sheep’s clothing

Шарканье подошвы на лестничной клетке. Юнги явно не один собрался гнить и торчать не дома. — О, и снова здравствуй, Юнджи. Сегодня снова вместе идем? Так-так, у кого-то, очевидно, слишком хорошее настроение. Сияет Чонгук как начищенная кастрюля. Еще пару слов в таком радостном тоне и угрюмо-заспанный и отекший Юнги мигом испортит атмосферу неким количеством крылато-рогатых фраз. Мин куксит наикислейшую рожу. А че хорошего-то в жизни, чтобы ходить раскрыв рот перед миром? — Почему, как верный спутник, не встречаешь свою подружку у двери ее подъезда с цветами, конфетами и фанфарами, чтобы потом подвезти ее до университета? — у Юнги имеется небольшое желание напакостить, вот он и дает хлеборезке повышение до говномолки. «Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь или сделай, чтобы я подумал, что ты хер собачий, и не превращался в безмозглую субстанцию в твоей компании», — с тихим трепетом кошмарит Юнги в районе брюха. Жаль, что пока что только он городит какую-то полную чушь. В глаза бросается большое количество колец в ушах. Обычно гвоздики стоят, вроде бы. Глаза продираются нехотя, закрываются, но на Чонгука ему смотреть комфортно: одежда неброская, зрачок не режет и даже не свербит. — Прости, не подумал о цветах и конфетах, но подвезти тебя на развалюхе-автобусе все еще можно. Смотреть уже некомфортно. Юнги вылупливает зенки на Чона как по щелчку, чуть ли не краснея. Вот уж смех, знал бы Чонгук про то, что отвешивает такие шутки парню, переодетому в женскую одежду. Парный топот ног по ступенькам. Куча заросших цветов на подоконниках. Блеклое небо за окнами на лестничных пролетах. Юнги сжимает тканевую сумку с сигаретами, кошельком, паспортом и картой доступа — стартовый набор взрослого человека. — Дурак ты, а? — подъездное эхо разносит «дурак ты» на этажа четыре по ощущениям. — Я про женщину твою. — Ни одна женщина мне не принадлежит. Как и любому другому, — бормочет Чонгук уже полусонно, открывая дверь подъезда. — Опять занудствуешь, — тяжело выдыхает Мин. Ну и серость на улице, конечно. Не под стать такому звезданутому, как он. — Да я ж сказал, что прикрытие все это, — Чонгук недоуменно чешет затылок, стыкуясь ближе. — Мы только делаем вид, что вместе. Будет слишком очевидно неспокойствие Юнги, если он не сдержится и рефлекторно сдаст шаг в сторону от парня? Ответа нет, но он это делает. — Ну я же видела, что вы точно не только в шахматы играете на продленке. Не хочу быть третьим колесом в возможных слухах. «Пожалуйста, дай мне повод подумать, что ты конченный долбоеб». — И что, теперь мне вообще ни с кем не общаться, даже если я не только в шахматы играю? — пока только Юнги конченный долбоеб, раз спрашивает такую тупость, этого у него не отнять. После вопроса Чонгука — так точно. — А сплетникам многого и не надо. Подышать рядом хватит. Чонгук скептически косит в его сторону и отмахивается, мол, брехня. Юнги жмет плечами: ну и ладно, он сделал все, что мог. — Херово выглядишь, — говорит, — что-то случилось? Юнги в который раз смотрит на Чонгука снизу вверх, засовывая руки в широкие классические черные штаны, задирая полы свисающей белоснежной рубашки на молочной водолазке чуть повыше. Хотя, давайте честно, для Юнги почти все штаны — широкие. Когда он вспоминает о том, что женщина — спину старается держать ровно. Смотрит на парня, смотрит, смотрит и понимает, что было бы неплохо сейчас перекинуть свой черный ослабленный галстук на чоновскую шею, взяться покрепче так руками, взглянув в последний раз в обеспокоенное лицо, большие глаза, нос, приоткрытые губы с кольцами и родинкой по краю нижней, закрыть глаза