sheep’s clothing

Уверенность рассыпается прахом с каждой секундой, как Юнги бьется о глухую стену. И если есть шанс того, что губы Чонгука неподвижны и ненапряжены, потому что тот попросту опешил, то Мин об этом не успевает задуматься, сливаясь со своим порывом в единое целое. Он весь в каком-то стремлении… Жить? Чонгук кладет руки на щеки Юнги, отодвигая уже и так расстроившуюся и отстраняющуюся «девушку» от себя. Но не отпускает. — Нравишься ты мне, Мин. Я тебя остановил только для того, чтобы это сказать, если что. Больше причин не было. Юнги сжимает бока Чонгука бедрами, скрючиваясь в отчаянной нежности. Тот гладит «ее» по щеке (гладковыбритой). Тот гладит «ее» рукой по торчащим из-под капюшона худи волосам (ненастоящим). Тот играется рукой с «ее» серьгами (надетыми сегодня). Но. Чонгук целует в ответ его губы. Чонгук тянется своим телом — к его. Чонгук смотрит в его глаза. — Охуеть, — Юнги шепчет. И задыхается в том, как ему это было, оказывается, нужно, хотя слюни на вкус как слюни и ничего в этом нового нет. Очень сложно не прижиматься всем телом, а ограждать себя. Соблюдать дистанцию. Очень сложно сопротивляться притяжению, которое усиливается стократно после того, как Юнги лично в щепки разнес несколько десятков барьеров, которые выстроил сам. Чонгук, придерживая его за талию, садится ровнее и наклоняет голову в сторону, чтобы было удобнее углубить поцелуй. Нужно заканчивать, хотя так не хочется: стояк уже простым «да это ключи на тридцать два» не объяснишь. Хотя он думал взять на всякий случай. Но не нашел. Юнги нехотя, но резко отрывается, шумно втягивая ноздрями воздух и неуклюже отлетая задницей на пол. Никто из них не роняет и вдоха — не то что слова. Только рассматривают друг друга, затаив дыхание. У Чонгука по-смешному бордовые-синие из-за полумрака губы и потемневшее (раскрасневшееся) лицо с растрепанными из-за Юнги волосами. Мин бросает короткий взгляд на свои прижатые к полу руки со вздувшимися венами и приподнятыми костяшками, которые, в общем-то, и сотворили весь этот бардак. Коротко усмехается. — Я должна тебе кое-что сказать, — опять сгребает ногтями грязь и ищет глазами на полу остатки смелости и самообладания. Чонгук мычит что-то в ответ, подползая к разложенному дивану и опираясь спиной на подлокотник. Юнги стреляет глазами в его фигуру — тот таращится в потолок. Затем снова на него со стремной полуулыбкой. — Дай угадаю, ты сейчас скажешь, что мужчина, а все это — пранк? — испускает смешок, целясь в «нее» пальцами-пистолетами. Реальность размывается в акварельную пелену на бумаге. Юнги деревенеет, переводя хмурый взгляд на Чонгука. Сердце замирает, а затем болезненно и ощутимо качает кровь в рамках систолы и диастолы. Чон расслабляет позу и снова смягчается в лице, ласково улыбаясь. — Шучу. Вот этот идиот сейчас пошутил, а у него весь мир чуть не рухнул. Юнги подтягивает ноги к себе, обнимая их, и, глядя на острые коленки, решается (все равно осталось дня четыре его лжи, после которой жизнь снова вернется в прежнее русло): — Вообще-то, я действительно мужчина. Юнги готов почти ко всему. И одновременно — ни к чему из того, что он себе уже успел понавыдумывать. Несколько ночей и снов были потрачены на всяческие ответвления будущего, где его отвергают и осрамляют, где над ним смеются, где репутация его сестры летит в ноль, где его в мясо избивают, крича различные ругательства. Чонгук не похож на того, кто будет всем этим заниматься. Ни бить, ни смеяться, ни позорить. Но. Опять осточертевшее «но». Больше всего в этой ситуации Юнги боится не вышеперечисленного. А преданного взгляда. Отвращения или презрения. — Хей, — подзывает его Чон, видимо, добиваясь того, чтобы Юнги посмотрел в глаза, но он крепкий орешек. — Хей, Джеймс Бонд, — Мин… не ослышался? Переводит ошарашенный взгляд на говорящего. А Чонгук как