Лёд треснул. Залаяла собака

      Дни дальше шли разнопланово, но в совокупности своей стирались в один сплошной, всё непрекращающийся длинный сон, похожий скорее на кошмар тем, что по пробуждению, настоящему или мнимому, у Антона гулко билось сердце в грудной клетке, тянуло в висках, и тяжесть от разных удручающих мыслей давила на плечи.       Убедившись в стойкости своих убеждений, он пытался не пасть духом, хотя это сложно было сделать после всего пережитого. Ему хотелось доказать своё право на свободное существование, лично решать с кем жить, с кем спать или хотя бы как это делать. И тем более решение о потомстве, раз ему его вынашивать, должно было строго приниматься им самим, а не кем-то со стороны.       Именно потому, разумно озираясь, но ничем себя не выдавая, Антон направился к Диме. Ещё вчера вечером он подложил соломку, устроив длительный разговор с Арсением в периметре между кухней и спальней. Ещё с посещения башни в нём засела мысль восстановить отношения со своей матерью, ведь она всё же его вырастила, должна была любить, а поплохела только от болезни, иначе ведь и быть не могло. Память о плохом смылась в его сознании, ведь по сути своей он был человеком не злопамятным, а отлично умеющим прощать других. Прощение, правда, в основном заключалось во взаимном незамечании друг друга, как стало, например, с одноклассниками.       — Ты ведь был уже у матери, всего два дня назад, — напомнил Арсений, не отвлекаясь от распаковывания доставленной парой минут назад еды.       Антон стоял недалеко от него, за спиной, следил за ним внимательно, но ещё внимательнее сдерживал в себе лишние эмоции и непрошеные слова. Обзываться, огрызаться, всячески показывать своё недовольство он намеревался продолжать делать, но только в ограниченном количестве, чтобы лишний раз не раздражать. Он боялся плохих последствий, хуже, чем браслет на руке и насильственные половые акты, пусть сиемоментно приносящие удовольствие, зато потом загоняющие в прескверное настроение.       — Я не был у неё, а только занёс лекарство, а его отдал соседке, чтобы с ней не пересекаться. Хочу убедиться, что она его приняла и попробовать с ней поговорить.       От запаха еды Виконд высунул морду из-под стола и грустными глазами уставился на Арсения, зная, насколько глупо выманивать у него лакомство человеческого вида, но всё равно не теряя надежду хоть раз попробовать что-либо из этого. Увидев знакомый взмах ладони, он напоследок боднулся лбом о родные колени и свернулся на полу ковриком, лапу положил на нос, но и это не помогло ему избавиться от насыщенного вкусного запаха.       В такие моменты Антон часто хотел пойти на поводу у пса и всё же подкормить его чем-нибудь, но не решался вторгаться в рацион, который выстроил и строго держал изо дня в день Арсений.       — Так позвони ей. И зачем тебе к Диме?       На эти вопросы у него уже был готовый ответ, но, разыгрывая сценку, Антон чуть призадумался и в ненастоящей нерешительности помычал перед тем, как его озвучить.       — Не налаживают отношения по телефону. Мне нужно увидеть как она, стало ли ей лучше. Вот… если бы твоей маме стало плохо, тебя бы удовлетворило, что она тебе скажет «всё хорошо» по телефону, а не глядя в глаза, не обнимая.       — Решил задобрить меня моим же семейством? — насмешливо спросил Арсений, впервые за разговор поворачиваясь к нему лицом. — Барсик, у моей матери железное здоровье, и если с ней что-нибудь случиться, она до последнего будет делать вид, будто всё хорошо. Она никогда не жалуется на свои болячки. Так что в твоём примере я ей нихера не поверю, она просто скроет, что ей всё ещё плохо, слишком независимая и гордая. О твоей же матери я знаю лишь то, что она выгнала тебя из дома. А это…       — Не выгоняла! — в недоумении перебил его Антон. — Она не выгоняла меня из дома, я сам ушёл, ты вообще о чём?       — Из-за неё, барсик, — скучающе протянул Арсений. — Если бы не она, ты бы сейчас не жил со мной. Всё просто. Её поведение спровоцировало твой уход, а значит, она тебя по сути выгнала. Так как я её не знаю, могу даже предположить, что это было сделано нарочно. Разные манипуляции свойственны людям, даже северным, на моё огорчение.       Антон попытался доказать ему, что его мама не такая, приводил разные аргументы, а скорее просто кричал на него, не соглашаясь с его мнением. Порой он вспоминал моменты из детства, которые продолжали с теплотой отзываться в его сердце. Прельщаясь на них он окончательно убедился в необходимости восстановить с ней связь.       — Отец ушёл от нас, — продолжал настаивать Антон, пока Арсений невозмутимо ужинал, иногда косясь в его сторону, — а она продолжила воспитывать меня так, будто всё осталось по-прежнему. Работала за двоих, меня из детского садика забирала, отводила в него, дни рождения мне хорошие устраивала. Она же всё-таки моя мать, она любит меня!       — И что же ты тогда от неё ушёл, не звонил, не писал и не навещал целый год? — поинтересовался Арсений, как будто даже не стараясь подловить, а просто поддерживая диалог и, подобно психологу, заставляя задуматься о некоторых своих и чужих поступках.       