и- задушить. — Это ты херово выглядишь, придурок, а я сегодня наряжалась как для Valentino, блядь, — возмущается, потому что, действительно ведь, искал вещи, красился и делал укладку Юнги очень долго, хоть и выглядит скорее как уебан в мятых шмотках. Чонгук не сдерживает смешок, опуская голову. Волосы свисают вниз. В небе как-то подозрительно громыхает. Вокруг мрачнеет. — Извини, просто вид у тебя такой… — Еще хоть слово, — цедит Мин. «Пожалуйста, дай повод разочароваться в тебе». «Пожалуйста, дай повод не разочаровываться». — Помятый, — и гиенит. Но, вроде бы, по-доброму. По-злому как-то и не ассоциируется с Чон Чонгуком. Одной из причин, по которой бросили Юнги как-то раз, был конфликт на тему «тревожно-избегающего типа привязанности», которым открещивался Мин каждый раз, как моча в голову ударяла и он неосознанно начинал схему «холодно-горячо-холодно». Он уже, кажется, говорил, что эта мини-привязанность его пугает (в случае с Чонгуком). Эта мини-привязанность ставит под угрозу его независимость и целостность души. — Тревожно-избегающий тип привязанности? — ядовито-насмешливо плевался его бывший, Кихен, обхватывая миновские плечи руками. — Тревожно-избегающий тип привязанности, а? Так, — выделяет, — ты оправдываешь свое мудацкое поведение по отношению ко мне? — Ты не понимаешь, — устало отрезает Мин, сначала повисая безвольной куклой и пялясь в стенку, а затем выворачивается из хватки, когда надоедает морская болезнь. — А как мне, по-твоему, блядь, понять, когда сегодня ты меня любишь, а вчера в игнор кидал, и так каждую неделю? — Ты не жил с этим. Все равно не дойдет до тебя, даже если я скажу, — и чуть ли не руку ко лбу прикладывает изнеженно. — Какой ты несчастный, Юнги-я, — обличительно и снова ядовито. Ходит из стороны в сторону, заведенный. Останавливается как вкопанный прям перед Юнги, сканируя взглядом бесстрастное лицо. Цедит: — Тебе нравится это? Быть мудозвоном? — Я же сказал, — закатывает глаза, — у меня трево… Кихен его перебивает, сгребая со стола посуду. Звон, звон, звон. Все разбивается: — Что тебе мешает с твоим сраным типом привязанности относится ко мне как к человеку, а не куску мяса? Я больше не хочу этих отношений. Я больше не хочу тебя видеть. Не этого ты ожидал, да? Такие, как ты, не любят, когда их бросают, да? — Да мне, — сглатывает: недавно заболел ангиной, потому что долго на холоде листовки раздавал, а потом орал в караоке с сестрой, — все равно. Но Кихен запинку воспринимает как личную победу. Ну и пусть, Юнги не особо гордый: это, в любом случае, безобиднее, чем проснуться в больнице и первым увидеть даже не капельницу на фоне потолка, а пустое и заплаканное лицо сестры. А Кихен так — как поспать несколько суток в луже собственной блевотины. Юнги, вообще-то, поначалу реально испытывал какие-то нездоровые чувства к парню, а после месяца он понял, что ему нравились, по большей части, деньги. Благодаря их наличию у Кихена получалось создавать видимость заботы: подарки, походы в ресторан и прочая лабуда. Без них он — эгоистичный кусок дерьма. — Ну и катись тогда, сын ты сукин. Столько времени на тебя, блядь, потратил. Вроде уже не пятнадцать, а ведешь себя как придурок. — Мне всего лишь восемнадцать. — Обычно люди в твоем возрасте готовятся к поступлению в университет и добиваются каких-то успехов, — пытается надавить на больное. Юнги криво ухмыляется, плюхаясь на стул и ставя локти на колени, чтобы подпереть голову и промаслить ехидным взглядом. Интересно, кто из них более нездоровый? — Ты уже меня послал, нет? Оставь свои нотации следующему несмышленышу. — Уебок, — пустые слова. Пустая жизнь, пустые