sheep’s clothing

Поплакать Юнги не смог, а дрочка сухая и неискренняя вышла. Душ и кровать с чистым постельным становятся добивкой к навалившейся усталости и внезапно обнаружившемуся опьянению — заснуть получается почти мгновенно. Он просыпается с толчком наружу, весь в поту и ощущении пекла: виной одеяло из овечьей шерсти. Одиннадцать утра. Утренние пары он проспал, а на вечерние не пойдет, о чем и пишет Чимину, получая в ответ гневные сообщения с кучей восклицательных знаков. Один денек отдыха он себе даст, отоспится перед ночной сменой сегодня (с субботы на воскресенье), а с понедельника забьет болт на произошедшее. Завинтит его по самые гланды и будет заниматься любимым делом: в шутку ругаться с Паком и дразнить за малейший косяк. Позитивный настрой — хороший настрой. Наверное. В соседней квартире тихо. Наверное, Чонгук уже давно ушел. Но проверять, выходя на балкон покурить, Юнги не будет. Не сегодня. Юнги уныло течет по асфальтированной дороге, минуя университетские ворота. Сегодня ему не нужно было к несусветной рани подниматься, поэтому он смог себя отскрести до блеска, увлажнить и наполнить ароматами. Чимин умудрился заболеть, поэтому Юнги топает в одиночестве какое-то время, пока не подворачивается Ким Тэхен, стоящий в местной курилке, обойти которую поначалу хотелось, но как-то на автомате свернулось само. — Добрый вечер, — говорит «Юнджи». Ким хмурится, поглядывая на часы: обеденный перерыв подходит к концу. Потом на мрачную «девушку». Обратно на часы. Медленно и без резких движений прячет руку. Это начинает даже смешить: то, с какой настороженностью проворачивает свои манипуляции парень. — Доброго… времени суток, — идет на компромисс. Приятно. Чимин бы его уже застебал стопроцентно. А Чонгук… скорее всего, он был бы достаточно тактичным, чтобы поправить, но Юнги бы в неведении не оставил. Тэхен подозрительно его рассматривает в процессе курения, чуть ли не обнюхивая. Начинает даже осмотр на наличие… чего-то. Приподнимает руки, хлопает по карманам (рискуя пропалить зажатой между пальцев сигаретой одежду Юнги), вглядывается в плотный слой тональника. — Что-то в тебе не то. Нутром чую. Ты какая-то другая. — Э-э… — Юнги обескуражен. Подключает псевдофилософа: — Если докапываться, мы постоянно перестаем быть теми, кем были секунду назад. Тэхен наворачивает круги, кажется, вовсе игнорируя слова собеседника. Сокрушительно тушит окурок о стену. — Если ты про сегодня, — слегка раздражается Мин, — то я за выходные устала, вот и вся разгадка. — Нет, это не то. — Тэхен отходит назад шагов на двадцать, захватывая фигуру Юнги в рамку пальцев, имитирующую фотоаппарат. — Не понимаю. Очень долго смотрит на шею. На огромный пиджак поверх худи — все в лучших бомжатских традициях. На юбку до середины голени и массивную обувь. Тэхен манерно притопывает ногой несколько раз и стремительно подходит к Мину вплотную. Последний отшатывается, но Ким хватает его за локоть — сначала один, потом второй. И заранее выплевывает до странного спокойное и искреннее: — Прости за то, что я сейчас сделаю. А вот теперь можно пугаться: какого черта? — Эй, — шепчет он, когда его прижимают к стенке, непонимающе таращась на ставшим жуткого парня, на которого они неудачно навели с сестрой порчу. Юнги от шока даже двинуться не может, не то что по яйцам страйк пробить. Тэхен кладет руку на подбородок, задирая его и оттягивая шнурки на толстовке, чтобы развязать. До Мина не сразу доходит, но Ким уже успевает увидеть кадык, до того как Юнги опоминается и со всей дури пинает его под коленку и