Лёд треснул. Залаяла собака

      Солнечные лучи проходили сквозь шторы и ложились Антону на сомкнутые веки. Обычно он просыпался поздно, часу в одиннадцатом или двенадцатом, но организм будто чувствовал чужеродную обстановку, поэтому разбудил его в восемь утра. И, несмотря на это, он не застал Арсения спящим. Вместо него на кровати дрых Виконд, далеко вытянув передние лапы и уложив голову с чуть высунутым языком на подушку.       Антон лениво поднялся, убрал упавшую на глаза чёлку, помассировал прикрытые веки. Свет всё равно был ярким. Стены слепили белым. За окном было тихо, как и во всей квартире.       — Щенок проснулся, — сказал добродушным тоном Арсений, неожиданно появляясь в дверном проёме.       Антон повернул к нему голову, не скрывая своего озадаченного вида.       — Или ещё не проснулся, — в лёгком смешке добавил Арсений, подходя к нему. — Что такое, Антош? Болит что-то?       Антон поморщился и таким хмурым кивнул. Поясницу немного ломило, саднило в заднем проходе, хотя остальному телу было до странного хорошо. Крепкий спокойный сон, вчерашняя физическая активность, прекрасный удобный матрас были такому состоянию главными виновниками. Арсений пошебуршил ему волосы, поцеловал в лоб и присел рядом на кровать.       — Я ещё вчера обратил внимание на то, какой ты нарядный мальчик, — сказал он, беря ладонь Антона в руки. — Пять колец, из них три зачарованные. Три браслета, зачаровано каждое. Слабые чары, конечно, но главное то, как красиво они смотрятся на твоих тонких ручках.       — Мне считать этот монолог комплиментом?       Арсений коротко хохотнул.       — Предысторией. Пока ты спал, я успел позавтракать, сделать утреннюю пробежку и заглянуть по пути к знакомому ювелиру. Как тебе такой браслетик? Чистые изумруды, а не искусственное стекло. А значит, и заклинания ложатся лучше.       В его правой руке, когда она раскрылась, появился серебряный браслет с пятью небольшими, в половину фаланги пальца, камнями изумруда. Антон поражённо схватил украшения, ощупал его, повертел на свету, признавая в нём настоящие немагические материалы, приблизительно прикинул стоимость всего этого добра.       Если это был подарок, а выглядело это именно так, Антон считал это слишком дорогим подарком, и на Арсения уставился красноречивым ошалевшим взглядом.       — Нет, не приму, — сказал он решительно, резко переложив браслет обратно тому в руки.       Арсений издал тихий краткий фырк и покачал головой.       — Не обижай меня. Этот камень отлично подходит твоим глазам. Если не хочешь принимать браслет в качестве комплимента, прими его, как извинения.       — Извинения за что, позволь узнать?       Арсений, облизав губы, почесал себе затылок и невинно пожал плечами.       — Быть может, тебе не понравится вид в зеркале.       Антон нахмурился ещё сильнее, вскочил с кровати и за пару секунд преодолел всё расстояние до ванной комнаты. Свет включился автоматически, стоило ему войти. Первым делом он наткнулся взглядом на огромное чистое зеркало и песочно-белую под ним стоящую раковину.       Он ожидал увидеть в отражении не это. Впрочем, прекрасно понимал, откуда взялся каждый фиолетовый и схожий с ним по тону след. Не ожидал только, что их будет так много. В одном месте даже был виден конкретный укус, в других могли виднеться похожие очертания. Антон простонал, закрыв глаза рукой, чтобы не видеть этого зрелища. Мама ему за такую раскраску вероятно все мозги склюёт, а ребята в школе опять начнут дразнить «педиком» и всеми подобными выражениями. Не подвергаясь публичной порке, спать со своим полом могли только оборотни, но это обосновывалось тем, что у них мужчины могли иметь второй пол омеги, дающий им биологическую возможность зачать и родить ребёнка. А среди людей отношения гомосексуального характера продолжали часто порицаться, хоть и не так сильно, как было лет двести или даже сто назад. Мама, узнав о том, что Антон спал с парнем, схватилась за сердце, упав на стул, и потом ещё весь день жаловалась на мигрень. Теперь она свыклась с этой мыслью, но всё равно реагировала резко отрицательно на любое проявление влечения к своему полу. Антон не мог ничего с собой поделать. Его влекло к мальчикам, зачастую даже к мужчинам. Красивым, подкаченным, взрослым мужчинам, а не женоподобным одногодкам.       