обещания, ненастоящая любовь. — Лучше годы убил. — Мы встречались всего семь месяцев… — Захлопнись! Захлопывается только дверь в квартиру, куда Юнги больше никогда не приходил. И, вроде бы, Юнги мудак — он признает. Потому что не стоит делать больно другому, оправдываясь типом привязанности. Не стоит заводить какие-либо отношения и без объяснений выкидывать их на помойку, когда надоест или покажется, что другой человек уже не торт, и остаться хорошим, потому что «ну у меня же травма, я не виноват». Сестра долго и мягко тыкала его в собственные испражнения носом, чтобы он, наконец, вынес хоть что-то из жизни, кроме спизженных продуктов или себя, обдолбанного, на ком-то. Крупная капля попадает на щеку, Мин аж вздрагивает от неожиданности и задирает голову наверх, стирая ее рукой. Темным-темно совсем. — У тебя есть зонт? — тихо интересуется «Юнджи», медленно поворачивая голову в сторону собеседника и еще несколько раз дергаясь от попавших холодных капель. Чонгук кисло улыбается и вытаскивает пластиковую папку из рюкзака. Трясет ее, как будто с издевкой, невесело уточняя: — Такой пойдет? Юнги закрывает глаза, чуть ли не плача. Все, сука, усилия насмарку: в такую бы погоду только сладко спать и не рыпаться. Улыбка натянутая, широкая и фальшивая. Ничего не остается, кроме как: — Блядство. А после этого все смазывается в туман из их бега до остановки, оров, если кто-то случайно промазал ногой прямо в образовавшуюся лужу, и промокшего… всего. Хорошо, что фиксатор макияжа и клей для парика крепкие. Слетевший парик во время бега — это было бы, конечно, невероятно занятно. Под козырьком остановки народу набилось так, что уже и нет смысла втискиваться. Чонгук со смешком и этой ссаной сеточкой морщинистого счастья у глаз тянет за руку отфыркивающегося от потоков дождя Юнги на себя, укрывая от водяной стены из-за очередного шумахера-водителя. Шумит в ушах не тогда, когда вокруг дождь, а когда он слегка стихает, заглушенный немного присевшим до уровня «ее» роста Чонгука, который накрыл их головы той самой папкой. Чон весь мокрый, а волосы превратились в сосульки. Юнги позволяет себе обнаглеть и вытереть рваными движениями лоб и щеки Чона. — Выглядишь херово, — возвращает шпильку Юнги, крича слова на ухо, возвращаясь в прежнее положение, чтобы отследить реакцию, а затем снова — к уху. — Вид у тебя помятый. Чонгук внимательно дослушивает, а затем широко улыбается. Ярче тысячи солнц — Юнги слепнет. Сколько же тот ввалил бабла на стоматолога? — Твое лицо вытереть? — интересуется. — Че, осмелел совсем? — с наездом. — Видел, сколько труда в двойные стрелки вложено? Только попробуй. — Так и думал, — снова смеется. Снова — вниз смотрит, а волосы свисают следом. Липнут ко лбу, к вискам, к ушам. Ужасно тянет поправить, но Юнги почему-то кажется, что это будет уже лишним. Хочется скинуть отяжелевшую одежду прямо сейчас. Она мокрая, холодная и теперь чересчур облегающая. Мин жалостливо смотрит на Чонгука с явно читающимся вопросом: «Скоро там эта гребаная гробовозка или нет?» и переступает с ноги на ногу. Ливень усиливается, и даже правый ботинок, который подавал надежду на то, чтобы остаться сухим, предательски впускает в себя воду секунду за секундой. В этом идеальном дорамном миге Чонгук, находящийся очень близко к его лицу, смотрит вдаль в нескончаемый плотный дождь. Кончики окрашенных в каштановый волос подвиваются, сбитые в локоны. Обнаруживается родинка на носу. Под губой. Четкая линия челюсти. Красивый у Чона профиль, конечно. Чонгук, грустно качая головой и разводя руками, поворачивается, чуть ли не носом сталкиваясь с Мином. — Ты чего, Юнджи? — затаенно, почти