закрывает рукой шею. Ситуация выглядит неоднозначно: испуганная «девушка», отбивающаяся от парня выше и сильнее нее, прикрывает шею и смотрит на «обидчика» так, словно готова сорваться с места в любую секунду. Как жаль, что мимо проходящие люди не изменяют себе тогда, когда стоило бы. — Ой… — испуганно выдает Тэ. Холодный пот, помноженный на безвыходность ситуации сам по себе вписывается в микроклимат его тела. Прощай, секрет Юнджи. Теперь об этом узнает весь универ и ее точно исключат, или будут обсуждать до скончания веков миновский позор… — Прости, прости! — резво взвивается Ким, порываясь подойти снова близко, пусть и похрамывая. Юнги вяло отбивается от его рук, не в силах что-либо говорить. Не может смотреть на Тэхена. Какой же ты… — Я не хотел тебя обидеть своими действиями или испугать, — опять мельтешит — от ряби в глазах клонит в сон. — Прости, у меня бывают приступы неконтролируемого любопытства. Но ты не волнуйся, я никому не скажу, что ты трансгендерная женщина. Прости меня, пожалуйста. Ты, наверное, не хотела, чтобы об этом знали люди, да? Черт, — сокрушенно, — а я, дурак, взял и полез. Какой же ты дурак, Ким Тэхен… Он все ходит и ходит, а Юнджи ссаживается на корточки — так проще выносить накрывающее с головой облегчение и мимолетную эйфорию, молча наблюдая за нескончаемым хаосом, смазывающимся в кашу. Тэхен прижимает руки ко рту, истерично втягивая в себя воздух. — О боже, о боже. Какая ты смелая! — восторгается. — Ты еще и мне призналась, будучи в и так не самом выгодном положении в обществе. А я тебя отшил! Господи, Юнджи, почему все так? Мне стыдно, ясно? С меня — все, что хочешь. Я гондон, утырок и самый худший человек на земле, — пауза, где он сначала хлопает, а затем успокаивающе гладит себя по груди, мол, все хорошо, Тэхен-а, все хорошо, не волнуйся. — Теперь я понимаю, почему не мог никак унять гейскую панику. Раньше-то я к тебе не приглядывался, — ауч. Хорошо, что этого не слышит сестра. — Слава богу, это была просто ошибка радара. Юнги зарывается лицом в ладони, пряча широкую улыбку и накатывающие без причины слезы. Излишне сентиментальным стал он зачем-то. Из всех возможных Тэхен почему-то выбрал тот вариант словесного поноса, которого Мин ну никак не ожидал. Да еще и вместо общественного порицания получит что-то, что попросит. Все, что угодно. — Откупиться у тебя не получится, — прочищает голос Юнджи. Светло улыбается в плен узловатых ладоней: — Живи с этим, идиотина. Он не видит того, что происходит снаружи, до момента как Тэхен мягко кладет свои большие ладони на его тоже немаленькие и убирает их от лица. Принц из диснеевских сказок, не иначе. Вид — раскаявшийся, сопереживающий. — Я постоянно перед тобой проебываюсь, — надувает губы он. — Если у тебя есть желание, то можешь меня ударить, — закусывает губу. — Но лучше не надо. «Юнджи» зачесывает назад наманикюренными (но с короткими ногтями и без покрытия) пальцами челку, уложенную шторкой. Почему-то в присутствии Тэхена он себя чувствовал даже не отцом, а матерью этого несуразного ребенка. — Ты же не собираешься в меня влюбляться или целовать? — осторожно уточняет Ким, слегка отстраняясь от прикосновений. Какой же ты… — Нахуй ты мне нужен, придурок, — сладко улыбается Юнги, вставая на ноги и отряхивая невидимую пыль с юбки. Тэхен вскакивает и сжимает ее в крепких и непрошенных объятиях. Юнги ерепенится для виду, но быстро обмякает, укладывая подбородок на мягкое из-за чуть ли не плюшевого свитера плечо. Объятия непрошенные, но никто не говорил, что они ему не нужны. Пиканье