sheep’s clothing

Юнги сидит в закутке в столовой (это теперь его любимое место): пытается сконцентрироваться не на стаканчике кофе, а хоть на одном предложении из книги, и нервно ковыряет пальцы. Он тупой и безалаберный — нихера не читается. Почему другие могут, а он нет? Наверное, если он найдет убедительный ответ на этот вопрос, то поймет гребаное мироздание. Никто к нему, слава богу, подсаживаться не додумывается — выглядит Мин явно не более дружелюбно, чем растревоженное осиное гнездо. Но не то чтобы не находились умники. — Ого, от тебя пахнет женщиной, нуна, — тянет Чимин с ехидной ухмылочкой, заметно втягивая ноздрями воздух и подсаживаясь на нежно-зеленый стул напротив. Юнги отрывается от колупания лака на ногтях и незаинтересованно мажет взглядом по другу его сестры. Все те же осветленные волосы, пухлые губы и слишком хорошо подобранная дерзкая, но официальная одежда. Глаза сами собой закрываются от усталости, поэтому она долго его не разглядывает. — Это жасмин. Он нравится… мне, — потусторонне замечает он, возвращаясь к увлекательному занятию. Духи действительно нравятся именно Юнги. Слышится хмыканье. — Я думал, что таким девушкам, как ты, нравится какой-нибудь ядреный мужской одеколон. Но это так, стереотипы. — Засунь свои стереотипы в очко сфинкса, утопи эту никому не нужную мудрость в бессмертной истине, — бормочет Мин. Чимин опять смеется — да сколько можно-то, блядь. Но Юнги уже почти не бесится, что бы парень не сказал, даже если ничего и не говорит. — Милая юбчонка, — кивает Чимин с такой же ехидной улыбочкой на сложенные ноги в черных полупрозрачных колготках. Юнги провожает его взгляд и долго рассматривает свои костлявые коленки, еле улыбаясь. Поднимает взгляд на вылизанного от и до парня. — Сегодня день комплиментов? Или ты перестал быть слепым и понял, какая я классная? — и ногу в туфлях на толстом каблуке изящно кладет на чужие колени. Чимин снова хмыкает, усмехаясь. Опасливо глядит на каблук — понятливый парень. — Часто бреешь ноги? — переводит тему, разглядывая отсутствие волосяного начеса под капроном. — А ты? — Я первый спросил, — Чимин кладет руки на стол, сцепливая пальцы в замок. — Поиграем в детсадовцев? — А мы нет? — удивляется почти натурально. — Ну, — Юнги слегка отодвигается, придерживаясь руками за столешницу, и покачивается на стуле. Чимин на автомате размыкает пальцы и стремительно прихватывает ее за голень, чтобы «девушка» не упала, видимо. «Юнджи» склоняет голову набок, однобоко ухмыляясь — уже переходя в откровенный, но для «нее» дружеский флирт. — Я на лазерную эпиляцию хожу, ушлепок. А ты? — Бывает, что брею, — Чимин откровенно смущается, но видно, как он упорно пытается не просрать в этом мини-состязании. — И не будет отговорок, что это потому что тебя заставили? — глумится Юнги. Чимин, видимо, бездумно поглаживает большим пальцем костяшку на ноге. Иначе Юнги давно бы рыкнул что-то оскорбительное и вмазал по яйцам. Смотрит куда-то вдаль, сдерживая улыбку. — Не боишься, что понравишься мне? — сладенько так интересуется, ведет маленькой ладошкой по голени до коленки. — Я ведь свободен, как ветер, да еще и не имею предпочтений в поле человека. — Не-а, — невозмутимо отвечает Мин и отпивает остывшую уже мочу из стакана. Возвращается в нормальное положение, при котором шанс навернуться со стула минимален. — Мужчину во мне не видишь, что ли? — возмущенно. Да еще и грудь наперед выпятил, каков малыш. Рожа Юнги становится еще более постной, чем бывает обычно. Он