sheep’s clothing

— Только попробуй хоть слово сказать, — предостерегающе цедит Мин, подтягивая длинные носки повыше и подпрыгивая на одной ноге перед входной дверью. Вправляет шнурки в конверсы, сощурившись. — Знаешь песню про конверсы у «Пуленепробиваемых»? — Чон откровенно веселится, несколько раз притрагиваясь виском к стене. — Не-а, — ленивое и растянутое. — Жаль. Хорошая песня, — фокусничает: прячет смешок в кулаке, а затем раскрывает руку — и ничего. Юнги, закрывший голову руками, преувеличенно удивленный, медленно отнимает скрещенные предплечья от волос и с облегчением выговаривает: — Слава богу, я уж думал ты сейчас спермой кинешься. До этого сидевший на корточках под своей дверью, Чонгук пружинисто выпрямляется и в несколько шагов преодолевает расстояние между ними, нахмуриваясь. Ноги делают шаг навстречу. Мин не подходит вплотную, но дистанцию сокращает до слегка неловкой, смотря (как всегда: было, есть, и, может быть, будет) снизу вверх. В черноте чужих глаз — непознанная причина, по которой стоило оторвать задницу от постели. Юнги задирает подбородок, чтобы не унижаться, возвышаясь, если станет на носочки. Плешивая обманка для карликов. — Почему бы я стал кидаться? — Ну, — Юнги неловко жестикулирует руками, — движение характерное. — Движение, говоришь, характерное, — глуповато повторяет. Надувает щеки от смеха. Серьезнеет. И делает таких подходов еще два или три. — Понятно. Мин задумчиво мычит, промасливая парня взглядом: диалоги у них образцово тарантиновские. Ну хорош же парень (его), ничего не скажешь. Весь в засосах, которые еще и прятать не стал. Юнги почти не стыдно. Теплится только сытое и удовлетворенное собственничество, когда он рассматривает космические следы от разорванных подкожных сосудов. — Я залип на твои высокие конверсы, я не могу с собой ничего поделать. Я залип на твои высокие конверсы, они мне очень нравятся, — мурлычет себе под нос с полуулыбкой. Мин таращится на него, как на дурачка — на дурачка, от которого не оторвать глаз — и загипнотизированно засовывает одну руку в задний карман чужих джинсов. — Ха, ты не знала? — преувеличенно наигранный обстрел кокетливых пальцев-пистолетов. Юнги делает вид, что умер: довольно убедительное отсутствие каких-либо эмоций и телодвижений. Стоит и смотрит. Ждет, пока Чон стушуется. — Конверсы убивают твое очарование. В любом случае, — выдыхает, тушуясь (ха!), из-за чего Юнги ухмыляется и все-таки легко и одобрительно сжимает ягодицу, греющуюся у него в руке, — когда встретимся, не надевай конверсы. Будет слишком сложно снять их с тебя. — Чонгук-а, — бубнит Юнги, — если ты хочешь потрахаться и не идти на учебу, так и скажи. — Это на что ты сейчас намекаешь? — натурально удивляется. — Конечно же мы идем. — Какие намеки? — гогот. — Я тебе, блядь, прямым текстом сказал. Чонгук предпочитает все игнорировать с натянутой улыбкой, на что остается только хмыкнуть. — Персоны, предпочитающие длинные юбки до середины голени — вперед. — А я бы, — заглядывает в глаза, — не пошел. Но да ладно, Чимин, наверное, без меня перестал нервничать. Надо исправлять. И спускается первым, натягивая рукава кофты в кулаки: отчего-то стесняясь любой реакции Чонгука. Юнги не знает, как долго это продлится и как сильно будет плохо после. Ему не хочется об этом думать, как обычно. Хочется довериться и плыть по теплому, почти что горячему течению. Ему хочется упасть в это (и даже разбиться). Просто потому что это Чонгук, а не кто-либо другой. — Гук-а, ты мне доверяешь? — отстраненно спрашивает Мин у Чонгука, задевая губами