Лёд треснул. Залаяла собака

      Дни идут серо и однообразно. Зимний холод колебался в рамках, предсказанных синоптиками. Арсений много времени проводил в стае за стеной, держался среди своих состайников, совсем перестав посещать городские мероприятия. Он немного охладел к нападениям, всё чаще выжидал, боясь рисковать жизнями стаи. Он давал им отдых, хвалил и поддерживал, не перегибая палку, за что его стали ещё больше уважать.       Антон мониторил это всё в социальных сетях. Если раньше, когда смена власти в стае только случилась, возникало очень много скептиков, что среди состайников, что среди других людей и оборотней, то теперь его считали полноправным вожаком абсолютно все. Это не отменяло возможность поносить его политику, но зато комментарии по типу: «самозванец» полностью исчезли из ленты.       Волки будто не хотели его обидеть, высказывались мягко или не делали этого вовсе, а мнение всех остальных Арсений никогда не слушал, будучи полностью преданным только волчьим. Внешняя политика у него шла плохо и держалась исключительно на угрозах. Антон бы попробовал уйти в дипломатию, тем более ему теперь был открыт доступ к разного рода собраниям, но на него напала апатия. Тотальное нежелание что-либо делать завладело его разумом и телом.       Виконд обычно дрых где-то рядом, если он был дома. На уроках Антон либо втуплял в одну точку, либо слушал музыку, либо бесцельно листал ленту, не заботясь о её содержимом. Своё состояние он объяснял с трудом, думал, что это начало беременности или любой другой болезни. Потом, решив углубиться в себя, чтобы разорвать этот порочный круг, загнался ещё больше. Пришёл к осознанию, что он устал.       Приближался девятнадцатый год его жизни, он нигде не воевал, жил в тепле, в хорошей квартире со всем современным комфортом, не голодал, но отчего-то успел устать жить.       Он в очередной раз давал себе слово перестать стагнировать, с трудом поднимался на кровати, заставлял идти себя в душ, школу, на прогулку с Викондом, а потом дома ругался сам на себя за безделье, но вновь ничего не мог поделать. Не появлялось нужного настроения. Сыпать обвинениями в зеркало было куда легче, менее ресурсозатратно, чем продолжать изучать что-то, вникать в новое, развивать старое, заводить знакомых, учиться ладить с другими, делать прорывные или не совсем, но хотя бы полезные вещи.       Например, ему никогда не нравилось всё, связанное с бытом, но, переехав к Арсению, он временами всё же занимался уборкой, мытьём посуды, стиркой. Только раньше в этом плескалось больше энтузиазма, ведь он пытался сделать приятно своими действиями любимому человеку, а теперь, чувствуя себя заложником этой квартиры, ему хотелось её скорее разгромить, чем он не стал заниматься, не найдя для этого достаточных сил.       В школе дела вновь пошли вниз, учителя стали приставать, напоминали ему, как недавно он брался за голову, просили повторить, но Антон только огрызался и закрывался от них наушниками. Если раньше за такое поведение у него могли изъять до конца урока их или телефон, пригрозить звонком родителям или устроить очный разговор с директором, то теперь его не трогали вовсе. Не получилось издалека убедить относительно строгим голосом — и ладно, другие ученики есть, внимание они переводили на них, опасаясь лишним давлением устроить себе подлянку.       Его боялись. Его, чёрт возьми, боялись. Антон сперва даже не мог толком понять этого чувства, а потом до него всё же дошло, что и одноклассники, и все преподаватели входили в ужас от любого с ним взаимодействия, будто боялись быть им разгрызанными.       Оля призналась как-то раз, мол, да, испытывала такое, но увидела его уставшее лицо после больницы, погуляла с ним тогда и окончательно расслабилась. Несмотря на превращение, не окрасился он в её глазах большим и страшным зверем, поэтому она была смелее других, откровенно дулась на него, когда надо, дурачилась, могла шуточно избить или поцеловать в щёку, не опасаясь получить за это какую-либо отдачу. А вот Слава всё же отдалился. Они практически перестали пересекаться.       Никогда толком не входя в социум, сначала забираемый матерью из садика почти с самого прихода в него, осмеянный из-за её слишком большой любви, он даже в школе продолжал неловко общаться с окружающими, не зная толком как взаимодействовать правильно. А когда один раз в начальных классах он подрался с одноклассником, Лия моментально сорвалась в школу и такую истерику там устроила, что классная руководительница смотрела на него потом около года недовольно, будто он лично крыл её благим матом и испортил всю жизнь.       Когда начался переходный возраст, случился первый слом, возникли яркие ссоры, мать отдалилась от него и завела Андрея; он же обособился, закрывшись, не только от неё, но и от всех остальных окружающих. И если бы он не влюбился тогда, а потом не признался нелепо в своих чувствах на смех всех одноклассников, из-за чего его поддержала Оля и некоторые другие девчонки, он бы так и продолжал ходить без какого-либо общения, даже не узнав, что такое друг.       А Оля была другом. Антон это прекрасно понял, когда пережил с её помощью все свои взлёты и падения в жизни. Она за него радовалась, она ему сочувствовала. Всегда в школе была рядом, оберегала от других, но не забирала на себя одеяло, не лезла слишком глубоко. Антон вот тоже не знал о том, что творилось в её собственной жизни, как и она мало что настоящего знала о нём самом, но это не мешало им улыбаться с поддержкой, забавляться, гулять вместе и ругаться друг на друга. Они прекрасно знали, что это ненадолго, просто обоим нужно время остыть.       