задумчиво сверлит взглядом каждый сантиметр Чимина, пока тот с каждой проходящей в молчании секундой ощутимо оскорбляется. — Вижу в тебе отвратительно сладкую булочку с маком, — гнусавит. Чимин с разочарованным вздохом поджимает губы и скидывает чужие ноги с себя. Косит на «Юнджи», на часы, снова на «Юнджи». — Я так понимаю, ты сюда только пожрать приходишь? Пара начинается через три минуты, — опять разочарованный вздох. — Ну почему, — возражает. — Занимаюсь еще нетворкингом — искусством устанавливать связи между людьми. Чимин смотрит на него как на идиота, поднимаясь с места. — И какие ты связи установила, дорогуша? — ехидно интересуется он, вздергивая бровь. Забудьте, Чимин снова его по-хорошему бесит. — Причинно-следственные. Причина — ты меня доебываешь глупыми вопросами еще три минуты, следствие — летишь нахуй с ветерком после пинка в копчик этим квадратным носком. Мимо проходящий и, судя по всему, уже несколько минут греющий уши Тэхен снова обращает на себя внимание своим восхищенным: — Вау. Чимин брезгливо оглядывает их обоих и идет в туалет с комментарием: «Я умываю руки». Юнги посмеивается в кулак, поправляя ворот водолазки под пиджаком и лежащее на ней ожерелье. Уже думает чесать за Чимином — грех бросать блондинистую подружку, но тут ее окликает неудавшаяся жертва их порчи. Ну не может молодой парень наслаждаться жизнью и ходить с такой довольной рожей, когда хуй не стоит — это тоже что-то из стереотипов, которые можно засунуть в окошко безбрежной египетской сути. — Мадмуазель, — галантно протягивает руку чуть ли не в поклоне. Юнги медленно снимает ногу с педали на мусорке (не любит шуметь), как только выбрасывает стаканчик. И удостаивает своим вниманием очередного несчастного, лишившегося возможности захомутать его. Трудно теперь пускать на красавчика слюни, когда он уже успел год или сколько назад покрыть его четырехслойным матом и пожелать смерти в разных позах из солидарности к сестринским чувствам. — Че хотел? — почти дружелюбно. — Почему ты не сказала, что такая охуенная? — Э-э, — многозначительное. Стрижка у парня замечательная, Юнги бы так постригся, когда волосы чуть отрастут. Честно говоря, он не особо вслушивался в то, что ему там вещают. Но сделал вид, будто думает над вопросом. Слова — враг. Через слова есть шанс развесить уши и проникнуться чем-то хорошим к тому, к кому не хотелось бы. — Мне даже жаль, что я тебя отшил так, как отшил, — «Юнджи» вскидывает брови. — Девушка-то с приятным сюрпризом оказалась. Юнги внезапно начинает ржать, но слава богу — у него на рингтоне всегда беззвучный, поэтому он сипло задыхается, прежде чем произнести: — Ты даже себе не представляешь, насколько он приятный. И вообще, — откидывает волосы за спину, — люблю держать сюрпризы в секрете. Особенно от таких напыщенных пижонов. Жаль, что отшил так, как отшил? Боже мой, предложи свою жалость нуждающимся, золотце. Или ты думал, что я ночами плачу и дрочу, думая о том, как и кто меня отверг? Вообще-то, с Юнги обычно так и происходит. Если он и правда в кого-то очень сильно влюбился. Но сейчас — это что-то между. Слияние личностей? — Так и знал, что ты резко отреагируешь, — лезет пальцами в волосы, зачесывая. Те мягко рассыпаются в стороны. — А как стоило-то? — насмешливо спрашивает Юнги. — Броситься в объятия? — Да как захотела бы, — тот невозмутимо пожимает плечами. — Нет предпочтений в этом плане. Я же знаю, что в том, что тебя кто-то отвергает, приятного мало. — Ты извини, что так прямо. Не то