мочку уха, в автобусе, раскачивающем их, повисших на поручнях, вправо-влево до университета. — Что за глупости? Нет, конечно, — язвит Чон, сбито хмыкая и отводя глаза в запотевшие стекла автобуса. А еще ухо растирает, оставляя только одну руку на контроле вертикального положения. Юнги посмеивается, ехидно оголяя зубы, и вытягивает свою ладонь вперед. Чонгук долго не раздумывает и вспыхивает еще больше, прикладывая миновскую ладонь к своему свекольному лицу. — Какой хороший мальчик, — по-издевательски ласково воркует он, внутри себя чуть ли не визжа от умиления. Юнги прячет в чужом виске широкий зевок. В плотной толпе зевак — прячутся гулкие удары сердца. Чонгук нежно смотрит на него, заправляя прядь угольных волос за ухо, — на части Мина рвет. Лоскуты прежних сожалений затаптываются в набитой гробовозке с большим количеством пассажиров. В глубине души он печально серьезен насчет Чона, и это никак не сходится в пазле, где есть только те детали, которые он выкладывал, будучи старым собой. — Заткнись… нуна, — ворчит беспомощно. — Так что ты подразумевала под «ты мне доверяешь»? — Как бы я не хотел тебя на всех поверхностях земного шара, — все так же отстраненно и бесстрастно. Краем глаза замечает медленно уезжающий вниз кадык и потерянный взгляд, обращенный на него; задумывается, — ну, кроме жерла вулкана и всяких экстремальных вещей, нам нельзя выходить за рамки дружбы на людях. Потом проблем не оберетесь с Юнджи. — Окей, шеф, — Юнги его слова за шумом разбирает больше по жестикуляции, нежели по отчетливости произношения. — Вообще-то, — пауза, в которой поджимаются губы, — проблема есть. — Какая? — Я, Чонгук. Боюсь, что зажму тебя при первом же удобном случае. Чонгук смущенно улыбается, отворачиваясь. Старается вообще взглядом не проезжаться по Юнги весь оставшийся путь. Только за пару остановок до выхода со шкодливой улыбкой пишет в заметках, которые показывает Юнги: «Не то чтобы я был бы против. Но постараюсь приложить все усилия, чтобы тебя не спровоцировать. Обещай, что дашь мне фору в двадцать метров, когда мы придем? Постараюсь не попадаться на глаза». Но главную подлость он делает только тогда, когда Мин уверенно кивает с немым «обещаю». Они спускаются по лестнице, ведущей к корпусу и Чонгук негромко произносит: — Не только тебе сложно держать себя в руках. Не представляешь, насколько сильно я хотел бы… — Мин концентрируется предельно сильно на будущих словах, — а, ладно. Юнги, ошпаренный, стопорится. По позвоночнику прокатывается горячая лавина разочарования и возбуждения к копчику, сдирая следом кожу как с горячего помидора. Нога делает шаг. Два. Три. Мин срывается на бег, покрепче хватаясь пальцами за сумку и прижимая ее к боку. — Стой, сука! — рычит вслед оторвавшемуся Чонгуку, поддавшему газа, когда тот заприметил надвигающуюся (но не очень стремительно) опасность. — Ты не договорил! — Фора! — счастливый смех и сбитые фразы. — Ты обещала! Юбка не дает увеличить амплитуду шагов. Юнги бежит-бежит. Пятки его парня сверкают ярко. Почему-то только сейчас до него доходит в полной мере, что он не один. Юнги замедляется. И останавливается. Фора. Он обещал. — Что с лицом, Чимин-а? — восхищенно-уважительно тянет Мин, наблюдая явную кругловатость… друга. Да, друга. Все, он больше не будет запинаться. По крайней мере, еще несколько суток. А там видно будет. — Ты забыл дома косметичку, солнышко? — Не смешно, — убито отрезает он. Желание продолжать шутить в данный момент похоже на отца — исчезает. Таким Мин видел парня впервые за почти месяц знакомства. Разбитый, опухший, зареванный, но