sheep’s clothing

— Ну и где ты шлялась вчера, шаболда? — с порога университета наезжает на нее Чимин, притягивая за ворот рубашки. Мин рефлекторно зеркалит позу. Игриво двигает бровями: — Пососемся? Сначала на лице поселяется брезгливое выражение с оценивающим взглядом. Чимин сводит брови к переносице, агрессивно пыхтя и сжимая челюсти. Замахивается рукой на даже не дрогнувшего Юнги. — Ну вот и как на тебя ругаться? — Пак жалостливо вздыхает. Приближается почти впритык, закусывая губу и надувая ноздри. И интонацию делает излишне брутальной: — Конечно пососемся, о чем ты. Но только после того, как ответишь, где ты вчера пропадала. Губы — монолит, глаза возводятся в небо. — С Чонгуком была, — и прежде чем Чимин выльет свое вздувающееся возмущение и шок в воздух, продолжает, — мы вышли вместе, — паковская бровь отъезжает повыше, — попали под дождь и решили никуда не идти, — еще выше, — а потом торчали у меня дома и хавали пельмени, — бровь почти покинула орбиту, но резко пошла на спад: видимо все оказалось тривиальнее, чем Пак себе представлял. — И… — растерянно-разочарованно, — все? — И все, — утвердительно кивает. — И даже не приуменьшаешь? — Даже не приуменьшаю, — лыбится. — Засосать его, конечно, хотелось ужасно, но ничего не было. Чимин с ужасом вскрикивает, закрывая себе рот рукой, а второй все еще придерживая ворот. Юнги роботизированно разжимает кулаки: суставы слегка закоченели от напряжения. Неловко улыбается: площадь видимой паковской склеры увеличивается с каждой проходящей секундой. Чимин дышит вообще или только воздуха набрал да зажал между ребер? — Ну чего? — легкость влюбленности (а это именно она, а не простая симпатия) слышится, наверное, за километр. Дуновение весеннего ветерка, теплые лучи солнца на коже, мягкость перышка — сегодня Юнги весь в этом. — Да ничего, — выпускает воздух медленно. Глядит за спину Юнги, коченея. Снова набирает, еле слышно выхаркивая согласные: — Прием-прием, Чонгук на горизонте. — А? — рассеянно переспрашивает Мин, поправляя сумку. — Я говорю, на горизонте- — Привет. На горизонте Чонгук, теперь Юнги понял. Внутри расцветает светлая тоска и трепет: как бы он сейчас ни старался произвести впечатление, у Юнги (именно у Юнги) нет шансов. — Здоров, — салютует двумя пальцами. Не будет же он палиться в слащавом: «Привет, Чонгук-и»? Да и не его это стилек, в общем-то. Чимин здоровается тоже и забавно косит шальной взгляд куда-то в сторону, делая вид, что статуя или мебель, пока Чонгук и Юнги стоят в неловком молчании. Как будто надо что-то сказать, но что? Мин заранее знает, что Пак Чимин не сдержится от издевок и кряхтений после того, как Юнги это озвучит, но он не может не сказать: — Увидимся на парах, красавчик, — попытка тепло улыбнуться провалена, но Чонгук не подает виду, что все прошло ужасно. Только едва заметно дергает уголком губ. А Мин все равно замечает. Просто потому что уже не способен не замечать. Когда между фигурой Чонгука и их компашкой расстояние превышает больше пятнадцати метров, Чимин срывается на хохот, обезьянничая в самых карикатурных вариациях: — Увидимся на парах? — хихикает издевательски. — Серьезно, увидимся на парах? — заправляет фантомные волосы за ухо. — Чонгук-и, — приторно-сладко, на полустоне, — увидимся на парах, за-а-ай. — Какая ж ты мразь, — обескураженно цедит сквозь рвущуюся наружу улыбку. — Я такой, — с гордостью протягивает Чимин, закидывая руку ему на плечо и таща в здание. Чужой вес ощущается почти приятно. Юнги, наверное, даже будет скучать. Юнги, наверное, даже будет грустить, втыкая в потолок всегда, когда не работает или не пишет музыку. Юнги, наверное… Это похоже на чувство, когда уезжаешь из лагеря или санатория. Ты не хотел покидать дом, но вот посмотри — ты обрел дом, из которого нужно снова уехать. Мин никогда не признает, что стоящая пелена перед глазами — это слезы. — Гори в аду, полыхай сильнее огня, сияй ярче гребаных звезд, сучья ты рожа, — нараспев тянет он под усиливающееся музыкальное хихиканье. Выходит замечательная песня. Так было в