чтобы мне вообще было дело до твоих чувств, не пойми неправильно, — Юнги нахмуривается, скрещивая руки на груди, — но хули ты тут стоишь и языком мелешь до сих пор? Говори прямо, чего хочешь. Если бы он был менее проницательным и более глупым, то предположил бы, что понравился Тэхену. Тут много ума не надо — достаточно быть старше пятнадцати. Возможно, если бы он был менее проницательным и более глупым, то предположил бы, что тот пытается вывести его, чтобы обратить на себя внимание. Упущенное счастье, которое Ким пытается захапать обратно сквозь унижения. Стоило ли вообще думать об этом? Да нет, нахуя. Он и пальца не замарает в этой неразберихе, которая сейчас ошивается рядом с ним, потому что Ким, зараза, никак не отцепится. — Ты смешная. Люблю смешных, — Юнги непонимающе прищуривается — это заставило запутаться еще больше. — Я бы хотел с тобой дружить, если ты вдруг не против. — Да мне вообще похуй… — Отлично, — Тэхен улыбается во все тридцать два, которые хочется сократить хотя бы до двадцати, чтобы довольным таким не был. — Обменяемся контактами? Юнги криво ухмыляется. — Не люблю общаться по сети. Хочешь пообщаться — ищи в жизни. Не станет же он говорить, что он по сети с друзьями и парнями бывшими и знакомился (после того, как избавился от шлейфа своих похождений вне дома в Тэгу)? Это ведь такая морока — сидеть через аккаунт сестры, перед этим объяснив ей, какого хрена, почему и как, выслушать от нее шквал возмущений и «ты мне больше не брат» только потому, что он пару раз нехотя поотвечает на входящие, прежде чем диалог свернется и засохнет насмерть? Тем более, что он может подставить ее перед новым парнем. И, в принципе, не станет же он объяснять Тэхену, что его слова — пиздеж и актерство, потому что при всех воплощенных желаниях — это все равно не настоящая Юнджи? Юнги? Просто потому что его жизнь никогда не будет такой, какая в последние дни. Просто потому что вся его жизнь — в вечерах, где он пытается сочинять музыку, которые сменяются ночами, где он работает. Добрый вечер, пакетик брать будете, есть ли бонусная, наличные или карта, до свидания, хорошего вечера. — Мстишь? — усмехается, облокачиваясь о рядом стоящую колонну. — Выебываешься? — Юнги — стрелочник. Слава богу, не колготочный. — Покеда, я пошла искать Чимин-и. — Юнджи! — кричит под стук каблуков. «Юнджи» не останавливается — клевая же, пускай все летит в спину. — Не держи зла, а? Мин дергает уголком губ, закидывая поудобнее сумочку на плечо. Глупо, наверное, искать Чимина в туалете? Шанс еще есть: прошло не больше пяти минут. Пара началась, но опоздание не критичное — половина студентов все еще обтирает стенки вне аудиторий. Клац-клац-клац — Юнги надвигается. Без стука заглядывает в мужской туалет, вызывая несколько осрамленных воплей. — Тысячу извинений, — ради приличия накрывает глаза козырьком ладони, но щель для обзора оставляет. — Чимин тут? Приличия ваши — всего лишь рамки, через которые, впрочем, и так все видно. — А какая у Чимина фамилия? — звучит знакомый голос. Аполлон-Чонгук не выгоняет ее из туалета — за молчание насчет его нахождения в женском? — но угол обзора сокращает, подходя ближе. — Или особые приметы. И тут Юнги понимает, что все: приехали. Испуганно шепчет, прикрывая этим бывшим козырьком рот: — В душе не ебу… но когда подходит с дурацкой ухмылочкой — точно ничего нормального не спизда- не скажет. У Чонгука удивленно вытягивается лицо. Затем оно серьезнеет, едва заметно ломаясь под нотками веселья, просачивающимися