явно старавшийся это скрыть. Слабо реагирующий на не особо крупные раздражители. Юнги входит в разряд раздражителей покрупнее, поэтому не заметить его — задачка для гениев. — Можешь подтереться своими извинениями, — гундосит Пак, втягивая в себя шмат соплей и параллельно скролля ленту тиктока. — Пак Чимин, — очарованно выдыхает, — ты невероятен. — О, поверь, мне ли об этом не знать, — гнусаво. Оттого и комично. — Ты невероятен в своей заносчивости, — уточняет он с таким же восхищением, смягчаясь и продолжая шутливым тоном, — если будешь пускать нюни, тебе придется купить мне пачку сигарет, потому что без них твои вкусные сопливые вздохи, если это блевотное безобразие можно так назвать, вывозить невозможно. А себе — пачку салфеток, потому что моей не хватит до конца дня, — и роется в сумке, протягивая упаковку бумажных платочков. Пак без задней мысли забирает протянутое. Мин цокает оценивающе: и почему он подумал, что у него замашки богача? Слепец. — С хера ли это я должен тебе пачку сигарет? — вдруг возмущается. — С хера ли блевотно? — А что, — косо смотрит на Чимина, толкая стаканчик с кофе вперед-назад. Паковский взгляд прицепом следует за ним, — жалко тебе? То есть сам только что без зазрения совести захапал себе мое, а купить мне сиги — жалко? — Куплю, когда прекратишь быть заразой. Брови удивленно взлетают вверх, складывая кожу на лбу гармошкой, а уголки губ уважительно тянутся вниз. — Ловлю на слове, — он стреляет в Пака из пальцев-пистолетиков во внезапно приподнятом настроении. Переплетает с ним ноги — личный акт доверия и поддержки. — Что случилось между вами опять? Ну, Намджун же причастен тут, я правильно понимаю? Чимин прикладывает руки ко рту и притворно (но улыбчиво-убито и с соплями) округляет рот. — Вау. Ты настолько умный… Мин закатывает глаза и ляпает ладонью по столешнице. — И это я зараза? Чимин широко улыбается, хохоча. Так же быстро гаснет, обращая внимание на погрустневшую газировку, напоминающую едва загазованный сок. — Я периодически забываю, что на грабли становиться — по лбу получать. — А можно еще более размыто? — язвит Мин, манерно закидывая ногу на ногу. — Век живи — век учись на своих ошибках. — Клещ ты комнатный, — по-доброму, — рассказывай давай уже, что случилось, пока я тебя не тапочкой не прихлопнул. У нас тут не клуб любителей пословиц и поговорок. — У-у-у, — тянет, — сколько манипуляций в одном выхлопе рта. Юнги указывает на свои конверсы и цедит: — Эта тапочка будет снята вот с такой ножки. Ты точно хочешь проверить, насколько она пахучая? Чимин слабо улыбается, со смешком повторяя «тапочкой». Говорят, что пресловутых бабочек чувствуют только в случаях влюбленности. Брехня это все. Все это — брехня. Мин застывает, терзаемый внезапно родившейся нежностью и тактичностью: Чимин мнется, но Юнги молча ждет. — Намджун сказал, что скучает. Но сказал так, словно только я виноват в том, что мы разошлись. В том, что я пытался до него докричаться. Но кричал — не туда. А мне знаешь как обидно? Ты, говорит, неправильно делал. Я не стал спрашивать: «а ты че?», потому что не хочу быть стрелочником. Но ответ и так очевиден, — печально улыбается. — Надо было вмазать этому дурачку, — сжимает кулаки Юнги и притворно тренирует двоечку на воздухе. — Кинул меня в игнор на несколько месяцев, а потом разозлился, когда я на него наехал по этому поводу. Мол, — втягивает сопли — Юнги брезгливо морщится, — «Я же не только с тобой не общался, а со всеми. Я был занят. И вообще, если тебе было так интересно, мог бы и спросить». А я — «остальные»? — голос повышается. — А я не спрашивал? Мне не было интересно? Я не волновался? — плаксиво. — Ах да, откуда ему было знать, когда он игнорил меня месяцами, а потом прочитал все двести сорок девять сообщений и ни на одно не ответил, потому что ссыкло? Причем еще и узнал я про его «сознательный игнор» от его соседа — Тэхена. То есть, я думал первые пару недель, что случилось что-то страшное, а этот козел просто решил поучиться. На горизонте образовывается зевающий Чонгук. Машущий им двоим рукой так, словно обоих только сейчас видит. Юнги на секунду отвлекается от душевных метаний Чимина и мягко улыбается на вопросительный взгляд в сторону Пака. Да, они обещали друг не маячить друг перед другом, но в виде исключения можно? Чонгук подсаживается к ним — ближе к Чимину. И увлекает его расспросами: что случилось, как день, что любишь на завтрак. Это он делает очень кстати: не хотелось бы, чтобы Чимин пытался загасить миновскую жажду к убийствам. Не сразу Юнги за пеленой злости примечает умирающего Тэхена в самом темном и прохладном углу. Под монотонный и успокаивающий монолог Чонгука Мин незаметно (по крайней мере, он на это надеялся) покидает стол с Чимином, чтобы подойти к Киму. Тот развалился на стуле, откинув назад голову. На столе — поднос с начатым обедом и сваленные в кучу тетради. Карандаш и ошметки от ластика около тарелок. Юнги кривится в отвращении и ощутимо пихает его в длинную голень, когда подходит ближе. — О, — губы с родинкой в контуре радостно округляются, — привет. Юнги кивает и плюхается на стул, с грохотом отодвигая его. — Друг мой, не поверишь, как же сильно я соскучился по тебе, — стелется Мин, прижимая руки к груди. Тэхен отодвигает поднос от себя. Несколько секунд лупит свои очи пристально, оценивающе, так что Юнги было открывает рот в продолжении своей душещипательной речи, затем неверяще фыркает и перебивает: — Тебе что-то понадобилось, да? Ты обычно не такая радостная, когда меня видишь. — Какой догадливый, — улыбается во весь рот: Ким явно расстроился. Таращится на него еще так обиженно, несчастно вздыхая. — Прости-прости, — извиняющимся тоном кроет себя Юнги. — Ты же с Ким Намджуном в общаге живешь? — Ого, как ты узнала? — Птички нащебетали, — Юнги рассматривает обработанную кутикулу. — Твой сосед напрашивается на очевидную взбучку. — Почему? Он же милый, — Тэхен недоумевающе ковыряется в своем обеде. — Ага, твой парниша очень милый, особенно когда несет хуйню, из-за которой загоняется мой друг, — он прочистил горло, настраиваясь на нужный тон. — А-а-а, это из-за Чимин-и? — участливо, а затем, — он не мой парниша! — хлопает по столешнице. Юнги почти смешно от того, насколько они временами похожи. Ошметки ластика опасно приближаются к тарелке, подпрыгивая. Ким заметно смущается, когда замечает, куда направлен взгляд Мина. Юнги закатывает глаза, срываясь на издевательский смех. Ловко крутит кольцо от ключей на пальцах, которые держал на случай, если внезапно встретит Намджуна раньше и всадит самый острый в пах. — Извини, — Ким пропускает волосы сквозь пальцы. Ни тени шутки. — Я, пожалуй, придержусь нейтралитета. Не могу сделать выбор ни в чью пользу. Этот ответ, естественно, не удовлетворяет Юнги, но он отступает. Злостно выдыхает, но отступает. Не стоит рубить с плеча. Не стоит вообще лезть в чужие отношения, даже если кажется, что ты вполне себе уполномоченный палач. — Что это у тебя на лице? — с порога аудитории интересуется Юнги, напряженно постукивая ступней по полу и скрещивая руки на груди. Как раз английский, какое