И тогда Антон по-настоящему растерялся. Сел на стул напротив него, лицо его от морщин постарело, а глаза из-за мыслей уставились, практически не мигая, в нижний угол окна, но не замечали его на том месте. Он помычал некоторое время, а его и не торопили. Арсений был доволен возможностью молча доесть и уже поднялся за чаем, когда услышал наконец продолжение рассуждений.       — Я судил тогда очень категорично, — признал Антон. — Сложно быть ни к кому не привязанным, не иметь друзей, семью, родных людей.       — По-волчьи, — слетело с губ Арсения вместе с довольным кивком.       — Не по-волчьи, а по-человеческому. С учётом всего, что нас окружает, иногда хочется довериться кому-то. И лучше близкому человеку, а не всяким спасателям изо льдов.       — Я — самая большая ошибка в твоей жизни, — саркастично протянул Арсений, выдавливая в готовый чай немного лимона. — Поэтому ты пытаешься вернуться в прошлое, надеясь, что ещё не поздно что-либо изменить. Ага, конечно. Барсик, не глупи, — договорил он с лаской, повернувшись к нему, примостившись тазом возле тумбы и положив на неё руки. — Ты оправдано перестал общаться с матерью, а я оказался очень вовремя рядом с тобой. Неужели ты хочешь, чтобы меня никогда не появлялось в твоей жизни? И тебе не нравилось проводить со мной время? Я не поверю в это, котик. Что бы ты не говорил.       — Нравилось, — поколебавшись, всё же согласился Антон. — Но сейчас — не нравится. Ты изменился.       — Не-а. Не изменился. Просто ты стал барсиком, потому отвергаешь меня.       — Ты так думаешь? Арс, серьёзно?! Ты первый отдалился от меня! Ни разу даже не навестил меня в больнице! А впервые превращаться так стрёмно и странно. Я скучал, Между прочим.       — Оу, так ты ещё и обиженка, оказывается. Барсик, в больницу меня больше не пускали. Чё-то им не понравилось из моего первого к ним визита. К тому же я был занят другими делами.       — Местью? — ядовито выплюнул Антон. — Ты на ней настолько зациклился, что не видишь усталость от этой войны собственных состайников. И ты всё ещё мог писать мне!       — Давай не будем сейчас устраивать сцен, — искозясь гримасой неудовольствия, протяжно цокнув, сказал Арсений. — Я писал? Писал. Если тебя что-либо не устраивало, то ты мне этого не говорил, а как я мог догадаться об этом, если я не знал, что тебе это не нравится? И не говори о том, что я вижу, а что нет. Я в стае с рождения, а ты только пытаешься в неё войти. Мне, наверное, лучше знать, как вести нашу политику, да? Нет, молчать, барсик. Я заебался мусолить с тобой эти темы. Ты лезешь ко мне, говоришь, как надо поступать, хотя сам ещё полноценно не считаешь себя частью стаи, а стая, как бы не пыталась, не воспринимает тебя своей частью. Пока это не исправится, все твои советы — пустой звук. Что для меня, что для состайников. Так что начни с себя, барсик, а не с меня. Этот разговор закрыт. И второй, по поводу наших с тобой отношений. Ты — моя омега, я тебе это, кажется, раз двести повторял. И ты сам на это соглашался. Да, барсик, сам. У людей принята процедура разводов, смены партнёра и тому подобное, но, открою тебе секрет, не среди волков. Раз ты уже моя омега — ты будешь ей и дальше, хочешь ты того или нет. Честно говоря, я устал слушать от тебя про то, какой я плохой. Я не святой, не придуманный персонаж из вселенной, где есть только плохие и только хорошие, а обычный человек, оборотень, со своими заёбами, взглядами на мир и претензиями. Если тебе что-либо не нравится, я, конечно, могу тебя выслушать. Но сейчас уже не хочу. За-е-бал-ся. Одно и то же. Я плохой, ты такой бедный и несчатный, перестал получать ласку от меня, бу-бу-бу. А я не хочу сейчас вести себя с тобой так, как раньше. Ты изменился. Да, кисунь. Стал больше ныть, отвергаешь то, к чему я тебя все наши с тобой отношения готовил. Не дела это. Раз ввязался в это, будь добр исполняй свои обязанности.       — То, что ты не можешь сбросить статус вожака, не значит, что я должен смириться с тем, что не хочу продолжать наши с тобой отношения.       — Барсик, пасть закрыл, — бросил, словно непослушной собаке, Арсений, взял кружку в руки и сделал первый обжигающий глоток чая. — Я надеялся ты более понимающий, но, конечно, ты человек. Это моя ошибка, и с ней мне придётся, видимо, всю жизнь мириться, — вздохнул он.       На кухне наступила неуютная тишина. Антон держался двумя руками за голову, поставив локти на стол, и думал о том, какие они имеют разные взгляды на одни и те же вещи. Другой менталитет, безусловно, влиял. И Антон корил себя за то, что по неосторожности вписался туда, куда просто не должен был входить изначально, а теперь не мог, сколько бы ни пытался, выбраться. Арсений думал о чём-то похожем, ругал свою импульсивность, порой переходящую в настоящую безбашенность, но особо вида не подавал, мирно попивая чай. Он нашёл глазами Виконда, и взгляд его потеплел, скачнувшее в недобрую сторону настроение выгладилось, пришла смиренность, какую приобретают выдрессированные собаки в разных аспектах своей жизни.       — Сходи к матери, — сказал вдруг Арсений, пожав плечами. Антон удивлённо на него уставился. — Как бы я не ругал людей за их семейные порядки, я поддерживаю твоё стремление к семейности. Мне бы хотелось, конечно, чтобы ты принял мою семью, а не возвращался в свою человеческую, но и это уже что-то.       