Арсений молча подошёл к нему со спины, вытянул руки, приобнимая, прижимаясь к его затылку лбом, и медленно стал застёгивать на его правом запястье браслет.       — Я зачаровал его на успокоение. Знаешь, эффект ромашки или лаванды, — прошептал на ухо Арсений. — Не заводись и не отказывайся от того, что дают. В этой жизни побеждает тот, кто берёт от неё всё.       Антон посмотрел на Арсения через отражение, перевёл взгляд на свою руку, на новое на ней украшение, опять вернулся к Арсению и медленно кивнул ему. Получил трёх-секундный поцелуй в затылок.       — Вот и молодец. Кушать будешь? И гулять. Я, конечно, немного выгулял Виконда, но ему всегда мало. И я его понимаю. Сидение в четырёх стенах так удручает.       — У тебя комфортно, — признался вдруг Антон, не столько Арсению, сколько самому себе, неловко положив ладонь на заднюю сторону шеи, где выпирала скелетная кость. — Почему ты меня не выгоняешь?       — А зачем? — подняв брови, уточнил Арсений. Он прислонился спиной к стене, сложил на груди руки и пояснил: — Меня устраивает твоя компания, мне никуда не нужно спешить, а одному опять нужно будет искать, чем себя занять. Нет, дела, конечно, есть всегда, но иногда и от них нужно отдыхать. Например, сегодня. Воскресение, по моему, отличный день для отдыха.       — А завтра в школу, — во вздохе пробормотал Антон.       — Святое место, — усмехнувшись, сказал Арсений. Он кивнул в сторону двери. — Так что, кушать идёшь?       Антон думал недолго. Секунд пять, не больше. И решил для себя, что не может просто так от этого всего отказаться. Дома его, конечно, ждут, но домашняя обстановка слишком давила на него, грозилась испортить такой хорошо начавшийся выходной. К тому же с друзьями нужно будет долго объясняться, рассказывать обо всём, а это очередные силы и нервы. Ему тоже хотелось отдохнуть. И вариант сытно позавтракать, а потом погулять в занимательной компании, да в придачу с огромным тибетским мастифом, его полностью устраивал.       — Только одно условие, — сказал Антон. Арсений вопросительно вздёрнул брови в ожидании продолжения. — Мне всё ещё нужен суп.       Проблемой это не было.       Арсений протяжно усмехнулся да покачал головой.       — Я уже поговорил со своим знакомым и отнёс ему рыбку. В час можно будет забирать.       — А кто говорил, что там несложно?       — Понятия не имею. Сложно там или нет, мне лень в этом разбираться. Да и зачем, когда разбирающиеся в этом люди могут сделать всё быстрее и качественнее? Кстати, если не хочешь есть яичницу или кашу, закажу доставку. Не умею готовить, честно говоря. И не планирую учиться. Так что?       Это было странно. Антон чувствовал себя очень странно. Арсений предложил ему пойти в душ, выделил пахнущее розами большое синее полотенце, разрешил пользоваться всеми скупыми средствами косметики, принял заказ и через полчаса уже приглашал за стол. С ложечки, конечно, не кормил, но неустанно с лёгкой улыбкой на губах следил за тем, как Антон ест то, что раньше банально не мог себе позволить. Огненный суп, грибная лазанья, а на десерт круглые пышные пирожные с насыщенным ароматным чёрным чаем.       Арсений в свою очередь выпил стакан козьего молока и перекусил тёмными сливами. Виконду еды не давал и просил его не подкармливать, ведь тот ел исключительно по графику специально сбалансированный и расфасованный по нужным дозировкам корм. И первая порция уже была. Дальше по плану шла прогулка.       На улице было тепло для зимней поры — минус пятнадцать.       Во время прогулки по пышному цветущему парку, они зашли за супом из золотого окуня, где Антон познакомился с Димой. Дима был человеком, но не обычным. Он, как и все, владел магией, но делал это на высоком уровне, и использовал её и все свои накопленные знания для лечения оборотней. То есть по сути он был врачом узкой специализации. К нему на приём могли попадать только оборотни волчьего и лисьего типа высокого звания, очень редко он принимал кого-либо низкого, зачастую по просьбе высокорангового мага.       — Как твоя нога? — уточнил Дима у Арсения, прежде чем передать ему бутылку с мутной желтоватой жидкостью.       Арсений закатил глаза и брезгливо одёрнул руку. Голову тоже недовольно отвернул в сторону, к большому ведущему в заснеженный двор окну. Антон непонятливо посмотрел то на него, то на нахмурившегося Диму.       — Послушай, это же не шутки. Ты теперь вожак стаи, так…       — Бла-бла-бла, — перебил того Арсений. — Щенку склянку отдавай и не еби мне мозги, Поз.       — Я твой лечащий врач, между прочим, — возмутился Дима.       Дима был коренастеньким, хотя и среднего роста, мужичком с лысиной и голыми щеками, на его округлом пацифично слаженном лице покоились круглые очки в тонкой оправе. Антону симпатизировал его голос, глубокий и искренне недовольный происходящим, такое участие в здоровье пациента, даже не близкого друга или родственника, выдавали в нём человека любящего и ценящего свою работу. Это тоже располагало к себе моментально.       — Всякое бывает, — отозвался Арсений.       Дима цокнул, покачал головой, но на этом сдался и повернулся к Антону с более добродушной улыбкой.       — Я забыл, как тебя зовут. Этот-то, понятно, всех щенками и волчатами называет, но я-то так не могу. Меня Дмитрий зовут. Можно просто Дима или Поз. Я хоть и врач, людей не лечу. Это так, на будущее. А вообще, вот твоя микстурка. Больному нужно выпить залпом, желательно не запивать и не заедать. Рыбку, кстати, хорошую поймал, там хватило ещё на пару порций. Если хочешь, могу ещё одну дать. Для лечения она не нужна, но если вдруг у тебя есть ещё больные или захочешь её продать, то, считаю, обязан тебя предупредить. А одну я за работу возьму. Надеюсь, ты не против.       Антон принял из его рук маленькую стеклянную бутылку, посмотрел на жидкость внутри неё. Походила она на обычный куриный суп с какой-то примесью, например, куркумой, дающей более жёлтый оттенок.       — Этого точно хватит? — спросил он недоверчиво.       Дима оскорбился от подобного вопроса и стал минут пятнадцать объяснять, как работает само заболевание, какие вещества помогают с ним справиться, в каком количестве они содержатся в золотом окуне, какая доза идёт для лечения, как она высчитывается и так далее. Антон попытался ещё на второй минуте встрять, чтобы речь не растягивалась, мол, он понял, принял, ему этой информации достаточно, но Дима не дал этого сделать, фанатично продолжив свой рассказ. Видимо, привыкнув к подобному, Арсений спокойно устроился за столом с телефоном, а Виконд прилёг к его ногам и положил сонную бошку на лапы.       — Рад был помочь, — провожал их Дима.       Арсений закатил в очередной раз глаза и ничем ему не ответил, в то время как Антон, раз пятый уже, поблагодарил за помощь и рассказ.       — Фьюх, что теперь?       — Думаю, нужно дать Вику погулять в нормальном месте и самому развеяться, — ответил задумчиво Арсений. — Как тебе идея — отправиться в лес? Легально, как будто тебе двадцать один. И под моей защитой.       — Я и сам себе защитник, нечего меня оберегать. А мы будем делать в лесу что-то конкретное?       Арсений вновь задумался, по привычке немного помычал и вдруг, с лёгкой улыбкой, выдал такое, от чего Антон не смог отказаться.       — Я — тренироваться в волчьем облике, а ты — на мне кататься, заодно виды рассматривать. Как тебе такая идейка?       Они гуляли до самого вечера. Арсений охотился на диких оленей, одного они зажарили и съели, даже поделившись немного с Викондом, остальные же дохли бесцельно. Антона такой расточительный расклад не устраивал, поэтому он, в первую половину прогулки, стал их раздирать, освежёвывать и лишать рогов, забирая с собой самое ценное, а потом, когда место и желание закончились, как раз это случилось ко второй половине, стал мешать Арсению, применяя какие-нибудь несложные заклинания. То зверя отпугнёт, то дерево повалит, то вьюгу небольшую создаст. Таким образом он тоже участвовал в процессе, тренировался, а Арсения такие маленькие сложности только больше приятно раззадоривали. Пару-тройку раз они встречались с другими оборотнями. С лисой и волками.       