совпадение. Не нужно профессионально гадать на кофейной гуще, чтобы понять, в чем проблема. Точнее, в ком. — Манхва в глаз попала, — пытается выдавить из себя улыбку Чимин, нарочито долго роясь в сумке и пряча красное от слез лицо. Вступительные на актерское Пак заваливает. — Ага, — говорит Юнги. — Ага, блядь, — повторяет, нервно стуча по столешнице парты в аудитории ручкой, когда подсаживается рядом. — Ага, манхва. Хорошо. Манхва, блядь, ахуеть, — Юнги говорит, словно высекает смысл на подкорке, который заживет шрамом, но получается почему-то наоборот. — А она случайно не называется «Намджуну пора въебать по роже» с одной единственной главой? — Не надо, Юнджи, — умоляюще шепчет Пак, дрожащими руками перехватывая чужие. И так жалобно смотрит, что выть охота. — Не надо что, Чимин? Это же манхва такая. — Не лезь, прошу, — почти скулеж. — Еще раз тебя таким увижу, — тихо рокочет Юнги, цепко вглядываясь в каждую черточку друга. — Я бы все отдал, чтобы влюбиться в тебя, — как-то совсем нескладно и неровно всхлипывает. Мин стремительно жмет его голову к своему плечу, приговаривая «ну все, все, никуда я не пойду, только успокойся». И только когда Чимин успокаивается, уточняет: — Но в меня влюбляться не стоит. Я занятая персона. — Э-э-э? — лицо кошмарится. Чимин пучит глаза — в очередной раз — и кричит на все помещение. — Что? — Что слышал. Встречаюсь я кое с кем. — Э-э! Любезный, какого хрена? Объясняйся! — Чимин-а, потом, — Юнги с умоляющим лицом прикладывает различную комбинацию пальцев ко рту Пака, чтобы тот замолк, но тому даже средний не помогает: все отбивает ото рта, как будто они, блядь, в волейбол катку прогнать решили. — Какое «потом», дорогуша? А как же наш тандем? На кого ты меня бросить решила, на кого меняешь, шаболда волосатая?! — Че орешь, проплешина паховая? Я тебе сказала «потом», значит «потом»! — зло шипит, притягивая за ворот рубашки, оглядываясь. — Че пялитесь, делать совсем нечего? По своим вопросам развернулись! — рычит «Юнджи», отпугивая любопытных наблюдателей. Как бы ни хотелось Юнги, ситуация повторяется в самый последний день, в который он надеялся спокойно проплыть по течению и мысленно попрощаться со всем, к чему успел минимально прикипеть: — Намджун, — орет Юнги во всю фальцетом, когда видит потухшего Чимина, который даже не находит в себе сил погнаться за вмиг разозлившимся парнем, чтобы остановить. — Слышь, Намджун, блядь, не строй из себя глухого! Юнги с пеленой перед глазами пробивался через толпящийся народ, как сквозь набегающие сильные волны, опрокидывающие тебя навзничь. Ухватывается за нужный шиворот, как за спасительный круг. Только вот он готов был его порвать на британский флаг. Намджун с залегшими тенями под глазами оборачивается и кидает это свое ледяное: — А ты чего лезешь сюда? — выплевывает. Не выглядит удивленным: было бы странно, если бы Нам не знал, каким хером тут нарисовалась «девушка». — Что ты ему сказал? — трясет его. Намджун перехватывает руки, но «Юнджи» не из робкого десятка. — Что ты ему, блядь, сказал? — Тебе какое дело вообще? — Ты сказал, что я сам виноват в том, что мы расстались, — сипло и тихо цедит приосанившийся и внезапно выросший из-под земли Чимин. — Тебе это не нужно, как и мне, — голос Намджуна, на удивление, звучит ровно. — Разборки. — Почему? — Чимин похож на взъерошенного воробья. Нос натертый — у Юнги ноет в груди. Паковская ярость — консервированная. Не свежая и лавинообразная, а консервированная. — Не нужно, и все. Потом обсудим. Чимин опасно щурится, губы в оскале растягивает и хмыкает. Кивает