древности: песни передавали из уст в уста, никак не фиксируя на папирусе, коре дерева или камнях. Найдется ли тот, кто запомнит этот мотив его счастья? — Юнджи, я тебя люблю, — смех перерастает в гогот. — Это невзаимно, извини, — ровно замечает Мин, отстраняясь. — Врешь ты все, нуна. — Может и вру, — кивает парень. Ему, и правда, не будет хватать всего этого. Может хотя бы с Чимином они не перестанут общаться? Хотелось бы верить. Юнги вытаскивает пластиковый стул на балкон, накидывая подушку на седушку и поверх покрывало, которое будет не жаль сделать вонючим в случае чего. Обрывистые оранжевые следы облачной хлорки на черной натянутой ткани неба выглядят неподвижными, как и должно быть на любой поверхности, наверное. Мерцают крупные звезды. Юнги никогда не знал никаких созвездий, кроме Большой и Малой Медведиц. Только потому что они похожи на ковш. С остальными сложнее, потому что в атласах звезды были соединены линиями, а в небе — в небе никаких линий не было. В небе вообще никаких границ нет. Его по кирпичу разбирает желание увидеть Чонгука. По кирпичу разносит мысль о том, как сильно он хочет увидеть его здесь и сейчас. Чтобы Юнги на своем балконе, а Чон — на своем. Поговорить. А может — помолчать. Юнги по кирпичу разрушается в понимании того, что лучший вариант — если Чонгук вообще не появится: не придется знакомиться с почти что нуля, не придется делать вид полной неосведомленности, не придется следить за тем, что он говорил, когда и в каком образе. И все-таки Чонгук выходит — скрипит створка балконной двери. Как так получается — непонятно. Точно не потому что Юнги уже весь замерз, пока врал себе, что нравится погода, и ждал его, растягивая процесс распаливания сигареты в вечность. Чонгук копается у себя на балконе, стоя в растянутой майке-алкашке, что-то перебирает, тихо ругается себе под нос, затем вылетает обратно в квартиру. Дрожащее ожидание, раздувающее изнутри Мина, лопается, оставляя разводы разочарования и грусти. И вновь раздувается, разрушая костный каркас давлением, когда Чонгук возвращается, но уже в кофте. Несколько холостых чирков. Тление табака, слышимое размыкание губ, широкий дымный выдох. — О, привет. Джеймс Бонд? — лицо Чонгука разглядеть сложно из-за темноты, но по голосу слышно, что радостный стоит. — Опять рассекретил, — и в голосе Юнги слышна улыбка. Но знал ли когда-нибудь Чонгук, как звучит эта самая улыбка в его голосе? — Давно тебя не видел, — констатирует. Юнги сам себе ухмыляется, когда роняет: — Ага, давненько. Юнги — не Юнджи. Поговорить им двоим особо не о чем. Вот она, та самая стена, та самая грань, которой опасался Мин. В небе — границ нет. А у него предостаточно. — Хорошего вечера, — басит Мин, понимая, что умирать ради чувств от холода желания… маловато. Толкает дверь внутрь, останавливаясь, чтобы захватить собой заваленную окурками пепельницу, из которых особо даже бычков не соберешь. У него это одна из привычек — тянуть до последнего. — Да что от этого вечера осталось-то, — смешок. Липкая тоска наполняет тело, примагничивая к земле сильнее. Он ничего не отвечает. А что отвечать-то? От вечера осталось много чего: стирка, уборка, готовка под рандомные шоу на фоне или всякие распаковки коллекционных вещей, на которые до этого вечера Юнги было откровенно поебать. От вечера осталось много чего: все вышеперечисленное и странные поводы Чонгука завалиться к нему в квартиру. Во множественном числе, потому что: 1) Стук в дверь. Юнги, лениво почесывая живот под хлопковой футболкой, медленно плетется открывать дверь. Кого могло принести в такой час к нему домой? Только если Юнджи вернулась без предупреждения или ее депортировали. С неожиданным (но желанным) гостем больше нет физических преград, как только Мин тянет дверь на себя. Зато все еще — ментальные. Ментальных — предостаточно. — Еще раз привет, — Чонгук неловко и энергично машет рукой и воровато оглядывается. — Юнджи дома? Насколько это смешно ревновать к своей сестре? Насколько это смешно ревновать, блядь, к себе? Чонгук такой щемяще-домашний