Арсений подлечил себе неглубокие раны магией и парочкой микстур, и вновь стал рваться в бой. Антон уговорил его возвращаться домой. Это сработало. Арсений повёл его к себе. Он отговаривался тем, что не накормил ужином. Антон долго спорить не стал. Возвращаться к родителям ему особо не хотелось. К тому же, судя по взглядам, которые он на себе ощущал, покормить Арсений планировал его не нормальной едой, а спермой, или и тем и другим. Это не отпугивало. Наоборот, казалось приятным и лестным.       Увлечение своим полом давалось Антону сложно. Он принимал, старался принимать собственные чувства, игнорировать нелестное мнение других, пропускать мимо себя их косые взгляды и дурные толки. Одноклассники прекрасно знали о его ориентации, из-за случившегося полтора года назад инцидента. Антон стал питать тёплые чувства к соседу по парте, и признался об этом в письме на проходящий в летнее время праздник любви. Сосед вычислил его почерк, допросил с пристрастием, а вместо нормального отказа поднял на смех перед всем классом. Заступников у него было мало, большинство из них женского пола, и Антон честно благодарил всех, кто тогда пытался утешить, но рана всё равно осталась слишком глубоко в сердце. Он обособился ото всех, пересел за дальнюю крайнюю парту, погряз в магии и стремлении сбежать. Да, у него появились какие-никакие друзья. Не отвернувшаяся одноклассница Оля и её парень с параллели Слава. Но их было всего двое, и, несмотря на постоянно звучащие в их компании тёплые слова поддержки, Антон не мог полноценно расслабиться и довериться им. Они были просто друзьями. Не хорошими. Не теми, кому можно рассказать страшную тайну или поделиться самыми сокровенными мыслями.       Но ведь тянуло. Но ведь нравилось. Нравилось сосредоточенное полузвериное лицо Арсения, его плоская подкаченная грудь, твёрдый живот, горячая крепкая спина и его жилистые руки на своих бёдрах. Нравилось плавиться под его поцелуями, граничащими с укусами, нравилось закапываться пальцами в густые угольные по цвету и шелковистые по ощущениям волосы, обнимать его ногами, руками, прижиматься к его голому телу всем своим и, чувствуя в себе член, отвечать на рваные касания губ, постоянно сбиваясь в дыхании — это тоже нравилось.       Таким образом он провёл с ним ещё одну ночь. Вкусную и желанную, где, раскрепостившись, позволил себе быть громче, сексуальнее и слабее, чем, возможно, есть на самом деле. Перед сном Арсений поцеловал его в чуть взмокший лоб и накрыл одеялом.       А следующим утром уже наступил понедельник. Зазвенел чужой будильник, Антон его со стоном вырубил, с трудом разлепил глаза и стал одеваться.       — Хэй, щенок, — позвал его куривший на кухне возле окна бодро выглядящий Арсений.       Антон спешил. Вернее, по традиции, он опаздывал, но, как водится в таких случаях, не спешил по-настоящему, поэтому лениво отозвался, пришёл к нему и сел на стол напротив, коротким жестом призвав сигарету и себе.       Арсений без слов наклонился к нему с зелёной украшенной листьями крапивы зажигалкой, поджёг кончик.       — Магия иногда излишня, — поделился он флегматично, объясняя свои действия. Антон кивнул и затянулся, поддавшись знакомому горькому привкусу. Ему нравилось курить, но сигареты несовершеннолетним было очень сложно достать. Последнюю трудом добытую пачку нашла Лия и со скандалом показательно смыла её в унитаз. — Я чего тебя звал, — вновь заговорил Арсений, — мне понравилось проводить с тобой время. Надеюсь, это взаимно. Предлагаю обменяться контактами.       — Я не против, но могу сразу уточнить?       — Уточняй, а не спрашивай.       — Ладно. На какое общение ты рассчитываешь? Просто будем встречаться и заниматься, ну, трахаться, или…       — «Или», — усмехнулся Арсений. — Слово «секс» выговорить не можешь, а вот «трахаться» за милую душу? Ты такая очаровашка, я балдею. Не знаю, щенок. Пообщаемся, там видно будет. Если я захочу от тебя волчат, то обращу в любое время. Конечно, чтобы не было никаких проблем, ты тоже должен быть на это согласен. Ферштейн?       — Нихт ферштейн, — нахмурившись, огрызнулся Антон. — Ты предлагаешь отношения, прям отношения с семейной жизнью, детьми и так далее?       — Пока ещё я ничего такого не предлагаю, щенок, это раз. И два, я тебе напомню, что являюсь вожаком стаи. Не так давно, кстати. А вожаку обязательно нужна омега и детёныш от неё альфа-типа. Я не говорю тебе сейчас становиться омегой и рожать мне детёнышей, просто предупреждаю о своих намерениях, если наши отношения далеко зайдут. Теперь ферштейн?       — Ферштейн.       — Вот и не хмурься, иди сюда.       Антон поднялся со стола, послушно подставил голову на вытянутую руку. Арсений подволок его к себе поближе, поцеловал сперва в лоб, затем в губы. На прощание легко щёлкнул по носу, клацнул перед ним зубами и шлёпнул по боку, прогоняя в школу.       Это было странно для Антона, он не понимал толком, как на это реагировать, но находил в этом что-то тёплое, что-то приятное. С ним так никогда не обращались. Будто он не высокий, под два метра, юноша неплохо владеющий магией, а всего лишь игривый щенок, которого нужно трепать за ушком и чуть-чуть воспитывать.       С Арсением было по-другому. Не так, как Антон привык, не так, как он видел в фильмах, не так, как было у него до этого. Они были знакомы всего третьи сутки, а Антону уже казалось, что он прекрасно его знает. И, наверное, он даже полностью не понимал, что ему так всего-лишь казалось.       В школу он пошёл в задумчивом настроении, но в целом в хорошем расположении духа. К первому уроку опоздал полностью, пришёл в середине второго. С коротким извинением прошёл в класс, плюхнулся на заднюю парту, через минуту пожалев о том, что вообще пришёл.       Смешки, шушуканье, тихие «загуляла наша Тоня» и тому подобное полились на него ручьём. Пытаясь обособиться, он стал усердно вникать в тему урока, но появившееся раздражение было сильнее. Тогда он просто ушёл. Не физически из класса, а ментально. Надел наушники, стал рисовать на полях тетрадки по математике, часто смотря в серую погоду за окном.       Только случилась перемена, учительница выдала домашнее задание, ребята вскочили со своих мест. Определённая их часть подошла, окружила парту Антона. Он лениво вытащил один наушник, вздохнул, поинтересовался у остальных, зачем они здесь.       — Кто-то весело провёл выходные?       — Да, Шаст, что за боевая раскраска?       — Что ты от меня хочешь? Тебе так интересно, с кем я ебался на выходных? Это ревность или что?       — Чё? Не называй меня этим самым, вашим. Я нормальный пацан.       — Ну так и съеби, как нормальный пацан.       — Чё ты там?..       — Мальчики, а ну кыш! — расталкивая всех, закричала Оля. — А то я сейчас Наилю Витальевну позову!       Угроза классной руководительницей подействовала. Ребятам не хотелось с ней разбираться в очередной раз, поэтому они с недовольными, но глумливо перекошенными лицами пошли на выход из класса.       Оля в свою очередь дорвалась до Антона, крепко обняла его, после чего выдала подзатыльник.       — Дома тебя нет, на звонки не отвечаешь! Ты хоть представляешь, как мы со Славой переживали! Негодник какой! И мама у тебя злая такая, мы только спросить зашли, как ты и что, а она сразу набросилась на нас, будто мы тебя увезли в лес и закопали там. Вы опять с ней поругались, что ли?       — Типа того. Я не ночевал две ночи дома.       — Это я и так поняла. А где ты был? И, правда, кто это тебя так разукрасил? Всё посинело жутко, словно это не засосы, а тебя руками душили. Тебе не больно?       Антон отмахнулся от неё, сказал, что не больно, коротко пересказал о случившемся, об Арсении, нарочно забыв упомянуть его статус и принадлежность к оборотням, особенно хвалился своей добычей в виде золотого окуня. Показывал готовую микстуру.       Ему грезилось, что, вылечившись, его мама снова станет прежней ласковой и понимающей женщиной, какой он её помнил из детства. Она часто обнимала его, целовала на ночь, трепля за волосы будила в школу, готовила завтрак, водила гулять в парки, на аттракционы, и никогда не ругала за плохие оценки. Наоборот, подбадривала, говорила известную поговорку: «на ошибках учатся». В целом верила в него и любила.       Теперь же Антон не хотел с ней пересекаться вообще. Домой он шёл с гулко бьющимся в груди сердцем. Он слишком сильно верил в хороший исход, настолько, что практически перестал бояться криков и порицания с её стороны. Ему верилось, только он принесёт ей лекарство, она сразу расплачется у него на плече, расцелует, заобнимает, выпьет, выздоровеет, похорошеет и станет прежней.       