с шорохом вокруг них слился. Глаза (его и так огромные глаза!) широко раскрыты, улыбки нет. А Юнги — в упор таращится, заколдованный, но не сраженный. Моргает несколько раз. С трудом выговаривает: — Есть салфетка? — Ну… да, должна быть, — подозрения меньше не стало. — Дай мне. Чонгук вверяет папку для плацебо-сохранения их голов в сухости Юнги и роется в вымокшем рюкзаке с минуту. С трудом вытягивает упаковку, выуживая оттуда салфетку, в два счета полностью повлажневшую от мокрых рук. Юнги выхватывает ее, стараясь орудовать так, чтобы та не превратилась в ошметки. — У тебя сопля, — поясняет Мин, комкая салфетку. Хмыкает, глядя на стремный мокрый ком в руке: — Была. Чонгук стыдливо стонет, прикладывая руку к лицу, заставляя Юнги давить улыбку, чтобы не спалиться. Естественно, не было никакой сопли. — Да боже, не парься, — говорит. — Со всеми бывает. — Стыдно-то все равно! — плаксиво восклицает. «Юнджи» тянет руку к его спине, сердечно похлопывая и умоляя высшие силы не дать повода сорваться на ржач. В местах, где рубашка прилипает к коже, а не к водолазке, ткань становится совсем прозрачной. — Чонгук, — кричит. Тот приподнимает голову, стыдливо глядя на нее, в сторону, на нее — в другую, и так по кругу. Папку над головами убирает. Вода по новой заливает лицо. — Может ну нахуй эту учебу и по домам? Обратно они возвращаются уже не в спешке. Начало девятого утра. Стук в дверь. Часов одиннадцать дня. Они договорились с Чонгуком потусоваться у Юнги дома зачем-то. Причина (вновь) — скука. Мин уже почти нашел то, во что можно переодеться, но безосновательно оставить куковать за дверью гостя не мог. — Я голая! — писклявит он, роясь в нужном отсеке шкафа. — А? Я не ослышался? Голая? Барабанить начинают усерднее. Юнги поначалу ржет, гримасничая, а потом решает внести долю осуждения, пока продевает голову в найденный верх: — Ну ты и животное, Чон Чонгук. Последний начинает усердно выть по ту сторону, провоцируя на невозможность стереть заискивающе-веселую ухмылочку с лица. Какого черта так смешно вообще. Отлично, он одет: темное худи до задницы и широкие пижамные штаны. Сейчас пижамные штаны — в тандеме с длинным и огромным верхом — можно. Мягко шагает в носках по полу (он, вообще-то, вчера мыл его!) и со странным волнением, которое, если честно, начинает немного раздражать, кладет руку на ключ, проворачивая несколько раз влево. Последний этап: дверная ручка — и потянуть на себя. — Привет, — первым выдыхает Юнги. Наверное, стоит бороться со своей боязнью испытать боль даже от дружеских отношений. С Чимином не страшно, потому что Мин его нежно и ласково в хуй не ставит. Да и, господи, разве это чудо может сделать ему больно? Его же Юнджи отпиздит при первой возможности, боже мой. Не каждая история должна заканчиваться хорошо, пора бы уже это принять и подставить вторую щеку, которая оставалась на второй год бесчисленное количество раз после первого, когда по ней сочно вмазали. — Привет, — очередная мягкая улыбка. Чонгук тоже в пижаме. Нет, в пижаме. В пижаме, блин. В розовой. С кроликами! Да где это видано? Можете не стрелять, он готовенький. — Проходи, садись, ложись, стой, что угодно, короче, — Юнги растерянно колупает прыщ на позвоночнике, став посреди квартиры. — Я постою, — говорит этот придурок и застывает тоже. Кто-нибудь, было же нормально, почему опять странная неловкость-неуклюжесть? — Сигареты до сих пор сырые, — грустно лепечет «девушка», шарясь у себя в сумке, которую забыла разобрать как пришла. Внезапно решает сделать это сейчас, как только на глаза попался тканевый мешок, который как мусором набит. Юнги, если честно, не совсем