всегда. Улыбается и поражает дозой излучаемой доброты. Юнги клянется, что точно в скором времени лучевую болезнь подхватит. — Я знаю. Было бы замечательно, если бы это все не оказалось слуховыми галлюцинациями. Но Чонгук снова повторяет, снова и снова, поверх набата пульсации в ушах. Чонгук говорит, может, даже не повторяет, а всего раз сказал, а эти слова просто эхом гулко разносятся в черепе, банально потому что Юнги в данную секунду личностно разваливается на куски и не понимает, где заканчивается он и начинается тотальная потерянность в пространстве. — Я знаю, Юнги. Я понял это почти в самом начале. Опять мягко. Опять нежно. Опять. Опять. Юнги по-страусиному зарывается головой в колени. А что говорить-то в такой ситуации? Охуеть? Чего? В смысле? А как? А что? Как это: «понял это почти в самом начале»? — И почему никак не попытался меня в вывести на чистую воду или… или… — глухо бубнит, — че там обычно делают, когда узнают чужие большие секреты? Идут трепать всем, например? — Пару раз я тебя заставлял понервничать, — Юнги эту чертову улыбку в голосе слышит. — Но прям выводить на чистую воду не хотел. Не мое это дело, вроде бы. Отчасти было интересно, когда ж ты, блин, сам себя выдашь настолько очевидно, что уже не выкрутишься. — Ты меня, блядь, нервничать заставляешь даже если молчишь, падла, — Юнги гиенит, но все еще в колени, потому что стыдно и неловко. — Сверхчеловек ты, вот ты кто, — уже спокойнее, но трепетнее. С толстым налетом сентиментальности. — И секреты уважаешь, и хуйни не несешь нон-стопом, и сам по себе весь как греческий бог. — Приятно слышать от тебя, Джеймс Бонд. — Блядь, да хорош ты уже с этой хуетой! — возмущенно вскидывает голову, ударяя кулаком по поверхности. Мир вновь понемногу приобретает краски. Пока Юнги жрал пыль со штанов, Чонгук почти вплотную к нему подобрался. Глаза того огромные и блестящие. Темнота слишком интимная и кричаще-обволакивающая. Чонгук склоняет голову набок. Мин, к счастью или к сожалению, все еще помнит прикосновение титановых колец к его губам. Нельзя жмуриться. Нельзя, Юнги. — Не-а, — лукаво. — Как я могу такое забыть? — Какой же ты уебок, — почти плаксиво. — Меньше выпендриваться надо было, — смеется очень… томно? Сексуально? — Чтоб ты в следующей жизни не Аполлоном родился, — ворчит. — Юнги-я. — Да чего тебе? — несчастно. — Можешь расслабиться, правда, — бережно прикасается к руке. — Не обязательно говорить не своим голосом, — смотрит в глаза, — если тебе это не доставляет удовольствия, конечно. Расфокусированный Юнги моргает, бездумно переплетая пальцы. Доигрался? Довыебывался? Допрыгался? Достал соседа? В таких ситуациях нужно уверенно говорить: «Да, было». — Ладно, — прочищает горло, неуклюже меняя позу и подбирая под себя ноги, — ладно. Чонгук притягивает их руки к себе, прикасаясь влажноватыми губами к костяшкам. В Юнги дрожит все, хотя он бы не сказал, что такое впервые. Но так — впервые. — И тебе не противно? — Юнги интересуется почти по-детски. С придыханием. — С чего бы вдруг? — Ну я типа… у меня это… — Что? — Ну… хуй, — рычит. — А-а-а. И чего с ним? — Э-э, ну… Я не знаю? — Юнги, я же сказал, что понял все почти с самого начала. После того, как ты с Чимином поорал на балконе, а потом я к тебе пришел. Для близнецов вы с Юнджи слишком уж похожи оказались даже по характеру, — смешливо-снисходительно. — А потом я начал присматриваться и оно само как-то в одну линию выстроилось. Почему же мне должно быть противно? — Потому что я парень? Чонгук поджимает губы и хватает его за плечи, растрясая до тошноты. Юнги сначала мычит протестующе, а затем громкость увеличивает в несколько раз, чтобы его отпустили. Остановить Чонгука самому не получается, но тот прекращает, как только убеждается в том, что Мин проникся его раздражением и сейчас выплюнет все, что не успело перевариться. — И