несколько раз, скрещивая руки на груди и устанавливая зрительный контакт с Намджуном. — Откуда тебе знать, что мне нужно, а что нет? — чужая злость вспыхивает алыми пятнами на скулах. Чимину праведный гнев к лицу. Праведный и снисходительно-высокомерный. — Откуда тебе знать, чего хочу я, когда ты даже в себе разобраться не можешь? — сжимает кулаки, но тон мертвецки спокойный. Циничный почти что. — Как ты можешь делать непричастный вид и, тем не менее, скучать по отношениям, в которых ты отбывал и требовал понимания к себе? Я похож на того, кого позволительно не уважать? Я похож на того, кто будет это терпеть вечность? То есть мое: «Намджун, в чем дело, что случилось, ты в порядке» — игнорировать запросто, а твое: «Я не вижу будущего с таким бесчувственным и эгоистичным человеком, как ты. И пока что ты мне только мешаешь» — так это я сам виноват и какого хрена начинаю спорить, а не соглашаюсь и извиняюсь с поклоном в ноги? Это просто смешно, Джуни. Тебе так не кажется? Ну конечно не кажется. Я не знаю, забота это или что, но засунь все это подальше и не смей, слышишь, не смей решать, что мне нужно, а что нет. Разборки это, отношения или банальная, сука, ясность намерений. Мне больно слышать от тебя все то, что ты говоришь сейчас. Если хочешь за меня что-то решить, то закопай эти отношения с концами, ага? Скучаешь по такому эгоистичному и бесчувственному человеку, как я? — единственный вопрос, в котором проскакивает концентрированное раздражение. — Ничем помочь не могу, не интересно. — Но ты же любишь меня… — растерянно бормочет Намджун. Его даже немного жаль — совсем как побитый щенок выглядит. — Себя — больше. Юнги, отошедший на несколько метров назад, чтобы не попасть под горячую руку в случае потасовки, улыбается. Гордость — вот что он чувствует. Чимин заявляется к нему домой почти сразу после пар. Но зачем-то спускаются они в ближайшую забегаловку вместо того, чтобы сидеть в уюте. Юнги тогда только вещи разложить успел, но не переодеться. Они берут какие-то гадости для развития гастрита и выходят на улицу, проходя до парка и усаживаясь на рандомную лавочку в неприметном месте. Пак протягивает пачку сигарет — черничных. Уголок губы саркастически дергается, но Чимин этого не замечает. — Надеюсь, у тебя все зубы почернеют, и твой ухажер тебя бросит, — ворчит. — Тебе того же, — говорит Мин, хмыкая и пихая добро себе в карман. — Скряга, блядь. — Я ни с кем не встречаюсь, — бубнит он. Юнги хмурится, поначалу не въезжая, к чему это было сказано, а затем прищуривается, прожевывая еду: — Я про зубы, вообще-то. Пак натягивает привычное издевательское выражение лица. Молча. Юнги успевает прихлопнуть нескольких комаров на себе. Жаль, что на Чимина никто не сел. Комары, в смысле. — С кем встречаешься-то? — С Чонгуком. Чимин делает попытку выкашлять легкие. Истерично смеется. — А… с кем он встречается-то? С тобой или… А Джиен? — С Юнги, — улыбается. Машет рукой. — Долгая история. — Чего-о-о, он все это время был не гетеро, а я даже не попробовал подкатить? — сокрушенно качает головой. — Промашка. А что насчет, ну, — кивает на прикид. — Он все знает, — нежная улыбка никак не может отвязаться от губ. — Он все-е-е знает. — Убери эту мерзость с лица, — брезгливо кривится Пак. — Ты про, — ржет, — счастье? — Ага. — Мечтай. И все-таки со всей дури выбивает дух из Чимина с извиняющимся «комар». Этот комар — собрат бога, в которого верит Юнги. Его нет. Зато есть желание отвлечь Чимина и просто пиздануть по спине рукой со всей дури, которая в Юнги есть (врожденная и приобретенная).