понимает, зачем он это сказал, но Чонгук сочувственно поджимает губы — и ладно. Заполнил тишину да занял руки. — А паспорт? — Юнги зачем-то сказал, а Чонгук зачем-то поддержал тему. Забавно. Почти что мило. — Тоже. — Не будешь сушить? — Да само высохнет, — отмахивается Юнги, носком левой ноги лениво почесывая голень правой. Чонгук приседает на маленький диванчик, заинтересованно пялясь на Мина, хотя, может, ему кажется. Игриво уточняет: — А фотку покажешь в паспорте? — Обойдешься, — безразличный вид — лучшая линия поведения. Паспорт-то все-таки с его хмурой рожей, мужским полом и «г» вместо «дж» в имени. — Все мошенники говорят: «я только фотку гляну», а потом оформляют кучу кредитов. — Так и сказала бы, что фотка неудачная, — Чонгук надувается напоказ, но дальше не лезет. Уголки губ дергаются. «Хороший мальчик» с губ не слетает, хотя могло бы. Юнги пару раз похлопывает пачку, проверяя на упругость. Достает погнутую сигарету, пихая ее в рот. — Ты прав, — Мин снисходительно разводит руками, мол, поймали на лжи. — Ты тоже куришь, получается? — уточняет Чон, оглядывая квартиру так, словно он тут впервые. Но, вообще-то, второй раз. — Бывает, — вспоминается харча с пеной, Тэхен и вечерние синхронные выходы с Чонгуком. — Никогда тебя на балконе не видел, — задумчиво бормочет. Опоминается: — Ой, извини, я тебя, наверное, вопросами закидал. Юнги вновь стеклянно улыбается, усиленно контролируя все действия и реакции, и скрежещет: — Погнали сейчас тогда. Посмотришь. — Нас дождем зальет, — резонно замечает Чон. Мин мысленно соглашается и с тяжестью вздыхает. Курить на балконе все равно сейчас не чешется. Но тема переведена — на том спасибо. Мин идет на кухню, чтобы подымить в форточку. Заранее включает вытяжку и открывает створку окна. Порывы ветра ударяют в лицо. Где-то вдалеке за шумом дождя плачет гром. — Будешь? — Юнги указывает на сигареты. — Нет, спасибо, — качает головой. По телеку идет какая-то дребедень. Клонит в сон — Юнги уже около часа лежит на чужих коленях, потому что диван в гостиной-кухне узкий, а сидеть он устал. Двух часов сна ему было мало после ночной смены (благо, спокойной), поэтому он даже как-то забывает о том, что у Чонгука могли затечь ноги, да и в целом — забывается, находясь в дымке полудремы. Как люди чувствуют долгие и прожигающие взгляды на интуитивном уровне? Юнги понимает, что Чонгук на него пялится точно не три секунды, только когда спугивает того тем, что случайно смотрит вверх. И то — это просто сладкая догадка, которая очень хорошо проглаживает миновское самолюбие. Мало ли Чон вздрогнул, потому что Юнги таращится стремно, а не потому что спалили за подглядыванием? Конечно, потонуть в мыслях о том, что он может нравиться Чонгуку — прикольно и достаточно просто, но этого делать нельзя, хотя бы потому что Юнги даже не уверен в том, что у них было бы будущее кроме пары поцелуев на расстоянии. Потому что целоваться, прижимаясь всем телом, — раскрыть Чонгуку свою половую принадлежность. Ну какой дурак не почувствует крепкого женского стояка, если будет между ног вжиматься? Мин давит дебильную улыбку, надувая щеки. Все это бред, конечно. Чонгук, во-первых, сейчас в каких-то непонятных отношениях, а во-вторых, кто сказал, что ему нравятся парни? Парни, переодетые в женщин и выдающие себя за других людей? Не факт, что сосед и ложь примет с почестями. Все это — большой спектакль, в котором Юнги позволяет себе немного попользоваться условиями, не более. — А зачем Джиен вообще нужно это прикрытие? Чонгук робко переспрашивает, рассеянно отводя глаза от телевизора. Мин повторяет вопрос. Догадки у парня на этот счет есть и были, но