотенцию делали? — возбужденным шепотом. — У Юнджи потрясающий вкус, оказывается. — …А потом — на Чон Чонгука, местную знаменитость, затащить в постель которую — не такая простая задача. Серый кардинал в мире ловеласов. Ловелас-наоборот. Высокого полета птица. Не он завоевывает, а его, — шестеренки в голове Юнги двигаются со скрежетом. — Только у малышки Джиен получилось взять его в оборот на целых две недели. А эти два лба — чуть ли не самые красивые и популярные в нашем универе! — Понятно, — с интонацией «вообще похуй». — Ладно, я наелась. Пойдешь на оставшиеся пары? — Ага, — уныло отвечает Чимин, запивая все водой. — Отлично, я не умру со скуки! — с энтузиазмом вскакивает с места Юнги, задвигая за собой стул. — Дожевывай скорее, остолоп, покурить надо. — Ты ссаная эгоистка! — вопит Чимин, ускоряясь в круговых движениях палочек: от посудины ко рту и обратно. — А ты — нерасторопный слюнтяй! — с улыбкой кричит ему в ответ «Юнджи». Вся столовая пялится. Такими темпами к концу месяца Юнджи станет звездой, если до сих пор каким-то образом не была. Аполлон тоже смотрит, и Юнги, если честно, пока не уверен в том, ебет это его или нет. Они с Чимином после универа нажираются от усталости одной бутылкой соджу в караоке. Кажется, Юнги счастлив. Нет, правда, он давно не чувствовал себя таким веселым. Юнги даже по приколу стягивает парик и серьги, выходя из караоке парнем, пока Чимин с любопытством его ощупывает и рассматривает. Без Юнджи дома пустынно и одиноко. Все звуки — в разы громче. Время — в разы дольше. Парень не написывает ей, не мешая счастью (по крайней мере, он надеется на это). Свет фар несколько раз проезжается по стенкам комнаты, облизывая шкаф, стеллаж и пару кривых рисунков его сестры, висящих у него в рамочке над столом. В наушниках играет — вновь — один из депрессивных плейлистов, под который хочется умереть с улыбкой на лице. Но Юнги в который раз за сегодня идет курить. Это его рутина, от которой он не может отказаться с шестнадцати. Он решает полюбезничать с соседом, с которым, по всей видимости, словил никотиновый коннект, — и приветственно машет рукой. Огонек напротив тоже движется туда-сюда. Мин смягчается в лице, отворачиваясь. Ему интересно: — Как тебя зовут, — басит, — сосед? — Чонгук, — отвечают по прошествии нескольких минут. Юнги холодеет? Да вроде нет, но чувства смешанные — голос очень похож. — Чон Чонгук. А тебя? — Бонд, — отшучивается Мин, тыча окурком в пепельницу, — Джеймс Бонд. Еще поболтаем. И скрывается за балконной дверью.