Его вечная прямолинейность, пожалуй, была Антону теплее всего, как бы он не стал плохо к нему относиться сейчас. Она что тогда ему приятна стала, что теперь. С такими людьми всегда понятно, чего ожидать, если, конечно, думать умеешь и факты сопоставлять. Вот и стал мыслить — либо он туп был глубочайше раньше, либо настолько заволоклись его глаза от влюблённости, что он не прислушался к своему внутреннему беспокойству.       Если вспомнить прошлое: он ведь не собирался беспечно с горы в сугроб сигать, всё примерялся, насколько ему приемлемо это; за полгода отношений не смог прийти к точному ответу — нужно ему такое будущее или нет, — а стало быть тогда и уходить следовало. Но о том размышлять уже было поздно, поэтому он без особого аппетита, скорее по необходимости, потянулся за куском оставшегося пирога. Как бы то ни было, но Арсений никогда не брал еды на себя одного, он всегда исходил из расчёта на двоих, чего не делал отчим, и выходило у него это совершенно бескорыстно, просто таким существом он вырос, что нужно не только себе одному, но и тому, с кем ты рядом живёшь.       — Чай? — буднично поинтересовался Арсений.       Антон кивнул, не выходя особо из собственных размышлений. А когда горячая кружка опустилась рядом с ним, поднял на того глаза и спросил:       — А к Диме можно заскочить перед этим? Я хочу всё же подробнее у него о болезни узнать, понять, что делать, если не поможет.       Арсений, не заметив подвоха, вздохнул. Думал недолго, по голове быстро погладил, как щенка неразумного, и пошёл в спальню, на ходу бросая:       — Номерок у него для себя спроси, чтобы не бегать постоянно. И не задерживайся, ещё с Викондом гулять. Меня завтра весь день в городе не будет.       Эта новость оказалась слаще мёда, Антон едва смог сдержать свою радость, ему в этом помогло то, что он сидел к проходу спиной, потому Арсений не мог видеть его просветлевшего лица.       Они особо вечером не разговаривали, и вот уже Антон шёл к Диме, держа руки в карманах, а рядом с ним плёлся Виконд, не особо любивший прогулки по городу. Его пугали разъезжающие по дорогам машины и любые громкие звуки, помимо этого он не доверял многим людям, его больше привлекали оборотни-волки, к остальным типам он относился более настороженно, хотя то ли по привычке, то ли из какой-то собачьей приветливости, при виде их повиливал хвостом.       Дима не просто жил в квартире, а занимал в ней целый этаж и восемь комнат, не включая парадную, которая всё же была общей. В одной из комнат у него был кабинет, в другой жил скудный персонал из ассистента, секретаря и домработницы, третью занимала беременная жена, четвёртую он оборудовал для гостей, пятую для приёмов пациентов, шестую для их лечения и проведения операций, седьмую для их реабилитации, восьмой была обширная кухня. С ожиданием ребёнка было решено совершить небольшую перепланировку, переменить ширину комнат, чтобы сделать новую, девятую, и разместить в ней детскую.       Работы шли уже давно, с осени, но большая часть всё ещё не была сделана. Виноваты в этом были не рабочие, а бумажная волокита — на проведение ремонта и создание новой комнаты требовалось разрешение от главы их района, а для получения этого разрешения нужно было организовать несколько проверок самых разных людей. Всё это процесс медлительный, потому знающий всю подноготную подобного мероприятия Дима и начал ремонт ещё до того, как беременность его жены стала заметной общественности.       Антон пришёл не вовремя, в парадной столпилось трое рабочих мужчин в рыжих униформах, они громкими голосами обсуждали друг с другом план комнаты и распределяли обязанности. У прораба в руке был сухой новенький валик, которым он то проводил по стене, то бил кого-то из подчинённых.       На полу были разбросаны другие инструменты, цемент, доски, какие-то железки, через которые Антон с трудом переступал, а Виконд так и вовсе встрял в какую-то непонятную субстанцию, похожую на жидкие обои. Все трое рабочих загаркали на них, из-за чего на усилившийся шум вылез полусонный Дима в одном синем плотно завязанном на животе халате.       — Что вы расшумелись так? — спросил он разминая переносицу.       Увидев знакомого, Виконд громко гавкнул, приветствуя, и набросился, невзирая на собственную испачканность, на него. Чуть не поставил на его чистейший халат лапу, но Антон вовремя поймал его за мохнатую шею и оттянул в свою сторону.       — Антош? — удивился Дима, оглядывая их двоих. — Случилось что? Какими судьбами? Не помогла микстура?       Антон не спешил отвечать, огляделся, желая сначала извиниться за произведённый беспорядок, но Дима спохватился раньше, подцепил его под локоть, махнул рукой, из-за чего всё лишнее опало с шерсти Виконда на пол, приказал рабочим убраться здесь да не шуметь на весь дом, и повёл их двоих в свой кабинет.       Не успели они закрыть дверь, в неё постучалась домработница с вопросом о чае для гостя. Получив короткий согласный ответ она ушла, но вернулась быстрее, чем они устроились по местам, поставила перед тёмно-алым диваном, на который сел Антон, на круглый широкий столик поднос с заварочным чайничком, двумя чашками и глубокой тарелкой с печеньем, баранками и конфетами пяти видов. Пёс устроился в ногах, привычно положив голову на лапы, будто он уже спал или вовсю собирался к этому приступить.       — Так что же тебя сюда привело? Ты один, как понимаю? А Арсений где?       — Я бы хотел поговорить без него, он сегодня должен отправиться в лес, возможно, уже там.       — О, значит — тайный разговор? — уточнил Дима, неторопливо доставая из кожаного футляра аккуратные очки. Их он разместил у себя на носу, из-за чего, несмотря на домашний халат и всё ещё мятое от отдыха лицо, стал похож на настоящего профессора.       — Он знает, что я пошёл к тебе. Но то, что я хочу обсудить, надеюсь, останется только между нами. Легальная цель моего визита — узнать, какие вообще есть сложности у костита, помимо проблем с лёгкими. Хочу узнать, помешалась ли мама от болезни, или всё же по собственной дурости.       — Понял, а неофициальная? О чём на самом деле хочешь поговорить? Это останется только между нами. Считай, ты мой пациент, и это врачебная тайна.       Антон коротко улыбнулся ему.       — Знаешь, именно это мне и надо. Можешь назначить мне противозачаточные?       Дима внимательно оглядел его на момент шуток или пояснений, лоб у него нахмурился, совсем не пухлые губы стали от раздумий ещё более тонкими. Затем Дима взял ручку в правую руку, но записывать ничего не стал, решал, то махая её кончиком в воздухе, то постукивая им по столешнице. Наконец кивнул и открыл один из своих ежедневников. Стал писать.       — А психологом могу немного побыть? — спросил он незатейливо.       — Сами разберёмся.       На эти слова Дима, не поднимая от письма головы, кивнул. Стал задавать вопросы о том, когда в последний раз был половой акт, сколько длился, что по сцепке, как она переносилась, в каком образе он был после этого, потом полез в медицинскую область, уточнил про аллергии, реакции на разные вещества химически-синтезированного и полностью травяного характера.       — Я не специализируюсь на кошачьих, но теорию хорошо знаю, к тому же один из моих близких знакомых обычно лечит барсов. Если что, я с ним посоветуюсь. Сейчас мне нужно будет тебя осмотреть, взять мазок с твоих двух видов и проверить тебя на основные аллергены, потому что твоя чувствительность к некоторым крупам мне не нравится.       — Она слабо проявляется, в основном тревожила меня в лет десять, а сейчас практически без последствий могу есть рис, от которого раньше меня разносило во все стороны.       — Гормональное, магическое, а теперь ещё и изменение гена за счёт вируса оборотня. Сразу три сферы, — пожал плечами Дима, вставая из-за стола. — Обычно это три разных врача, но это в обычных клиниках, а у нас с тобой другие сеансы, да? Мы сейчас пройдём в процедурную, я проверю тебя, посмотрю здоровье, возьму все нужные мне мазки, заодно посмотрим положительно ли закончилась ваша недавняя сцепка.       Антон смотрел на него хмуро, не подскочил за ним, лишь медленно поднял голову и уточнил:       — Это всё необходимо? На мне просто… браслет, который позволяет Арсу видеть, где я нахожусь. Боюсь, если он посмотрит, у него возникнет слишком много вопросов.       — А он случайно не слышит нас?       О таком Антон точно судить не мог, потому что не разбирался в чарах такого уровня, не мог их препарировать, анализировать и тем более разрушать, но он всё же был уверен, что браслет не зачарован на возможность слышать. И не потому что это слишком сложно, а скорее из-за уверенности в словах Арсения.       — Когда он надевал его мне, сказал только про возможность видеть вокруг меня. Арс очень прямолинеен и максимально честен, так что думаю он не может услышать, о чём мы с тобой говорим.       — Я тебя понял. Давай сразу условимся. Я вообще за сохранение тайны личной жизни, если у тебя есть секреты, то я, как врач, да и как приятель, не буду ими делиться. Однако твой парень человек своеобразный, может и к стенке приставить и не погнушится сделать что-то неправомерное. Я отлично помню, как он убил на эмоциях охранника в той больнице, где ты лежал. И, как видишь, ему за это ничего не было. Так что, если Арсений спросит, я до последнего буду настаивать на том, что эта информация для него закрыта, и, если он хочет, пускай спрашивает у тебя. Но при опасной для себя ситуации, прости Антош, в героя играть не буду.       — Я всё понимаю. Спасибо, Дим.       — Рано пока благодарить. Поднимайся, мне всё равно нужно сделать все эти анализы. Скажешь, что просто решил обследоваться из-за того, что у вас началась половая жизнь и, не знаю, тебя что-то смутило. Слишком много выделений, странный запах, цвет. Просто решил проверить здоровье, убедится в своей фертильности, что угодно из этого. Типа плановый осмотр. Но вот таблетки сам будешь прятать.       — Но не покупать. Я не знаю, что тебе дать в качестве оплаты. Я не работаю, а брать у него — это сдавать себя с потрохами.       Дима кивнул, подумал секунды три и махнул рукой.       — Сочтёмся с тобой, Антош. Ты мне нравишься, хороший парень. Я ж человек не корыстный, и так благодаря Арсу хорошо живу, не обеднею. А тебя мне жалко, молодой ещё такой, а столько всего свалилось. Ты его хоть любишь?       — Я ведь тебе уже отвечал по поводу психолога.       — А я как друг.       — Ответ всё тот же, — со вздохом ответил Антон. — В нашу личную жизнь не лезь, сами разберёмся. От тебя мне просто нужна гарантия, что я не залечу от сцепок.       — Ты, кстати, знаешь, что у Арсения в конце марта начале апреля начинается гон?       — Усиленно возбуждённое состояние на протяжении где-то пяти дней? — недоверчиво уточнил Антон. — А у меня подобное тоже есть?       — Течка, — кивнул Дима. — Её ещё не было, но обычно она подстраивается под постоянного партнёра, так что можно ожидать тоже где-то весной. Тогда гормональный фон значительно меняется, а сцепка имеет более результативный эффект, так что надо бы сразу узнать, какие тебе таблетки понадобятся. Но для этого мне тоже нужно тебя осмотреть и взять пару анализов, так что прошу.       Антона это всё очень нервировало. С детства за своим здоровьем он не следил, только одевался по погоде, чтобы не тратить лишние силы на согревание организма, а все простуды, боли в разных местах, мигрени и так далее проходили через него, порой застревая на недельку-две или всего несколько минут, но по итогу не возвращались. У врачей, кроме как на диспансеризации, он не был. Буквально никогда не был. В том числе и у уролога или проктолога.       Будучи не приученным, всё ему казалось странным, неловким, смущающим и очень долгим. Дима записывал больше, чем щупал, надавливал или что-то брал, и всё это время перед ним нужно было находиться голым, то разведя ноги, то лапы, то выгнувшись в позе по-собачьи. Он дал попить невкусной водицы зелёного цвета и уложил на кушетку, попросил согнуть ноги, присел рядом и стал водить какой-то выгнутой штукой ему по скользкому из-за прозрачного геля животу. Сам он при этом не отрывал сосредоточенного взгляда с чёрно-белого экрана, стоявшего рядом. На нём транслировался странный в понимании Антона чёрно-белый мультик без главных героев, вместо них были пятна, которые то увеличивались, то уменьшались, то демонстрировали ещё несколько вложенных в себя. От живота он проскользил к паху, поводил там минуты две, сказал вытереться, обратиться волком, — исправился с заминкой на кошку, — и поднять высоко вверх хвост, чтобы он не мешал. Антон надеялся, что эту штуку ему не будут пихать в анальный проход, но её в него запихнули, из-за чего он недовольно зашипел, выпустив когти.       — Прости, если неприятно, но мне нужно здесь посмотреть, — терпеливо говорил Дима, с беспокойством наблюдая за нервно летающим по кругу пушистым хвостом. Два раза хвост ударил его по голове, один раз шерсть попала ему под очки и в рот, из-за чего он отвернулся, став отфыркиваться, рукой случайно неудачно дёрнув в сторону. Антон тогда чуть не свалил стоящий рядом белый комод с инструментами. — Ещё минуточку, Антош. Пожалуйста, расслабься.       Пройдя все эти унизительные процедуры, Антон чувствовал себя абсолютно облапанным и обесчестенным, на своего врача уставился, как на врага, одевался спешно, резкими движениями, оглядывался так, будто его ожидало ещё какое-то приключение, но он не собирался ему отдаваться, а решительно готовился дать отпор.       — Часа через три будут готовы результаты тестов. Я могу тебе позвонить или написать, как хочешь. Зайдёшь ко мне, возьмёшь таблетки. Такое устраивает? Ну не дуйся, я же не нарочно!       — Никогда больше не пойду к врачам, — пробормотал Антон себе под нос, не переставая сверлить Диму взглядом.       — Ох, какое счастье, что я — врач общей практики, а не по половой части. Я сделал всё необходимое, можешь успокоиться. Кстати, советы — как не забеременеть. Сперма очень плохо принимает изменение вида, она теряется в организме и утрачивает большинство своих свойств, становится медленной, практически не годной к оплодотворению яйцеклетки. Так что советую превращаться в человека сразу после полового акта, а не вылизывать себя часами, как обычно делают. И логично, что чем меньше по длительности сцепка — тем меньше вероятность забеременеть. Эти таблеточки, которые я выпишу, к сожалению не всегда помогают оборотням. У вас организм работает слишком перебойно. То по-человечески, то по-звериному, поэтому определённые дозировки выбирать сложно. Противозачаточные таблетки в твоём случае будут иметь погрешность в три процента, поэтому, чтобы свести все риски забеременеть к минимуму, советую всё же контролировать себя в процессе и после акта. А ещё делать тесты на беременность. Думаю, проблем с этим возникнуть не должно. Тесты недорогие, Арс только за будет их купить с его манией на волчат от тебя. Минимально тест может показать о беременности на сроке от недели. То есть сразу после секса пытаться проверить залетел или нет — идея глупая. У людей этот срок приблизительно схож с вашим, от семи до десяти дней, но у оборотней на седьмой уже сто процентов будет достоверный результат.       Антон слушал внимательно, запоминал и ругался на природу за такие сложности. Потом он попросил у Димы прощение за то, что влез в сеанс без очереди, проходил консультацию и обследование безвозмездно и ещё гнушался задержать его на полчаса-час разговора о костите, но Дима относился к нему очень тепло, поэтому сводил все его извинения на нет, отпаивал с помощью домработницы чаем уже вновь в своём кабинете.       