лучше узнать все напрямую. — А… ну, это не совсем моя тайна. Юнги приподнимается, чуть не сталкиваясь носами (дежавю) со сгорбившимся Чонгуком, и с энтузиазмом хватает того за руку. — Давай по-другому тогда. Если я угадаю — моргни три раза, а если нет — один. Договорились? — Чонгук медленно кивает. Мин незамедлительно выдает следующую порцию: — Ей не совсем нравятся мужчины, но окружение требует другого? — Ничего себе, — Чонгук восхищенно выдыхает. Чего и следовало ожидать — в яблочко. Три взмаха ресниц, выстрел контрольный. — Почти все так, как ты и сказала. «Юнджи» самодовольно усмехается, пожимая плечами и отпуская чужую влажноватую руку. Из-за того, что Юнги не слишком любит солнце — в комнате полумрак. Плотные шторы, все дела. По-приятному сухие хлопковые вещи ощущаются на коже как шелк. Светящаяся коробка с цветными точками фильма оставляет свои следы на их коже. Молчать с Чонгуком — приятно. Даже когда вы, как восковые фигуры, застыли со странно-восторженными выражениями лица и не можете отмереть, хотя реплики уже закончились. Юнги отвисает первым и подгребает под себя ноги, больше не ложась на чоновские. Но усаживается чуть ли не под бок. Чонгук со спокойным выражением лица растирает бедра, разгибая и сгибая ноги. — Затекли все-таки, да? — посмеивается Мин. — Прости. Надо было сказать. — Ты смешно рот открыла, когда дремала, — время стыдливо краснеть, но Юнги только по бедру шлепает обиженно. — Не смог тебя разбудить, пломбы рассматривал. Чонгук улыбается слишком мило, чтобы можно было оставаться спокойным. Даже когда изгиб губ совсем незаметный и это, в целом, сложно назвать улыбкой. Но разозлиться или обидеться не получается тоже. — Жрать хочешь? На самом деле, Юнги до чертиков не хочется зажимать ртом что-то помимо пирсинга в губе Чонгука — почему-то четкое осознание этого приходит, блядь, прямо сейчас. Но именно поэтому он и предлагает заняться хоть чем-то, чтобы не натворить глупостей, на которые способен. Мать говорила ему (естественно, уже только в тех звонках, что случались после ухода из дома), что Юнги бездарь и ничего не добьется, ничего не умеет и так далее. Но творить глупости — его конек. Почти профессия. — Допустим. Юнги подходит к небольшому холодильнику, присаживаясь на корточки, чтобы не сгибаться в три погибели. — Есть домашние пельмени, — руки перебирают содержимое морозилки. — Остальное готовить нужно. — Происходит осмотр холодильника. — А, ну и пару шоколадных батончиков. Вода, чай, кофе, меня — из напитков. Выбирай. — А пельмени ты делала? — Нет, королева Англии, — безэмоционально язвит. — О, — с энтузиазмом, — тогда давай их. И чай. — Ах ты засранец! — кидается полотенцем в сторону дивана, но — как и было понятно с самого начала — летело оно не с такой силой, чтобы Чонгук был не в силах его по дороге перехватить. Смеется еще. Юнги смущенно отворачивается к столешнице кухонной системы. И уточняет, бурча: — Какой тебе чай: черный, зеленый, каркаде или авторский? — А что в авторском? — Моя моча. Теплая, чтобы вкуснее было. — Звучит интересно, — всхохатывает Чонгук, — но мне, пожалуй, черный. — Очень зря, — сетует Мин, — зря. Пожалеешь ведь, — резко серьезнеет, думая совсем не о чае. — Говорят, что лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о не сделанном. Чонгук смеется еще громче. Юнги жмурится и сгребает со всей дури жестяную коробку с заваркой. Костяшки белеют. Такое внезапно образовавшееся влечение не на шутку кошмарит. Нет, правда. Сейчас бы еще начать заниматься такой хуйней, когда при любом удобном случае маячишь перед объектом симпатии или пытаешься выглядеть лучше, чтобы заметили. Только вот