Он стерпел первый поток ругательств, как только оказался на пороге квартиры.       — Ты негодник! — ругалась Лия на весь освещённый ржавым цветом грязный подъезд, погоняя его тряпкой. — Зачем я тебя родила только? Мои нервы такого не выдерживают! Явился он домой, вы только посмотрите на него! А о маме подумать, нет?! Воспитала ж на свою голову такого сына, ох воспитала! Шуры-муры он там с каким-то, тьфу, мужиком водил. Весь, весь пропах этим пидорастичным! Как же ж так у меня вышло, ну вот как?!       Антону было больно. Не от тряпки. Тряпка как раз била не больно. Больно били слова родной матери. Но он её молча выслушал, толком не защищаясь, и передал микстуру, как раз когда болезнь решила проявиться, вызвав у Лии гортанный тяжёлый кашель, хрипоту, боль в лёгких и помутнение в глазах. Он поймал её за плечо и аккуратно посадил на стул кухни.       — Родила ж на свою голову ирода такого, теперь плохо мне. Вот до чего ты мать довёл. Из-за тебя ж всё, из-за тебя. Ни черта уже не вижу, да что ты мне всё суёшь и суёшь!       — Это лекарство, — тихо ответил Антон. — Тот самый суп из золотого окуня. Помнишь, ты говорила, что он помогает.       — Душа у меня болит, душа! — заскрежетала Лия, хватаясь за сердце. — А ты меня отравой своей добить решил, да? Это ж откуда у тебя деньги на такую рыбину? Она, знаешь, сколько стоит, знаешь? А сделать его, знаешь, как? А?! Ничего ты не знаешь!       — Мам, я её в лесу поймал…       — И не говори мне об этом! Быть того не может! Чтобы ты, да словил чего-нибудь! Ты и рыбачить не умеешь! И как ты смел опять в лес уходить?! Ой плохо мне, ох сердце болит, — причитала дальше Лия, хватаясь за сердце.       Антон всмотрелся в её усталое худое морщинистое лицо и вновь протянул микстуру.       — Убери эту дрянь от меня! — закричала она. Взмахнула рукой. Бутыль полетела на пол, а там с громким звоном разбилась на мелкие осколки. Рыжая жидкость в ней зазолотилась, запереливалась северным сиянием, заблистала звёздным небом. — Господи ж ты боже мой! Она, она родимая! — охнула Лия и упала на пол коленями, упёрла руки, стала, подобно собаке, слизывать постепенно испаряющийся раствор с пола, царапая себе язык осколками. Антон в ужасе и отвращении наблюдал за ней сверху, не зная, что делать и как реагировать.       Он ведь никогда не обманывал, чтобы ему не верить. Всегда старался быть хорошим сыном, только в последнее время, из-за её ставшего скверным характера не хотел возвращаться домой и пересекаться с ней. Но теперь, видя свою родную мать в таком жалком состоянии, он пал духом, навсегда уже закрылся от неё. В ту самую минуту, как она выбила микстуру из его руки и потом стала её вылизывать подобно собаке с грязного пола.       Он наблюдал за ней будто через призму, через плотное стекло, неожиданно накрывшего его купола. Лия, хватаясь за его штанины, со слезами на глазах умоляла достать ей ещё этого лекарства. Даже называла его «сыночкой», как не делала уже давно. Но Антону сперва было абсолютно никак от этого. Пусто. Что в сердце, что в голове. А потом вдруг, вместо хотевших пойти слёз, появилось сильное отвращение. Он оттолкнул её ногой и пошёл в свою комнату.       Лия сперва поползла за ним, ступая голыми или находящимися под тонкой тканью платья коленями по усеянному осколками мокрому кафелю, протягивала к нему худые руки, пытаясь удержать у себя, рыдала и кричала, совершенно бессвязно. Затем она вскочила, стала биться в дверь его комнаты.       — Достань, достань ещё! Этого мало! Ты меня не любишь! Открой дверь! Ты не любишь родную мать! А это я тебя родила, выносила все эти девять месяцев! Воспитала я тебя! Твой отец ушёл от тебя, а я, я осталась с тобой! И так ты платишь матери! Вот твоё «спасибо»?! Сукин ты сын, открой матери дверь! Чем я это всё заслужила?!       В истерики Лия продолжала стучаться кулаками в его дверь. Антон пытался её не слушать, он надел наушники, включил громче музыку и проговорил сам себе одними губами:       — Да. Не люблю.