в дрожащих уголках губ, и, в принципе, особо не светит тем, что сейчас польется какой-либо хохот. Сдержанный человек, по всей видимости. — Таких не видел… — скорбно отвечает тот. — Но заходил миниатюрный блондин, который вчера с тобой сидел. Юнги щелкает пальцами: эврика. И кулаком в ладонь еще стучит так, чтобы было понятно, что он восторженный и недалекий. И как это он забыл про вчерашний день? — Именно он мне и нужен! — Вы разминулись, — разводит руками в стороны. — Ладно, может не настолько сильно он мне и нужен… — жует губу, понимая, что причин находиться здесь особо нет, поэтому можно пойти что-то почеркать в блокноте на улице, где он будет дожидаться парня. Кидает печально-прощальный взгляд на отбитый кусок плитки на стене. — Спасибо. — Да не за что, — издает смешок. И еще один: — Обращайся, что ли. — Конечно, красавчик, — стреляет пальцами-пистолетами. Чонгук кривится и закрывает дверь перед носом. Стеснительный, что ли? Или дорожит своей репутацией человека в отношениях? От пары остается всего краешек рогалика, когда Юнги понимает, что переборщил с тем, чтобы писать на свежем воздухе — который раз страницы переворачиваются ветром так, что он проебывает последовательность, и, в конечном итоге, все оказывается написано так, что при переворотах обнаруживаются сраные пустоты. — Блядство, — бессильно шипит. Очень хочется поднять ноги наверх, притягивая их к себе объятием, но засветить свои причиндалы, затянутые в мужские трусы, не охота. Хотя это не так неприлично, как в каком-нибудь чудовищном кружеве, которое временами надевала Юнджи на свиданки и жаловалась на орудие пыток после. Они много по какому поводу спорили, но всегда были единодушны в своей любви к мужчинам и лозунгу «трусы должны быть удобными, а не красивыми». Складывает записи в сумку, грустно ложась всем телом на скамейку. — И снова здравствуй, мадмуазель, — бархатный тон, ковровая дорожка, внезапно выглянувшая и ослепляющая звезда, перекрывшая своим светом другую. Юнги высоко мычит, что почти похоже на стон. Контролировать голос — не такая простая задача, как может показаться. Слегка смущается, но всего лишь на пару секундочек. Тэхен подсаживается рядом, укладывая миновские ноги на свои колени. Юнги вновь провоцирует появление морщин на своем лице, хмурясь и задирая голову вверх по горизонтали — туда, где расположены окна аудиторий. Волосы с лица осыпаются на скамейку в форме ореола — Юнги, жаль, не святой. Не святой, но наивно-религиозные мысли о благоразумии других теснятся в черепе: он действительно надеется, что тут мало поклонников Тэхена и всяких сплетников. Усмехается. Идиотом быть классно. — Я, все-таки, хочу объясниться, — произносит Ким. — Валяй, — Юнги накрывает лицо локтевым сгибом. — Но мне правда все равно. — Понимаю. Просто хочу чтобы ты знала, раз уж я тебя собираюсь завоевать как, хотя бы, хорошую приятельницу. — Планы у тебя наполеоновские, в курсе? Тебе нужен был год и харча на асфальте, чтобы нормально объяснить свою позицию? — смешок издевательский. — Ну, я надеюсь, что нормально. Авансом тебе хорошую оценку поставила, ага. — Какая ж ты глиста противная, — посмеивается. — Я тебя отшил, потому что мне девушки не нравятся как люди, с которыми я могу заниматься чем-либо… э-э… ну ты поняла. Вот вообще. Совсем. Ни капли. Матерь божья, тут в кого не плюнь — ни одного нормального, как будто. Юнги даже жаль сестру немного. Все красавцы поголовно с прибабахом, тут даже не совсем речь про ориентацию. — И