в огромной кофте и теплых пижамных штанах. Юнги не хочется улыбаться, когда он рядом с ним не в образе Юнджи, но не цепляться взглядом за какие-то чересчур трогательно-очаровательные вещи он не может. — Нет, — сипит Мин, у которого наблюдаются задатки патологического лжеца: придумать маленькую ложь не составляет труда, она выдается легко, как правда. — Она у родителей. — Блин, хотел позвать ее завтра пойти вместе в универ утром, — Юнги кажется или Чонгук меркнет от грустинки? — Не судьба, — не без какого-то внутреннего злодейского удовлетворения спокойно замечает он. — А можешь ей передать? — с надеждой спрашивает он. Мин прячет свои глаза от этого сборника искрящегося счастья. Юнги физически тяжело выносить его хорошесть: ломит, жарко и ноги ватные. Он отходит от двери, роясь в тумбочках в прихожей, чтобы занять руки и минимизировать урон от излучаемой доброты. Дожили: ревнует. Не смешно ли? — Почему сам не напишешь? — Нет номера. — Серьезно, за столько лет совместной учебы нет номера? — вздергивает брови. Вот он, актер погорелого театра: хорош только тогда, когда находится в полном раздрае. В остальное время — человек-прокол. — Раньше повода не было, — трет ухо. — А сейчас какой? — грубо отбривает, надеясь отбить желание дальнейших расспросов. Почему он ведет себя таким образом? Это проявляется страх быть отвергнутым? Не бояться отвержения, будучи в образе его сестры, зато вести себя как холодный мудак, когда он настоящий? Это вот так он научился не делать хуйни, общаясь с кем-то? — Извини, если отвлек, — неловко чешет затылок Чонгук. Закрывается. И неуверенно делает шаг назад. Юнги стыдно. Юнги себя чувствует опрокинутой доминошкой: он расстроен, потому что расстроен Чонгук из-за того, что ему нагрубил Мин. Хочется что-то сказать или сделать, чтобы сгладить свой же проеб, но застрявший в глотке ком размером с Азию не располагает к тому. По крайней мере, такую отмазку бы Юнги нашел раньше. Он больше не хочет этого: игр с температурами. Продирает горло, пока дергается в сторону Чонгука, чтобы схватить за самый уголок кофты. Продирает горло, вполне себе нормально выговаривая: — Прости меня, Чонгук, — тот с недоумением на него таращится: то ли потому что не ожидал того, что его остановят, то ли от извинений. — Я не хотел грубить. Это не из-за тебя. — А… Л-ладно, — улыбается. Чонгук, прекрати. Прекрати улыбаться так для него. Это тяжело выдерживать, знаешь? Не имея шанса ляпнуть дурость или обозвать «красавчиком» без последующих вопросов. — Да я даже не обратил внимания. Чонгук тоже патологический лжец? 2) Снова стук. Действия повторяются. Юнги, напоминающий свеклу из-за прилившей к черепу крови от уборки под кроватью, с замотавшимся видом облокачивается на дверь. — Юнджи нет, — на опережение действует он. По-доброму усмехается. — Прошло всего лишь полчаса. Растрепанные волосы напрашиваются на приглаживание, но Мин только закусывает щеку изнутри. Чонгук нервно облизывает губы, с видом сторчавшегося протягивая к нему руки: — Есть соль? Юнги ржет, а Чонгук мигом выходит из образа, растягивая до уха однобокую усмешку. Мин окидывает Чонгука оценивающим взглядом сверху вниз и ехидно замечает: — Не балуемся. — Жаль. А для мяса найдется? Хотел попробовать сделать ваши пельмени, рецепт которых мне твоя сестра рассказала. Если это такая шутка от судьбы, то очень несмешная. — Тут не соль нужна, — спокойно говорит Юнги (требуются колоссальные усилия, чтобы не начать язвить и отыгрывать свою неудачную жизнь на том, кто этого вообще не заслуживает), уходя на кухню. Роется в шкафчиках, находя то, что искал. Шаркает обратно, вручая с «Тада!»: — Приправа. Приправа тебе понадобится. Забирай. Чонгук выглядит так, словно Юнги ему весь мир подарил. Мин кривится, пресекая момент озвучивания «спасибо», из-за которого скукожится как от самого кислого лайма. — Откуда ты знаешь про нее? — Мы вместе готовили, — Юнги даже не врет. — Спасибо, — сердечно улыбается. Вот сука. Все-таки высрал свое «спасибо»: Юнги бегает глазами по окружающей мебели, чтобы понять, куда себя деть от смущения, крадущегося пятнами по щекам. 