что? — негромкое. Повисает над лавиной растущей симпатии Юнги. — Меня вообще это не волнует, пока ты человек старше восемнадцати, — на секунду задумывается и уточняет, — живой человек старше восемнадцати. В любом другом случае у меня были бы к себе огромные вопросы. Юнги глупо хлопает глазами. Быть идиотом — не классно, он передумал. — Я не знаю, что тебе сказать, — сокрушенно выдыхает. Чонгук тычется лбом в его лоб, прикрывая глаза и меняя положение головы так, чтобы ресницами пощекотать миновскую кожу. Юнги фырчит, но не отстраняется. Это кажется нереальным. Вот он минимально ударится обо что-то — и сказка разобьется. Он очнется в поту и с пустотой в груди, которую будет искать, шарясь руками по майке, сжимая ее в кулак, сжимаясь в эмбрион, которым он когда-то был. Он будет искать тот теплый мираж, заставивший его поверить в то, что все бывает по-другому, а не с тихо ненавидимым, но родным одиночеством в конце. Чонгук параллельно оставляет едва заметные поцелуи на коже и низко для своего диапазона произносит: — А я знаю. Хочешь ли ты жрать или все это было подстроено ради того, чтобы сожрать меня? Юнги долго пялится на его нос, губы, а затем в озорные глаза. Он (в кои-то веки) расслабляется. Кладет руку на щеку, потираясь носом о нос. Чонгук — что-то невероятное. Камень с души. — Мне трудно решить, чего я хочу больше, — тихо бормочет Мин, заправляя все выбившиеся волосы в худи так, чтобы не хлопнуть ладонью по чоновскому лицу. Кожа горит от смущения. — Я тебя, кстати, сожрать хотел еще с наших посиделок, когда ты Юнджи искал. — Я, если что, тебя искал. Юнги не сдерживается и все-таки крадет пару коротких-длинных поцелуев. У Чонгука получается говорить искренне и так, чтобы пронимало. В какой-то степени это даже жутко. То, что он мог бы сотворить с легковнушаемыми людьми. — Я уже понял, — тяжелый вздох. Смятение. Стоит ли долго обалдевать от того, что Чонгук не отверг, не обозвал «пидором» или «гомиком», знал, так еще и поддержал этот цирк до момента, как Юнги сам решит сказать? Наверное. — Поэтому ты тогда так долго на меня пялился? — воодушевленно. Словно игнорируя всю эту огромную мешанину из обстоятельств. — Слава богу, я уж думал, что ты обдумывал способы незаметного избавления от тела. — Ага. Я вроде сказал, что ты мне, ну… нравишься пиздец, — ненадолго воцаряется пауза, в которой песни в плейлисте сменяют друг друга. — Ты мог бы сразу сказать, что хочешь затусить со мной. Или что знаешь, что я — не Юнджи. — Мог бы, — жмет плечами. — Но не додумался — это раз, а два — я бы тебя точно тогда спугнул. Юнги жует губу, все еще поглядывая на парня и прикидывая варианты развития событий, где он бы, скорее всего, захлопнул дверь перед носом соседа и больше никогда не выходил из дома. — Ладно, — с ленцой, — оправдан. Интересно, когда этот спектакль закончится, Чонгук все так же будет заинтересован именно в Юнги, а не в промежуточной версии? Мин никогда не носит яркую или хоть как-то подчеркивающую фигуру одежду. Мин почти никогда не смеется или разговаривает на повышенных от эйфории тонах (только с сестрой). Ему нравится держать счастье или горе в тишине, где бы ни была. Обычно он лавирует в звуковых волнах шороха чужих шагов, щелчков выключателей или подвывающего ветра в вентиляции. Неприметен, не выставляет свои чувства на всеобщее обозрение. Сестра говорила, что музыка всегда говорила за него лучше, чем кто-либо. Лучше, чем он сам. Но, если честно, музыка приносит в последнее время одни разочарования, поэтому он учится не засовывать язык в задницу и сказать хоть одно нужное слово без нее. Тем более, когда говорить о чувствах может быть так приятно. Даже если и страшно. Даже если подбирать слова сложнее, чем помогать невесте с наиболее выгодным оттенком белого. Ладони Чонгука горяченные даже поверх штанов. Юнги дышит в его