Рассказывал о костите Дима очень увлечённо, с той порывистостью и погружением в дело, какое владели по отношению к заболеваниям, в том числе и смертельным, только врачи и профессора медицинских наук. Он самозабвенно рассказывал о том, как разрушаются ткани в лёгких, как больному становится невозможно временами сделать вдох, будто при астме, но с куда большими проблемами, потому что одновременно с лёгкими костит распространялся внутрибрюшной полости, образовывая в ней гной, который при кашле распространялся по всему организму через дыры в сосудах. Спустя год болезни коститом внутренние органы разъедались, становились похожи на решето, а лёгкие едва могли нормально качать воздух, в них помимо разрывов альвеол образовывались некие похожие на тромбы соединения, закупоривающие отток углекислого газа, из-за чего тот скапливался и разрывал лёгкие изнутри. Антон таких подробностей знать не хотел, но ничего не мог поделать с Диминым энтузиазмом, к тому же рассказывал тот увлекательно.       Обычно человек, болеющий коститом, умирал через три года. Просто падал замертво в один из дней, когда гной скапливался в сердце, затрудняя его кровоток, или лёгкие теряли всякую возможность продолжать кислородный обмен.       На голову и рассудок костит тоже влиял. Во-первых, близость смерти многим людям сносила тормоза, потому что с общим уровнем здоровья, если у пациента были дополнительные заболевания, взять хотя бы ожирение, пороки сердца или проблемы с пищеварительной системой, максимальный срок жизни в три года сокращался до полутора лет. Во-вторых, само понимание, что организм медленно, но верно разлагается с каждым днём, а лёгкие рвутся на части — сон крепким не делало, а, наоборот, пошатывало нервную систему. Помимо этого возникали тревоги за близких. Им приходилось видеть страдание члена семьи, а родителям переживать из-за будущего своих детей. Лекарство против костита уже было разработано. Это болезнь преимущественно северная, так что занимались разработкой лечения именно врачи Северного города. Болезнь имела магическое происхождение, магия в теле давала сбой, вечный холод истощал организм, давая патологии шанс на развитие. Среди людей, профессионально занимающихся магией, ходило мнение, что «костит — болезнь слабого человека», у которого запас внутренних сил был ниже нормы, но врачи подобное не подтверждали, хотя, стоит отдать должное, и не отрицали.       Мать Антона была слабой женщиной. С тех самых пор, как он её помнит, она очень много эмоционировала, сложно переживала уход отца, смерть своих родителей, любое приставание к сыну в детском садике, во дворе или школе. Она, как ненормальная, выскакивала, если кто-то поднимал на него голос, толкал или отбирал игрушки, из-за чего с Антоном особо не хотели водиться. Но всё равно она поддерживала, обнимала, ласкала, была рядом всё то время, когда другие от него отворачивались. Это поменялось только в школе, когда ей стало слишком сложно тянуть всё одной и в её жизни появился ещё один человек, отчим Антона. Тогда она заметно отдалилась от него, пропала в работе, в новой любви, даже планировала нового ребёнка, из-за чего Антон ревновал. Один раз, классе в пятом, он устроил ей истерику по этому поводу, они тогда разругались на неделю, не разговаривали друг с другом, саботировали любой способ отчима их помирить, но в итоге сдались, обнялись со слезами на глазах, закопав топор войны. С тех пор разговор о ребёнке больше не поднимался, но Антону всё равно не хватало её внимания.       К тому же у них обнаружились разные интересы. У Лии желание больше склонялось к практическому причинению другим здоровья, то есть её тяготило что-то из медицинской сферы, притом в своей заботе она была безжалостной, и ей больше шло имя сестры милосердия, чем медсестры или акушерки. Антон же с мультиков и редких игр во дворе полюбил магию, поэтому одно время планировал стать городским стражем, — профессия это опасная, мама ему тогда все уши прожужжала, идею он такую забросил, но вот к самой магии не остыл. Она единственная хорошо у него получалась, в ней он мог раствориться на уроках, так же, как потом в музыке. Так их пути разошлись насовсем.       А потом у Лии случился костит, и они не то, что стали общаться преимущественно нейтрально, а натурально рассорились. Антон переходил в подростковый возраст, часто сбегал из дома погулять без разрешения, возвращался поздно, повадился курить и, решив испытать себя и свою ориентацию, одно время гулял по клубам, где не только напивался, но и пытался в отношения, да один раз удачно, хоть и не совсем приятно, соблазнился на одного парня, что привело не только к потере девственности, но и новому витку ссоры с родителями.       — Я ведь не общался с твоей матерью, не могу точно сказать, повлияла ли болезнь, на её мозг. Обычно гной не попадает в голову, он скапливается по больше части в центре тела, то есть страдают лёгкие, сердце и пищеварительная система. А все расстройства психического характера образовываются из-за переживания самого больного. Обычная психосоматика, особенно развитая у ипохондриальных людей.       Они проговорили полтора часа, даже чуть больше, но результаты его анализов всё ещё не были готовы, так что Антон решил пойти к матери, а после вернуться за нужными таблетками.       