че? Стоило меня называть страшилой и прилюдно унижать? — спокойно интересуется, снимая приятную темноту с глаз и меняя положение с лежачего на сидячее. Под ногами есть земля, которую никому, кроме Юнги, не выбить. Он долго смотрит на мнущегося и как-то печально улыбающегося Тэхена. Раскаяние? Вина? — Не стоило, конечно, — зрительный контакт, дающийся не так уж тяжело, как думал Мин. — Но так шансов на то, что твоя надежда на меня будет жить, не осталось. Ты же меня ненавидишь, правильно? Именно этого я и добивался. — Да мне похуй, я же сказа-, — вклинивается Юнги, но его быстро перебивают. — Многие считают, что если ты гей, значит тебя можно вылечить, перевоспитать и влюбить в себя. Не раз такое было, поэтому пришлось выбрать другую тактику. В каком-то смысле Юнги понимал, о чем речь. Эта грань, которую он пытается соблюдать — солидарность, сбиваемая сочувствием и пониманием, эта грань обвивается вокруг горла, сдавливая. Ничего не случится страшного, если он будет судить людей по тем поступкам, которые они совершают сейчас, а не в прошлом? На посланное еще больше часа назад сообщение Чимин, наконец, отвечает. Больше некому, пока что, писать на личный — настоящий — аккаунт Юнги. Если это уведомление было, конечно, не рассылкой от какого-нибудь магазина. — Совесть успокоил? — отстраненно спрашивает «девушка», проверяя свои догадки. Да, Чимин. «Я у входа уже. Пак Чимин», — гласят пиксели на экране. — Вроде того. Злишься? — Послушай, — без тени веселья говорит Мин, — ты меня со своими муками совести заебал. Я тебе не буду читать нотации или че там обычно делают, потому что ты, братан, охуеть какой глухой в своем самолюбовании. И повторять, что мне, ну на самом-то деле, ну прям похуй, лень. Это последний раз. С тебя пиво и хорошее настроение завтра после универа, — Юнги задумывается, какой-блядь-сегодня-год-день-месяц, исправляется, — а хотя нет, давай послезавтра. Суббота, как раз, и воскресенье на отсыпон. И без этих сопелек, ладненько? Нет желания быть твоей мамкой или салфеткой. Все, не грусти, я поцокала, база зовет. — Спасибо? — опять крик. Опять в спину. «Юнджи» криво улыбается, оборачиваясь и идя спиной вперед пару шагов. — Задницу им себе подотри, — и воздушный поцелуй, чтобы не обидно было. Не только же своей сестре жизнь портить, правильно? Вполне возможно, что потом они будут хорошими друзьями. Мин закидывает жвачку себе в хлеборезку — после череды стаканчиков дешманского кофе кошки начали срать во рту даже без приветственного «мяу». Чимин манерно постукивает носком лакированной туфли по асфальту. Юнги неуважительно лопает ему жвачку в лицо, чтобы отчетливо проследить это презрение, прошивающее каждый дрогнувший мускул. — Меньше выебывайся, — шипят оба, синхронно схватив друг друга за ворот пиджаков. — Пошли ко мне домой играть в приставку, мразота ты ебаная, у меня завтра смена, теряем драгоценные минуты, — Юнги его встряхивает ощутимо, чуть ли не плюясь в морду. — Как только ты свой хавальник закроешь и будешь вести себя прилично, сразу поедем на комфорте, блядь, — раздраженно цедит он слюни в обратную сторону. Юнги удивленно остраняется с открытым ртом. — Что-то случилось, — констатирует. — Собачился с Намджуном, — говорит так, словно это будничная пыль, забившаяся под шкаф. — А кто это? — Конь в пальто, пошли играть, — громко, а дальше — бормотание, — попуск доморощенный, козлина самовлюбленная, кляча безмозглая… — У меня есть домашнее вино, — перебивает неловко — интересно же, что там