штрихкодов на кассе: пара шоколадок для бодрого духа и здоровых зубов. Взвешивание — грейпфруты, бананы, виноград. Ну и хватит с Пака — пусть вообще скажет спасибо, что чипсов с энергетиками не купил. За ним по пятам идет Ким: навязывается с ним в гости к Чимину. Очень настойчиво и ритмично попадая в бодрый шаг Юнги. И даже неуверенно-скептическое: — Я не думаю, что это хорошая идея. Вы же, скорее всего, поубиваете друг друга, если представится возможность. Не останавливает Тэхена. Потому что: — Это мы играемся в ненависть, так-то к нему никакого негатива у меня нет, — прямоугольная улыбка, норовящая стать фирменной. Юнги с издевкой щурится — годам к тридцати морщин будет предостаточно… если выражаться корректно. — У тебя — нет, — со смешком замечает Юнги. Шуршит пакет, который даже спустя полчаса уговоров «Юнджи» не отдала Киму. А мало ли под шумок он что-нибудь да заточит? Этому прохиндею доверять нельзя. Вон как к стене прижал и ошарашил. Они проходят несколько остановок пешком: ни у Юнги, ни у Тэхена не осталось денег для того, чтобы съездить к Чимину, а потом с пересадками обратно домой. Точнее у Юнги нет, а занимать у Тэ гордость не позволит. Поэтому не менее гордо они должны прошагать еще километра четыре. — Слушай, — возобновляет диалог парень. — Че? — оборачивается в его сторону Юнги. — А ты… — сглатывает и поворачивает голову к нему. Выглядит так, словно не скажет ничего нормального. Ни слова. — Ты… — жмурится и начинает говорить еще медленнее, словно продираясь языком сквозь ощутимые барьеры, — можешь показать мне свой настоящий голос? — Но это мой настоящий голос, — возражает Мин, натягивая фальшивую улыбку и выделяя то же самое слово, которое выделил Тэхен. — Прости, зря я в это лезу, — тот как-то грустнеет, ужимаясь в пространстве даже. — Тебе наверняка неприятно это слышать. Мин загадочно замолкает, шурша пакетом и топая вдаль, периодически поглядывая на карту, чтобы не проворонить нужный поворот. У Чимина Юнджи, может, и была, но Юнги-то нет. Усмешка напрашивается на губы, да и одна глупая мысль, преследующая его уже целых десять секунд, тоже. Мысль очень навязчивая и будоражащая. Ну если Тэхен в чем-то сам убедился, зачем делать вид, что тот дурак? Можно спеть под его придуманную песню: слова укладываются так хорошо. Мин набирает воздуха — отчего-то волнительно — и говорит своим хрипловатым с баском голосом: — Ну, как минимум, да: зря ты в это лезешь. Счастливое лицо Ким Тэхена того стоило, да? Щеки болят от раздирающей их улыбки, когда Тэхен со смущенным: «Нуна!» пихает его в бок и наваливается с объятиями, приподнимая над землей, пока Юнги, не сдерживая свой настоящий голос, орет благим матом в малой октаве. — Это че? — смеется Чимин вперемешку с сухим кашлем, завернутый в кокон из одеял, сидя в кресле и разглядывая содержимое пакета. Лукаво смотрит на заводящегося и краснеющего Мина. — Забота твоя, а, Юнджи? — Роется. — О-о-о, шоколадка, — оценивающе взвешивает, — бананы. Виногра-ад. Серьезно, грейпфруты? Поздравляю, это единственное из всего вышеперечисленного, с чем ты не проебалась. — Откуда мне было, блядь, знать, — пристыженно шипит куда-то в сторону, зверея. — А мессенджеры для кого? Для красоты домашней страницы на трубе? — и снова ухохатывается, чуть ли не по полу катаясь в припадке. Тэхен гиенит в углу, подобрав под себя ноги. Юнги был неправ насчет того, что Ким и Пак перегрызут друг другу глотки, потому что пока что перегрызть глотку Паку хочет он сам. И Киму, наверное, тоже. — Мило, — откровенно веселится Пак. — Хуила, — отвечает