Виконда он завёл домой, чтобы не напрягать ни родителей, ни его самого. Ходить одному стало странно и очень одиноко. Будь на то воля Антона, он брал бы эту животину на каждый урок, постоянно гулял бы с ним, мыл, сушил, вычёсывал, играл, тренировался и спал в обнимку, настолько успел к нему привязаться.       Возле подъезда он постоял несколько минут в нерешительности. Закурил честно украденные у Арсения сигареты, всего одну, но максимально смаковал её вкус, неторопливо выдыхая в морозный воздух бело-серый дым. Погода стала возвращаться в тёплые для зимы пределы. За стеной днём она держалась около пятидесяти градусов, а внутри купола поднималась до целых двадцати одного, стабильно держась на этой цифре до самого вечера. По сравнению с внешним холодом, эта температура воспринималась тёплой, так что Антон ходил в обычной зимней куртке, не используя дополнительно никаких чар. Ему было даже душно, а в груди жарковато, так что под куртку он толком ничего не надевал, лёгкую рубашку или футболку, а саму куртку не застёгивал. Из-за того, что он не использовал шарф и шапку, у него была открытая красная шея и растрёпанные светло-русые волосы, прохожие смотрели в его сторону скептично, но не более того. Сам себе он напоминал Арсения, ненавидящего городскую «жару».       Докурив, он медленно стал подниматься к квартире, а перед самой дверью замер в очередной нерешительности. Мысли о Светлане Витальевне и Сергее Вениаминовиче заставили его всё же положить ладонь на ручку и войти внутрь.       В квартире было душно, в воздухе под потолком простирался густой пар, и пахло в ней тушёными овощами: морковью, кабачками, томатами и картошкой. Среди специй Антон различил ещё несколько трав, чеснок и лавровый лист.       — Андрюш, ты? Что так рано? — крикнула Лия из кухни подхриповатым голосом.       Антон начисто вытер ноги о ковёр и наложил заклинание чистоты на подошву ботинок. Нарушать чужой порядок или снимать обувь ему не хотелось. Ничего не ответив, он тихо подошёл к арке, ведущей на кухню и оттуда посмотрел на стоявшую у плиты мать.       Она была высока, худа, в длинном до щиколоток платье бело-синего цвета. Её сухие волосы топорщились во все стороны, связываясь в непонятный комок на голове, статично держащийся почти у самой макушки. Вытянутые пальцы продолжали жилистые побелевшие с жёлтыми пятнами предплечья, оголённые из-за коротких рукавов её платья. Антон засмотрелся на неё, вспомнив времена, когда она была в два раза шире и счастливее, чем теперь. От её движений не исходило былой лёгкости, а каждый её взмах лопаткой сопровождался обречённостью работающей на раздаче еды в тюрьме пожилой женщины, хотя её возраст ещё даже не праздновал юбилей прожитой половины столетия.       Лия положила лопатку на край сковородки, вытерла руки друг о друга и развернулась, намереваясь проверить прихожую. Антон успел увидеть на её лице непроницаемое спокойствие, которое разом разрушилось, стоило им пересечься взглядами.       — Привет, мам, — тихо сказал он.       Она стояла в смятении секунды две, потом вскинула к потолку обе руки да воскликнула:       — О Боже, кто явился! А я знала, жить без меня не можешь. Соскучился по родной матери! Даже не справился не разу, как там моё здоровье. Сын называется! И явился, явился! Вы поглядите! Ирод, сколько мать родную мучил? Нет, чтобы сразу лекарство дать, раз можешь, а ты всё мучал и мучал, доводил меня до крайности, до нервного срыва! Доводил! Ну признайся ты, дьявол, доводил мать родную!       Морщины облупили её лицо и страшно двигались при каждом восклицании и округлении губ, чтобы произнести какую-нибудь гласную букву, а брови скакали то вверх, то вниз, едва поспевая за речью. Она опустила наконец руки, упёрла их в бока и укоризненно опустила к плечу голову.       — Ну что молчишь, негодник? Есть-то собираешься? На тебя тоже хватит. Хвала небесная, явился! Вы посмотрите на него! Возраст-то какой, а уже живёт сам по себе, как кот какой-нибудь! Один себе на уме.       Антон нахмурился, не понимая, знает ли его мать о том, что он, и правда, стал котом, но спросить об этом не успел: открылась дверь, и в квартиру вошло чёрное пальто с горкой в виде шапки и белым пакетом в руках. Сквозь слои одежды едва разглядывался отчим.       — Андрей! Ну что ты так долго! Мне нужен маргарин!       — Я не брал его. Ты не говорила. У нас гости?       — Да как не говорила?! Как не говорила?!       Голос Андрея звучал приглушённо, будто терялся за серым шарфом. Он неспешно скинул с себя ботинки, толком не наклоняясь вперёд, и прошёл на кухню, миновав Антона без единого соприкосновения, несмотря на маленький проём арки.       — Так не говорила, — сказал он. — Речь шла только про сливочное масло. Я его купил.       — А маргарин! А как же маргарин?! — скрежетал Лиин голос у него за спиной.       — А вот без маргарина теперь! Раньше надо было. Вон, масло используй. Одно и то же.       — Мне нужен маргарин!       — Заткнись ты бога ради!       Антон стоял, не чувствуя себя причастным не то, что к этой сценке, к этому быту, но и в целом к этой квартире и этим людям. Ему они казались чужими, сюрреалистичными, их разговоры бестолковыми, претензии надуманные, а отношение к нему — холодным, что ранило больнее всего.       