случилось, но кроме оскорблений, кажется, он ничего и не услышит. — Очень ядреное и вкусное. — Отлично, тогда точно на такси поедем сейчас. Они идут на автобусную остановку (откуда такси дешевле вызвать, а ходьбы всего минут пять). Чимин чуть ли не лаву пускает, яростно клацая отросшими ногтями по экрану, пока заказывает. — Хей, — мягко и тихо говорит Юнги нормальным голосом. Чимин в ответ смотрит на него так, словно призрака увидел. — Все очень серьезно? Парень долго таращится на Юнги, словно сквозь, и мотает головой, шумно выдыхая злость. — Не особо. Но бесит ужасно. — Встречались? — предполагает. — Нет, но все к тому шло, а потом он словил звезду и уверовал в то, что ебаться с книжками — его призвание. Ну а я, вроде, на макулатуру пока не похож, — невесело подытоживает. — О-о-о, — Мин, честно, без понятия, что сказать, поэтому тянет гласную, как ранее — ту самую зажатую меж зубов жвачку. Такси будет ехать еще минут пять, если верить приложению, поэтому тянуть дальше — нет смысла. Лучше помолчать. Или походить туда-обратно от остановки к проезжей части, чтобы щуриться в поисках нужного номера машины. Так проходит минуты две. — Эй, краля, не хочешь прокатиться с ветерком? — свистят из стоящей рядом заведенной машины. Чимин реагирует слишком быстро, вскакивая и подходя близко к Юнги. «Она» останавливает надувшегося для ответа Пака — Юнги в смс спросил-таки фамилию. Мин медленно разворачивается и указывает на себя пальцем вопросительно, а после довольной ухмылки с предшествующим кивком сжимает лямки сумки и подходит ближе под общее улюлюканье. Кто-то из этой компании, кто, судя по всему, обладает зачатками мышления, отчаянно материт парней, пока Юнги, наклоняясь и облокачиваясь на оконный проем с опустившимся стеклом, низко рычит, заправляя за ухо длинные волосы: — Где ты тут кралю рассмотрел, уебище? Мило улыбается и надувает-лопает пузырь из ядерно-лазурной жвачки. Эффект неожиданности сработал — гробовое молчание накрыло их своей крышкой. Неотрывно пялясь наглому водителю в глаза, Юнджи медленно отходит, подавая свой «нормальный» голос. — Надеюсь, не увидимся, мальчики. Стоит долго, смотрит опасно, пока ее не одергивает Чимин с лаконичным: «Такси». И уводит. — Дай мне минут десять, — спокойно просит Мин, шагая в ванную комнату. — Стать собой нужно. Чимин напоминает ему милого и маленького щеночка, когда ведет себя вежливо. Юнги очень любит животных — они точно лучше некоторых людей. В Чимине, он, конечно, собаку не видит наяву, но Пак реально очень милый временами. Особенно, когда ждет его, разувшийся и стянувший свой пиджак там же, где его и оставили. — Ничего себе, — выдыхает Чимин, оглядывая Юнги, — почти ничего не поменялось. Ну, кроме длины волос. — Мы, блядь, близнецы, — снисходительно заявляет Мин, проходя мимо него с пакетом с париком и всякой косметической белибердой. — Чего встал? Марш руки мыть, ща я закажу нам похавать. — Спасибо, — сентиментально дергает уголком губ. Ворочает головой из стороны в сторону. — Я тут, кстати, никогда и не был. — А Юнджи и не любитель таскать всякий сброд в дом, — Чимин уже хочет возмутиться, но его перебивают, — кроме меня, естественно. — Я-то думаю, чего столько мух вокруг, — парирует Пак, отмахиваясь от фантомов. — Потому что ты маленькое дерьмо, которое все не оставит меня в покое? — Юнги крутит пальцем у виска и показательно закатывает глаза, даже не удивляясь. — На маленькое дерьмо столько мух не слетелось бы, — возражает гость. — Значит ты куда большее