приоткрытый рот и в ответ чувствует чужой воздух, стягивающий его влажные губы. — Надеюсь мы с тобой не будем сейчас говорить, — шамкает Мин, бегая глазами от губ к ресницам и обратно. — Думать в такой близости от тебя не так уж просто. Чонгук закусывает губу, слегка отстраняясь и пряча лицо. Рычит в ладони. Юнги потерянно разглядывает все еще растрепанные волосы, все-таки приглаживая их, и обеспокоенно интересуется: — Что-то случилось? Чонгук поначалу отнекивается, мотая головой, а затем психует, отбрасывая чужие руки. — Весь вечер, блин, держался, чтобы не смущаться и все равно ты умудрился побить рекорды! Рот приоткрывается от удивления, пока приятное и непонятно откуда взявшееся удовлетворение заполняет его изнутри до отказа, заставляя расплыться в улыбке обожравшегося сметаной кота. Не одному ему неспокойно, получается? Юнги очень сильно волнуется, когда заходит к Чонгуку без прежних атрибутов маскировки. И, вроде бы, ему сказали, что причина всему — он… И, вроде бы, он понимает, что накручивает себя и большая часть мыслей — бредни, но… Что будет делать Чонгук, когда поймет, что с этим образом у Юнги настоящего мало чего общего? Лучше не думать — это совсем не помогает. Мин без стука заходит внутрь, пока Чонгук кашеварит у плиты. Свет горит только от вытяжки. Опять обстановка свиданий, да что ж такое. Тихо прокрадывается поближе, но начинает немного шаркать, чтобы парень не испугался и не обжегся, к примеру. — Классно пахнет, — говорит Мин, внюхиваясь. — У меня духи BVLGARI, конечно классно, — гордо подмечает Чон, несколько раз кивая. — Но я про еду… — лицо пресное. Чонгук надувает губы, подзывая к себе Юнги движениями ладони. Тот неловко подходит, все равно оказываясь на расстоянии. Чонгук робко улыбается, закатывая глаза и подходит сам, крепко, но аккуратно хватая парня под бок и прижимая к своему. Смачно (аж в ушах звенит и слюни остаются, которые нечеловеческими усилиями Юнги пытается не стереть) целует в лоб. — Ты вредный, ты же это знаешь? Юнги кривится — лоб пульсирует в месте, где остались следы ДНК. И кривляет. Тихонько и незаметно принюхивается к Чонгуку и все-таки находит что-то такое, что могло бы сойти за пресловутые духи. Правая рука Чонгука обхватывает его где-то около талии, заканчиваясь в области резинки домашних штанов, которую его сосед легонько тягает. — Становиться лучше ради тебя не собираюсь, — бормочет, легко шатая Чонгука туда-сюда. — Тогда ты потеряешь все свое обаяние… хен, — по-дурацки лыбится парень, и особенно сильно губы разъезжаются в улыбке, когда Юнги со слезящимися (точно из-за специй) глазами тянет податливого Чона на себя, щурясь. И отпускает, устав искать подвохи. Лучше, и правда, не думать. — Выключи свою ослепительность, — ворчит Юнги, когда Чонгук, светящийся, как новогодняя гирлянда, усаживается за стол напротив. — Заставь меня, — озорно улыбается он, заставляя морщиться еще больше. Укладывает подбородок на подставленные ладони и пялится безостановочно. Мин частично зеркалит его позу, опираясь на одну руку, согнутую в локте, и устанавливает зрительный контакт, дерзко прищуривая глаза. Чонгук долго не выдерживает и переводит взгляд куда-то на лоб. Победная ухмылка сама собой наползает на губы. Юнги вытягивает ноги, касаясь ступнями в носках — чужих. И растроганно пытается отыскать что-то в пасте, когда Чонгук сжимает голени теснее, чтобы было больше телесного (хоть и в одежде) контакта. — Чонгук, — отрывает взгляд от тарелки, — я просто хочу прояснить. Что между нами? — Э-э… — многозначительное, — а что нужно? — Сука, дурака из себя не строй! — Юнги легонько шлепает ладонью по столу. — Спроси прямо, — Чонгук игриво склоняет голову на бок, подставляя кулак под наклоненную щеку. — Я так не понимаю. — Какая ж ты пиявка противная… — в интонации — сплошное мучение. Мин нервно облизывает