не работает эта чушь, к сожалению. Может только в редких случаях. Остается жалеть о том, на что не хватило запаса дури (любой). — А почему с Джиен встречаешься ты? — Юнги бубнит с двумя пельменями во рту. Губы, скорее всего, блестят от мясного сока и соевого соуса. — В том смысле, в чем твоя выгода? — Любишь ты в грязном белье копаться, — усмехается Чонгук тарелке. Поднимает глаза на Юнги, устанавливая зрительный контакт. Почти что ужин при свечах, только вместо свеч — боковой светильник ближе к кухонной части, где они едят, и все еще включенный на фоне телевизор. Мин поджимает губы. Это его сейчас так поругали или что? — Пар выпускаю. — Вы друг другом пользуетесь? — Ага, — взгляд в стену. Тишина в стуке столовых приборов. — Я тебе противен теперь? — Да ты вообще уголовник, дьявол и просто худший человек на земле! — Юнги закидывает в себя еще пару пельменей, пережевывая и обличительно указывая палочками на Чонгука. Тот как будто тускнеет и сливается с фоном. Мин дожевывает и успокаивает: — Мне просто интересны были твои мотивы. Вполне себе обычные, если вам двоим заебись. — И… ты не будешь осуждать или разносить всем вокруг? — Ну если бы ты боялся этого, то не говорил бы мне, так? И вообще, разносить можно только заразу, а я чистенькая, — манерно рассматривает ногти. — И секреты забываю за пять секунд. Одним словом — идеальная. Чонгук — в который, черт его раздери, раз — смешливо улыбается тарелке. Юнги начинает завидовать. А можно ему разок, нет? Очень сложно? — Спасибо, — почти всю душу вложил по степени проникновенности. — С тебя тысяча вон. — Эй! — рот набит пельменями, но все равно возмущенно раскрывается. — А что? Счета сами себя не оплатят, — невозмутимо заявляет Юнги, доедая. Гремит посудой в раковине. Включает воду, отмывая с пеной грязь. — Во что поиграем сейчас? В приставку или в «давай расходиться по квартирам»? Чонгук, не раздумывая, выбирает первый вариант. И если бы Юнги действительно был молоденькой и глупой девчонкой, он бы, наверное, обоссался от счастья. Но пока что его предел — перемалывать внутри себя странные желания к человеку, с которым он знаком всего лишь недели две. Юнги забирает тарелки, моя и их тоже, хотя Чон протестует. Как же он не понимает, что если бы Мин не нуждался в каких-то минимальных вещах, которые сдержали бы его от непоправимых ошибок (или поправимых, но ненужных), он бы даже не почесался? Ну конечно, откуда ему понимать, когда он просто пришел прогулять к веселой соседке, которая его накормила, минимально развлекла, еще и в приставку порубиться предлагает? Юнги позволяет себе все то же, что и с Чимином. Орать, смыкать пальцы на шее, трясти в разные стороны и ругаться из-за мелочей и проебов в прохождении. С каких пор ему стало так просто располагать к себе людей? Это оттого что он ведет себя не забито, притворяясь другим человеком? Собой, но другим? Таким, каким ему всегда хотелось бы быть, наверное? Только слегка повежливее и посолиднее. Чонгук не ерепенится так же, как и Чимин. Чонгук не обзывает его всякими дуростями в ответ. Чонгук смеется из-за миновской хаотичности и вредности и выглядит так, словно ему комфортно и хорошо. Чонгук иногда душнит и выебывается знаниями. Чонгук ведет себя очень сдержанно, в отличие от многих парней, которые, даже находясь в настоящих отношениях, полезли бы «ей» в трусы просто потому что с хера ли «девушка» пригласила их к себе домой. Даже не чувствуя ничего к ней — могли бы полезть. Юнги не знает, что делать с собой и разворачивающейся катастрофой внутри, когда в поле зрения попадает хоть какая-то деталька от Чона. Если это и пугало раньше, то теперь — убивает.