дерьмо, чем кажешься. Поздравляю, — «Юнджи» фыркает, зевая в кулак. — Эй! — вопит Пак по-детски возмущенно. — А… как тебя зовут-то? На мгновение что-то внутри Юнги трескается — вот такого вопроса он не ожидал. Он смотрит на парня, растерянного и смущенного, и понимает, что не может выдавить ни слова, потому что сейчас его порвет от смеха. Он хохочет. В голос, падая на колени со стуком — кости-то все-таки ничем почти, кроме кожи, не обернуты, — руки сжимают живот. — И ты еще выебывался, что я твоей фамилии не знаю? Идиотина, — гаркает, вклинивая реплику в гогот. — Завали ебало! — Ты сам себя закапываешь, — сквозь слезы. — Извини, — хрипит Мин и не понимает, за что именно извиняется. За то, что не представился? — Мин Юнги меня зовут. — А ваши родаки с богатой фантазией. Юнги ухмыляется, поднимаясь с колен и все-таки заталкивая Чимина в ванную. Хлопает по плечу. — Еще бы. Льющаяся из крана вода, звонок курьера, несколько часов бесперебойной игры в mortal combat, а потом поочередное прохождение второй части outlast'a. «Юнджи, это ты чувствуешь, когда общаешься с кем-то из своих подруг и друзей?» Юнги сжимает губы, ослабляя в приступе печали хватку на шее Чимина из-за того, что тот не мог никак пройти сцену с Мартой, а Мину сесть не давал. Пелена на несколько мгновений отбирает зрение, но у мгновений есть свойство заканчиваться. Кажется, что это трехдневное знакомство с чужим миром оказалось ценнее многих вещей, преследовавших его двадцать один год. — Блядь, да откуда у тебя руки растут, — наклоняется к уху под протестующий вой, когда Юнги нежно трясет его за шею в разные стороны, и почти орет, — я сказал, дай дорогу отцу, он тебя научит нахуй, куда нужно своими пальцами тыкать! — Отпусти, я хочу сам! — Чимин, ты уже час в соло играешь, очередь м-м-мо-о-оя-я-я! — Ну Юнги, радость моя, ну дай, ну пожалуйста, я сейчас нам пиццы закажу и все салями тебе отдам. — Я не голодный, — рычит Мин. — Я всего лишь хочу выпить твоей крови, говна кусок! Мин сидит на балконе, скрестив ноги в пижамных штанах. Под жопой — ковролин, так что заработать себе цистит ему не светит. Он скорее от рака легких сдохнет. Чимин находится на другом конце балкона, кашляет периодически, прочищая горло — посрывали они себе голос, оба. Приятная усталость накатывает на него. Он легко улыбается Паку, глядя снизу вверх. Протягивает початую сигарету вопросительно. Дым увивается от кончика спиралью прямо в небо. Туда, куда им никогда не светит попасть. — Извини, я не курю — это во-первых, а, во-вторых, я видел, как ты жрешь и что, поэтому у меня нет ни малейшего желания касаться твоего рта даже косвенно. — Отлично, — ржет Юнги, — тогда точно друзьями останемся. Опять молчание. Загрузка на фоне птичьих песен. Юнги пускает кольцо дыма вверх. Туда, куда он хотел бы когда-нибудь улететь, но никогда не сможет. — А ты разве не натурал? Мин ласково захлебывается в новой затяжке: — Ты сейчас пошутил, ебло мое сахарное? — Нет, — Чимин облокачивается на перегородку, глядя куда-то вдаль. — Ни разу. В пепельницу летят ошметки. На Чимине комично смотрится его одежда, особенно в районе задницы — штаны явно малы в данной области. Не в брючном же костюме жрать вок, запивая тот вином и газировкой, рубиться в приставку насмерть, а потом покрывать все это слоем из трех кусков пиццы. — Не гетеро я. Чистейший образец гомосексуальности. — Поэтому у тебя такой хороший радар на парней? — шутливо интересуется Пак, глядя вновь на Юнги. Мин пожимает плечами: все может