Андрей привычно расхаживает по кухне, щёлкает лапкой чайника, делает себе травяной чай с двумя чайными ложками мёда. Лия всё продолжает на него кричать, даже хватается за тряпку и бьёт его по спине, а он игнорирует это, будто ничего не замечает, продолжает невозмутимо заниматься своим напитком.       — Иди за маргарином, — сдавшись, она переключила своё внимание на Антона.       — Я тебе курьер или кто? — без энтузиазма спросил он, устало глядя куда-то мимо матери. — К тому же у меня денег нет.       — Так ты за деньгами! И как же ты всё это время жил-то без нас?       — Остынь, Ли, я ж говорил, — подаёт вдруг голос Андрей. Он сделал себе чай и уселся за стол, взял печенье, да продолжил, глядя то себе на руку, то в кружку, то на оставленный им пакет с покупками на противоположном стуле. — Он теперь не из человечьих, у него лапы, усы, хвост. Кошка теперь. Девочка, но с волком живёт. Все новости про это говорили, а ты, старая, и не смотрела.       — Да бред это всё сивой кобылы! Как можно стать этим зверем? — с отвращением проговорила Лия, обращаясь к Андрею, а не к Антону. — Кто в здравом уме согласится превращаться в это дышащее первобытными инстинктами грубое создание? Они своих собственных детей убивают без стыда и совести! У них мозгов нет, одна магия на уме! Я сына не для того растила, чтобы он в оборотни заделался. Это обратный ход эволюции!       — Оборотни сильнее, — лукаво заметил Андрей.       — Оборотни тупее! И жесточе! Выйти нельзя было не так давно, всех на уши поставили! Войны свои глупые в город перенесли! Одной магией сыт не будешь, иначе бы тут уже все были кошками да лисами.       — И волками.       — Эти вообще странные, — махнула рукой Лия. — У них порядки дикие, а ещё они за стеной что-то делают! В такую-то погоду! И так холодина на улице, а они туда шуруют. Говорю ж, совсем мозгов не имеют.       Антон вздохнул, намереваясь уже уходить, но этот вздох напомнил матери о его присутствии, она резко подняла на него голову, прищурилась и спросила:       — Или правду говорят?       — Да Чёрный он. Чёрный, — подтвердил Андрей, оценивающе его оглядывая. — Говорят живёт у главного самого их.       — Фу, ну что за мерзость! Ты не бросил своих глупых замашек на мальчиков засматриваться? И кто ты? Важный? Где работаешь? Или ты ещё учишься? И что там с тобой делают?       — Да известно что, — пожал плечами Андрей.       — Что? — уставилась на него Лия с выпученными глазами. — Что известно? К чему совратился? Не доглядела! Ах я ж недоглядела! Но то ладно, болезнь во мне цвела, а теперь-то как взяться-то да не испачкаться?       Антону грезилось много разных поворотов их встречи, он видел тот, где мать его просто выгоняет из дома, где она такая же буйная и невменяемая бросается на него, обзывает, но теперь творилось нечто им непредвиденное. Он видел какое-то экзотичное безразличие, словно о нём вообще не задумывались, пока он пропадал где-то год, а стоило ему вернуться, так сразу пошли планы про его правильное воспитание.       Самое главное, что он даже не начинал разговор, а за всё время нахождения на кухне ему удалось вставить всего пару слов, а остальное всё решалось, делалось и говорилось без него. Он не думал, что стал настолько чужим этим людям и этому месту, но видимо так и случилось. Жизнь у Арсения на фоне родной семьи заиграла не просто радужными красками, но вся запереливалась подобно бриллиантам на солнце.       Заметив украшения, Лия подошла к нему и сжала его руку своей тонкой и сухой. Антону стало омерзительно от этого прикосновения, он одёрнул руку и поспешно убрал её в карман.       — Что вот ты там скрываешь? Весь в цацках, как девушка. Понятно, почему на тебя другой мужик напрыгнул. Закономерно. А ведь говорил, что это просто для уроков, для чар надо, а сам-то как ворона на себя всё дорогое и блестящее. Денег нет — говорит он. Ага, нет, вижу я, как их нет. Не выглядишь ты бедною вороной.       У Антона от неё заболела голова, он поморщился и пошёл к выходу, ни с кем даже не прощаясь. Ему бы хотелось объясниться, попробовать наладить отношения, восстановить связь, но этого хотелось раньше, не теперь после всего увиденного и услышанного.       Крайне неспешно он побрёл в сторону Димы, у того просидел минут двадцать, помогал с документами, отмалчиваясь от причины своего серого лица и отсутствия настроения. Как только результаты появились, Дима изучил их, потратил на это минут пятнадцать, потому что делал всё вдумчиво, как он пояснял, сразу выдал из своего сейфа в кабинете блистер с таблетками, их там было пять, рассказал, как следует их принимать и посоветовал выпить одну прямо при нём.       — Их бы как-то под витаминки переделать.       — Боишься, что Арсений заметит? Они на вид обычные, как все другие таблетки, так что можно сказать, что эти от головы, если вдруг заметит. Просто пересыпь их в маленький контейнер, а саму упаковку выкинь. Номер у тебя мой есть, пиши, если понадобятся новые или возникнут проблемы со здоровьем.       Антон тепло распрощался с Димой и скорее пошёл домой, желая остаться наедине со своими мыслями, но с незримой поддержкой Виконда.