Юнги. — Сволочь неблагодарная, как же я тебя, нахуй, ненавижу, говна кусок, — и грозно тычет пальцем, — деньги мне вернешь, грязь ноябрьская. — Я в октябре родился! — сипит сквозь кашель. — Какое это для меня имеет значение, когда я тебя даже за человека не считаю? — Эй! — восклицает Тэхен. Один убийственный и один шальной взгляды сходятся в одной точке: кимовской голове. Юнги точку эту выбирает для того, чтобы прострелить коробку для мозгов, чтобы кислорода побольше попало, но это он еще не знает, что следующее предложение чуть ли не подстегнет его воплотить свои мысли в жизнь. — А можно с вами? И вообще, Юнджи, у тебя есть мессенджеры? Сюда-а-а! Чимин скептически оглядывает Тэхена, которого только сам Бог знает, зачем впустил, и крутит у виска, теряясь в новом приступе то ли кашля, то ли смеха. Единственное, в чем за вечер солидарен с ним Юнги — именно это. «Юнджи» сталкивается с Чонгуком на лестничной клетке через пару дней, приветственно машет первая, окликая. Чонгук испуганно дергается и сконфуженно улыбается, робко махая в ответ. Синяки под глазами, помятый вид. Целое облако неловкости. Светящиеся глаза и нервозность в движениях. Юнджи нравится Чонгуку, он правильно понимает? После того вечера с неудавшимся (точнее: несбывшимся) поцелуем простая, но закономерная мысль поселяется в голове. Может это самоуверенность, может — хорошо развитое чутье. Юнги точно уверен, что хочет убедиться в этом? Юнги точно уверен, что готов к любому исходу, если сделает что-то не так? Нет. Но мысль поселяется и не хочет слишком долго находиться без каких-либо действий. Мысль опутывает все жизненно важные органы и прорастает в мозг. На кончиках пальцев искрит напряжением. Наверное, если он задумается хоть на секунду о том, что собирается сделать, или о том, что собирается сказать, то отступит. С другой стороны, стоит ли рубить с плеча, когда от силы недели полторы осталось? Черт, все-таки задумался. Кажется, что Юнги в восковой фигуре скончался, когда Чонгук дотрагивается до него. Мин моргает, возвращаясь в реальность. На серьезных щах по-деловому спрашивает то, с чего бы начал свое расследование, но только с совершенно другой эмоцией: — Мне Юнги-ши передавал, что вы искали моей компании, мсье красавчик. Чонгук нечитаемо усмехается и заваливается правым боком на стену подъезда. Засовывает руки в карманы и как-то странно пялится. Неотрывно и с непонятной эмоцией. — Ага, было дело, — звучит тепло. Внутренности аж раздирает в разные стороны, неряшливо складывает в барабан стиральной машинки, захлопывая и придавливая половину, и запускают со скоростью восемьсот оборотов в минуту. Мин сцепляет пальцы за спиной, заискивающе улыбаясь и наклоняясь к Чонгуку. Ну да, кокетка. И что вы ему сделаете? Он, вообще-то, в другом теле живет почти что. В своем, но чужом, как бы парадоксально не звучало. — Завтра во сколько выходишь? — В семь утра, — отзывается Чонгук сразу же. Лицо вытягивается от ужаса. «Юнджи» с уважением присвистывает, пораженно качая головой. — Как бы мне ни хотелось пойти, — «в твоей компании» так и тянуло сказать, но бабка перестаралась с типуном на язык, да и слишком очевидно играть на смущении Чонгука (если Юнги не показалось) — неинтересно, — но я вынуждена послать ваше сообщество жаворонков нахуй. Доброго вечера, Чонгук, — возится с ключами и бубнит, — если, конечно, зайти не хочешь. Чон очень долго тянет с ответом — Юнги уже, наверное, может смело махнуть рукой на чужую компанию. Возможно, что тихое «хочу» ему показалось. В оставшуюся совсем мизерной щель прилетает