губы. Кошмарит от того, как нужен только один определенный вариант на данный момент. — Мы попробуем встречаться? Или пососались-разбежались? — Я бы не хотел разбегаться, — ровно отвечает Чонгук, смущенно теребя ушную мочку. — Но приму любое твое решение. Юнги не нужно любое. — Я хочу, чтобы ты меня принял, — ком в горле туго сдвигается вниз. — Меня, а не кого-либо еще. Чонгук со свистом втягивает в себя макаронину и показывает руками «окей». Наверное, будь это кто-нибудь другой, Юнги бы даже подумал обидеться. Потому что даже если голова довериться не может, сердце приняло доброту и внимательность Чонгука, которую тот демонстрировал до этого почти все время, как они общались. Тот кладет свою руку на сжатую — его. — Извини, не сдержался: вкусно выглядело. Очень вкусно, хен, — обращение греет душу, хотя у них разница едва ли в год. Грустноватая улыбка: — Сам себя не похвалишь, никто не похвалит? — Ну почему же, — Юнги заискивающе улыбается, заражаясь чужим светом и озорством. Лукаво зыркает. — Я могу. Чонгук давится следующей макарониной, с выпученными глазами стуча себе по груди и откашливаясь, пока Юнги внешне невозмутимо пробует ужин сам. Снова улыбается — тоже уже сам. И мягко произносит: — Очень вкусно, Чонгук. Спасибо. Тот стонет и закрывает лицо руками, чуть ли не пар пуская от неловкости. Конечно же — только дураку будет не ясно — Чонгук смутился совсем не от признания его кулинарных способностей. Вечер кажется сном до сих пор. После ужина, каких-то настолок и попыток завязать какой-то диалог длиннее пяти секунд, они выходят на перекур перед сном. Юнги слишком быстро запоминает, как Чонгук держит зажигалку, слишком быстро запоминает, как запаливает свою сигарету, а затем — подкуривает его, слишком быстро запоминает, как раздувается его шея и щеки, прежде чем он начинает показывать фокусы с дымовыми кольцами, которым он «между прочим, тренировался несколько лет!», слишком быстро привыкает быть прижатым к балконному парапету, слишком быстро свыкается с тем, как чувствуется чоновская грудь — его и… Так много всего, что Юнги забивает в свой сейф с ценностями, но даже осмыслить не успевает, банально потому что думает медленнее, чем происходят события. — И ничего, что я только что из отношений? — задает вопрос запыхавшийся Чонгук в перерыве между не такими уж невинными, как стоило бы, поцелуями. — Да вообще поебать… — хрипит Мин бездумно, перебирая пальцами волосы. Но извилина у него одна, все-таки, выжила, потому что такого количества крови, оставшегося после миграции в область паха, хватит на обслуживание только одной, — пока тебе нормально и никак не мешает жить. — Отлично, — кивает и интенсивнее сжимает руки поверх худи, с интересом изучая зубной ряд Юнги. Не то чтобы последний против, но за сохранность пломб он не ручается. После таких опьяняющих походов на перекур и героин баловством покажется. Юнги лежит на раскладном диване вместе с соседом, умытый и почистивший зубы. Одно одеяло на двоих — большое неудобство, но Мин готов его потерпеть. Как и затекшие конечности, отсутствие ощущения полного комфорта и свободы. — Юнги, — слабо зовет парень. — М-м? — Не смотри на меня так, я ведь не усну. — А ты спать собрался? — ехидно уточняет Юнги, нависая над ним на секунд десять и вглядываясь в слишком уж красивое лицо, но ложится обратно с гоготом после растерянного: — Ну да… — Ну спи тогда, сладких снов. — И тебе, — и обнимает Мина под шелест листьев и шум начинающегося дождя, доносящихся из открытого окна. И если это все действительно окажется сном, то будет самой жестокой вещью на свете. Хотя весь вечер Мин безжалостно щипал кожу, когда про себя восхищался линией челюсти и тем, как Чонгук долго на него смотрит. Как подмечает детали и умеет быть тактичным там, где нужно. Мин себя це-е-елый вечер щипал, чтобы убедиться. Было больно.