3) — Да чтоб тебя линиями электропередачи переебало, переезжай уже ко мне, хули тебе надо, сосед? Так Юнги хотел бы сказать, прежде чем гневно открыть дверь и заехать по чужой роже своими губами. Но он тихо-мирно ползет в прихожую, матеря все, на чем свет стоит. Матеря матерей, отцов, Бога, взявшего себе отпуск после пятого дня, когда закончил с животными и должен был приступать к людям, но что-то как-то через пень-колоду пошло. — Юнджи. Нет. Дома, — надуто цедит он, скрещивая руки на груди и приваливаясь к косяку. — Ну это я понял уже, Джеймс Бонд, — манерно отмахивается. Юнги незаметно скрежещет зубами: намертво это прозвище, блядь, пристало. — Я к тебе пришел. — Э-э… — звук в его исполнении всегда будет многозначительным. Возможно, где-то внутри этого «э-э» кроется зарождение сверхновой. — Зачем? — Плакаться, потому что меня бросила девушка. Я ей больше не нужен! — слишком радостная интонация для такого события, нет? — Это хорошо или плохо? — прищурившись, уточняет Мин. — Пока не знаю, — с энтузиазмом тараторит Чон. — У меня нет ничего выпить, — разводит руками. — Зато есть у меня! — Тащи тогда, — вяло соглашается парень с нарастающим внутри ужасом. Что, блядь, произошло только что? 4) Очередная короткая барабанная дробь по железной двери. Не хватает хай-хета или головы, вдетой в мембрану барабана для полного погружения в будни ритмической опоры музыкальной группы, но у Юнги нет металлических мисок, чтобы хоть что-то по звуку было похоже. О, замечательно, что у Чонгука есть вкус на пиво, которое Мин ненавидит. Но фейсконтроля на алкоголь у него в квартире нет, да и случаются в жизни огорчения и пострашнее. Например то, что у него нихуя в черепной коробке с извилинами не складывается. А… что делать? Что говорить? Как себя вести? Он рад вообще? Что Чонгук свободен? Или… Или что? Нога трясется — пиздец как. Юнги нервно сербает пиво, вообще не пьянея, он в ебаное стекло, стеклышко, сте-кли-ще, пока Чонгук сидит на диване слишком близко, так, что соприкасается своим боком с его. Кошмарно тепло. Настолько, что хочется заказать могилу рядом с этой развалившейся теплотой. А куда орать-то? В книгу жалоб и предложений завода, где сделали Чонгука? Как это так вышло? Не так Юнги хотел поговорить-помолчать с соседом. Этот чурбан налакался в одно рыло двумя литрами, почти как воду хлестал без чипсов или чего-либо еще. Обычно так хлещут, если от мыслей избавиться хотят, но, вполне возможно, что Юнги просто по себе судит. Налакался в дымину. Налакался так, что сначала ссал без остановки при поддержке стыдливо закрывающего глаза Юнги при неуклюжем снятии штанов, а потом нес отборную хуету, пока не вырубился. Влюблен ли Мин до сих пор? Да, кажется, еще сильнее втрескался. Сине-серое от темноты лицо соседа подсвечивается крупными пучками света от экрана телевизора. Ресницы подрагивают: возможно прямо сейчас Чонгуку что-то даже снится. Так странно: один человек, одно помещение, два вечера, но как же по-разному себя чувствует Мин. Сердце колотится как бешеное, когда Юнги пытается закинуть себе руки Чонгука на шею, чтобы поднять с дивана и донести до чужой квартиры. Талия узкая, талия так приятно ложится в его руки, что век бы Мину не знать об этом. Чонгук приоткрывает слипающиеся глаза, невидяще глядя перед собой. Как будто даже не понимает, что проснулся. — Какая же ты красивая, — шепотом. Юнги не будет расстраиваться, хорошо? Пожалуйста? Если честно, не расстроиться — не получится, потому что Чонгук, видя в нем сестру или какую-то рандомную женщину (хер разберет этих застрявших в бреду людей), приближает свое лицо слишком близко, чтобы было непонятно, чего он хочет. Юнги отклоняется, тепло, но фальшиво усмехаясь, когда чувствует влажный промах на шее. Возводит глаза к потолку, сдерживая непонятную обиду на несправедливую жизнь. — Пошли домой, — позволяет себе маленькую слабость, — Чонгук-и. Тебе надо выспаться. А Юнги — поплакать и подрочить, чтобы чувства хоть немного притупились.