громкое: — Хочу! Юнги зажевывает губу от переизбытка нежного трепета, который душить совсем не хочется. Даже если ситуация не из приятных. Как если бы он оборвал крылья бабочке, хрупкой, а затем в лепешку раздавил вновь-гусеницу ботинком. Толкает захлопнувшуюся дверь обратно, выглядывая, чуть ли не врезаясь в Чонгука. Несмотря на все то, что остается преградами между ними, парня ужасно хочется прижать к себе, либо сломав их, либо возведя еще с десяток. Юнги управляет телом с ощущением, что находится вне его: заторможенно поднимает голову вверх, устанавливая зрительный контакт с Чонгуком, который зеркалит, наверное, его собственные жадные до этого контакта глаза. — Давай, — сглатывает, — в этот раз ко мне? Юнги надувает щеки, сдерживая в себе похабную шутку в полном развороте, но оставляет место для ехидности в интонации: — Сегодня к тебе, — кивает с постным лицом. От соседа пахнет свежо — отойти назад тяжелее, потому что запах ужасно приятный. Чонгук сжимает губы, отводя глаза. Уголки дергаются: сто процентов, что уловил посыл Юнги. — Только через полчаса, ладно? В душ хочу сходить и все такое. Ты же не будешь против, если я у тебя поем? — Нет, — мотает головой энергично, — не буду, конечно. — Через полчаса, — шепчет, медленно закрывая дверь. Чонгук опять смотрит. Юнги так жалеет, что это все — не ему. Не полностью. Характер у сестры не совсем такой, как у него. Внешность — тоже. Можно было бы говорить, что все-таки есть шанс, что он главная фигура. И все же. Так много «но», о которые он запинается. Так много «почему», которые растягиваются в мысли длинные, назойливые и какого-то хрена мешающие жить. Так много всего того, о чем Юнги, наверное, будет грустить, жалеть, переживать снова и снова день за днем. И все же… Все же! — Через полчаса, — в ответ шепчет Чонгук, смягчаясь в лице. Его фигуру съедает уменьшающийся проем. Дверь закрывается — Юнги прислоняется горячим лбом к ней, пытаясь сгрести короткими ногтями покрытие. Пытаясь почувствовать призрачное тепло Чонгука, уже, скорее всего, ушедшего к себе в квартиру. Его так необъяснимо сильно тянет к парню, что хочется плюнуть, крякнуть и не выходить больше из дома, чтобы не наворотить того, чего он так хочет и страшится. Опаздывает минут на десять, потому что с париком завозился. Юнги уже и припомнить не может, как стоял вот так вот, занеся руку над звонком и не решаясь нажать. Поэтому он просто лупит ногой несколько раз, чтобы поспокойнее было. Такая тупая привычка начинать чуть ли не каждый диалог с безмозгло-радостного: — Здоров, — лыбится Мин. — Привет, — в ответ. И молчать с минуту потом, отдавая память всему тому, что было и чего не было. — Проходи? — волосы еще влажноватые, распушившиеся в местах, где высохли, и слипшиеся у корней. — Ага, — Юнги делает шаг вперед. Чонгук не сдвигается ни на миллиметр. И, если честно, у Юнги нет ни грамма настроения на то, чтобы вообще хоть как либо тот освобождал ему дорогу. Напороться на вынужденные объятия — не такая уж ужасная участь? Руки у Чонгука крепкие, сердце — искреннее, а шея — соблазнительно открытая. «Юнджи» за несколько секунд до этого знания делает еще пару шажков в неизвестность (в прямом и переносном смыслах), тягуче оборачивая свои клешни вокруг Чонгука. Так, словно не хочет спугнуть пригревшуюся на солнце птицу затвором фотоаппарата. Бабочки щекочут глотку, Юнги надеется, что не издаст какого-то странного звука, не поперхнется или сделает хоть что-то, что разрушит эту маленькую немую сказку, из которой выбирался бы только не самый умный человек