быть. Опять молчание. — В каком смысле, «тогда точно друзьями останемся»? — вот он, Пак Чимин, опоминается. Молодой и горячий расхититель людской невинности, блядь. — Ты меня не хочешь? Как это? Глаза разуй, юродивый! — Я не хочу пока ни с кем встречаться. А потерять общение с тобой, разок переспав, мне не очень хочется, — очень прямо и честно. Обычно он даже себе вслух этого не говорит: дурак он, что ли, диалоги с дебилами долгие водить? Хотя сегодня успел побить рекорд по времени исключений из этого правила. Дым, везде дым. Даже перед глазами. Миг на то, чтобы этот дым рассеялся перед зрачком. — Ладно, — снисходит гость. — Я бы тоже, наверное, не хотел. — Спасибо тебе… — Юнги усердно чешет бедро, — друг. Чимин оголтело таращится на него, а затем пинает в то же самое бедро мягким тапком. Чесаться не перестает. Чимин как друг — хуйня, решает он. — Э-э-э, завязывай, Мин Юнги! — вопит. — Хули ты такой милый? — Какой я тебе милый, луковица ты нашинкованная? Я тебе уже говорил завалить свой еблет? Нет? Тогда завали свой желторотый пищеприемник, скотобаза Пак Чимин! — Ребят, — негромко доносится с соседнего балкона. Веселье, до этого барахтающееся на тонкой нитке, проваливается под щелчок рвущихся волокон, стремительно уносимое вниз гравитацией. Юнги, холодея от ужаса, замолкает: как долго его сосед тут находится?! — Второй час ночи уже, пощадите. Над нами старая глухомань живет, милицию вызовет, если хоть звук услышит. А еще немного — и вас точно помимо нее весь дом захочет покарать. Юнги округляет глаза, захлопывая себе рот. Думай, думай, думай. А о чем думать-то, сука? — Извините-извините, — вежливо тараторит Чимин, наклоняясь вперед зачем-то. — О… Чонгук? Чон Чонгук? У тебя еще факультативом испанский вместе с нашей группой проходит? Привет! Я Пак Чимин, видел тебя в универе. Чимин, что ты делаешь, что ты несешь нахуй... Пак лучше не делает, в общем, только панику сеет внутри. — Привет? Это тебя Юнджи сегодня искала? Если он прикинется мертвым, то пронесет, а? С другой стороны, чем опасно то, что Чонгук внезапно узнал его имя, которое он не хотел в ближайшее время раскрывать? И что с того? Никто же не умер. Юнджи же до этого он и так видел. Все, действительно, чего он себя накручивает. — Ну, как видишь, раз я у нее дома, меня. Тушит сигарету, со старческим спертым выдохом и хрустом коленей поднимаясь на ноги. — Привет, сосед, — криво улыбается, становясь за Чимином. В темноте много чего не разглядишь, но Юнги все равно прячется. — Здоров, Джеймс Бонд, — подкалывает. Чимин шальными глазами смотрит на Юнги. Мин болюче щипает его за бок, но так, чтобы резких звуков не издавал. — Или лучше Мин Юнги? Они с Чимином, как спаленные на запретном подростки, стоят молча и виновато, пока их как будто отчитывают. Юнги нехотя шепелявит: — Не быть мне больше агентом ноль-ноль-семь. С соседнего балкона слышен смешок. У Чонгука красивый изгиб позвоночника из наклоненной вниз головы и почти прямой спины. Юнги никогда не думал о том, почему за стенкой Чонгука всегда тихо, если тот жил тут какое-то время. Ни одного женского голоса. Ни одного — мужского. Только полки, посуда и мебель. Но вот, пожалуйста — на тебе мысли. — Извини за беспокойство, — кланяется Чимин. — Мы постараемся не шуметь. — Ага, — докуривает, голос из-за дыма искажается, — поболтаем как-нибудь потом, — Юнги почти уверен, что это ответная издевка после вчерашнего, — ребят. Доброй ночи. Балконная дверь закрывается изнутри. Чимин остается у Юнги ночевать.