в мире. Внутренняя сирена воет: «Отпусти! Брось! Оттолкни!», но Юнги только упорнее пытается сомкнуть непослушные руки. Ему страшно, неловко и не совсем понятно, какого черта Чонгук стоит и ничего не делает. Какого черта он застыл и не делает абсолютно ни-че-го. Ни отталкивает, ни принимает. Мин прикладывает ухо к груди Чонгука, где сердце морзянкой выдает-настукивает ему тайны, но у «девушки» могут быть только догадки. Он почти удерживается от вымученно-облегченного вздоха, когда Чон (все в такой же тишине их выдохов и вдохов, бесперебойном стуке сердец) кладет свои руки аккуратно, почти невесомо, что орать бы как нужно это «крепче», аккуратно и нежно его обнимает, утыкаясь носом в плечо. — Как дела твои, красавчик? — бубнит, раскачивая их двоих, и рассматривает место, куда пришел. В квартире не очень светло: только космический проектор, освещающий половину однокомнатной квартиры. Тихая музыка кого-то, кто сейчас в чартах. Минимализм обстановки, планшет для рисования на столе, не сильно заваленный хоть чем-то книжный стеллаж. Одноразка, кипящая кастрюля и электрический чайник, не подключенный к сети. Большой холодильник, большая стиральная машина. Почему-то Юнги казалось, что раз у него с сестрой трехкомнатная, значит и у Чонгука тоже. — Да ничего. На днях разошелся с Джиен. — О-о, — делать искренне удивленную интонацию тяжело. — А что случилось? — Да ее родители с незнакомой мне девушкой спалили в кафешке целующимися, — смешок. — Чисто случайно оказались не в то время и не в том месте. Долго скандалили, и она от них съехала в итоге. И внезапно поняла, что ей не нужно это прикрытие в универе, потому что на мнение сокурсников насрать. А меня на привязи держать она тоже не хочет. Как-то так. — Ого, — уголки губ уважительно поджимаются вниз. Юнги медленно его разворачивает, незаметно сантиметр за сантиметром сдвигая с точки, где они стояли. — А как у тебя дела? Как съездила домой? — Неплохо, — усмехается, — но лучше бы осталась здесь. Если «Юнджи» Чонгуку не нравится, есть ли смысл в том, что сейчас делает Мин? Зачем усердно намекает, когда можно прямо сказать? Зачем пытается дотронуться до горячей кастрюли, зная, что там кипяток, и все равно сует руки, надеясь, что вода станет похолоднее? Интимный полушепот возле уха: — Я хотела поесть у тебя, помнишь? — Да, — Чонгук перенимает громкость, видимо, непроизвольно. — Я имела в виду твою еду, — так же томно. Чонгук растерянно моргает, чем до ужаса смешит Мина. А потом начинает хохотать сам. Аж до слез. Отпускает Юнги, заваливаясь назад и стекая под четким руководством придерживающих ладоней опешившего парня на пол. — Блядь, — от Чонгука брань слышать непривычно, но Юнги послушал бы еще, — ты в своем репертуаре. Юнги смущенно-дерзко ухмыляется, скрещивая руки на груди и глядя сверху вниз. Чонгук в приступах хохота сжимает руками реберную решетку, а, насмеявшись, приподнимается на локтях, со звуком сдувая налипшие на лоб волосы. Наверное, зря Юнги пришел. Потому что он намерен совершить много ошибок. И — может быть — даже не жалеть. Он, надеясь, что это выглядит не очень позорно, усаживает задницу на приподнятые бедра Чонгука, расставляя свои вокруг его туловища. Сжимает в кулаки хлопковую светлую футболку, натягивая ее к себе. — Надеюсь, что я тебе хотя бы немного нравлюсь, — ухмыляется Мин, приближаясь, — потому что ты мне — очень. И прежде чем Юнги увидит расширившиеся глаза парня или ожесточившееся лицо, он прикрывает веки, чтобы в обзоре остались только подбородок, нос и губы, к которым он прикасается своими.