Больше таких друзей Антон не имел. Только она одна. Он мог бы назвать это любовью, но не той, возникающей из страсти, желания жить вместе, быть рядом, делить кровать и мысли на двоих, а любовью брата к сестре: семейной, тёплой и неопошленной.       И, когда на него напала апатия, Оля честно пыталась его растолкать, узнать подробности, советовала отвлечься, посмотреть сериалы или прочитать разные книжки, даже списки дала с их названиями. Музыку грустную скидывала, давала тетрадку списать на уроке. Терпела его нейтральное выражение лица весь день, до окончания уроков, а потом половину пути шла рядом. Просто рядом, молча.       — Почему ты не расскажешь?       Оля спросила это со свойственным ей капризным изменением голоса, но очень невинным. К её круглым очкам лип снег. Они закончили со школой, и гуляли теперь на молодёжной площадке. Он — медленно раскачивался на качелях. Она — стояла рядом с этой конструкцией, с боку от него, и очень заинтересованно смотрела своим раскрасневшимся личиком. Магию она держала плохо, поэтому одета была очень тепло, в бежевую шубку, с перчатками, плотно надетой на голову шапкой с бумбонами, из-под которой торчали редкие русые пряди. Антон, в отличие от неё, не был застёгнут, не носил ни перчаток, ни шапки, а довольно лёгкую, хоть и зимнюю куртку, полностью расстегнул. Сперва ему стало жарко, потом комфортно — от Арсения, видимо, заразился. Таким образом он заставлял себя тренировать пассивную магию, хоть и через согревающие чары. Его немного задевал тот факт, что мелкие детишки за стеной с пяти лет чуть ли не весь день могли сдерживать и более сильные температуры, а он даже городского мягкого климата боялся.       Так как прогулка совершалась уже после школы, Антон решил взять с собой Виконда, тот бегал вдалеке, знакомился с каждой проходящей собакой и очень часто прыгал в снег, отряхивался, опять прыгал, ловил падающие с неба на нос снежинки и опять нырял в белые холмы, разнося их по всей округе. На его морде читалось одно сплошное удовольствие, которое теплом отзывалось и в груди Антона. Арсений ещё час назад оповестил его о своём уходе за стену.       — Я не хочу, Каш. Понимаешь, есть такие вещи, которые только мои и ничьи больше.       — Но тебя же это гложет. Расскажешь — станет легче. Вот увидишь!       — Значит я не ищу лёгких путей. Не беспокойся так, я извожу себя на пустом месте.       — Если на пустом, то тогда прекращай! — легонько ударив его в плечо, сказала Оля. — А если не на пустом, то делись! Я ведь понятия не имею, как у тебя там. Волки всякие, стаи. Это всё такое дикое для меня, не понимаю, честно, как ты вообще в это влез. Но, наверное, это круто. Я вот почитала там статьи разные, по фандомам полазила, фильмы посмотрела. Оказывается, волчья стая считается, хоть и самой такой, нелюдимой, — они даже за стеной живут! Я в школе была, когда узнала. Как там жить вообще можно? Холодина какая, кошмар! — но вот, она всё равно считается самой крепкой. Там разные исследования проводили, сравнивали удовольствие от жизни, стремления, всё такое. И вышло, что волки самые сплочённые. Лисы, как грибочки. Они стайками, одна, вторая, третья. Барсы — каждый с другим, одним большим прайдом, но и каждый сам по себе. Для них быть в прайде это такая гордость, мол, я кот, знайте, я офигенный. А вот волчья стая — это прям стая, прям семья. Они порой собираются все вместе, арендуют для это площадки. На день рождения вожака, например! Они заступаются за своих, конфликты решают, там вот случай даже был полгода назад, я читала, не знаю, слышал ты или нет. Так вот, там в семье оборотней-волков альфа, ну, мужик, напился, в полицию попал. Его оттуда друзья забрали, а потом у семьи выяснили, что это не первый случай такой, что тот много пьёт, детей своих этим пугает, так на него всей стаей ополчились, к нему проверять постоянно приходили, смотрели, пил он или нет. Грозились детей забрать, от стаи отлучить, если бы он продолжил себя плохо вести, представляешь! Я не знаю только, правда это или нет…       — Правда, — со вздохом подтвердил Антон, посмотрев грустным взглядом на небо. — Я следил через социальные сети за тем случаем. Но там скорее альфы разбирались между собой. Поэтому не в моих правах было что-либо говорить. А Арс забил, сказал, что сами разберутся, не маленькие. У нас да, такие порядки.       — Ну это же хорошо!       — Что тебе состайники лезут в личную жизнь? — со смешком уточнил он. — Наверное, хорошо. Сплочает. Но, насколько я знаю, волки — народ слишком самодостаточный, так что драк во время всех этих «проверок» было немало. И я переживаю за психологическое здоровье детей, которые всё это видели. Волки очень привязаны к родственникам, а если им сказали, что их могут отлучить от отца, каким бы он ни был, им сложно это пережить. Это я уже запомнил. Брат за брата, зуб за зуб, один за всех и все за одного и так далее. И всё равно — это были пустые угрозы. Занимается отлучением от стаи вожак, а Арсу до этого дела не было, его даже в известность не ставили. Не понимаю, зачем этот случай вообще в СМИ попал. Рядовая ссора, когда кто-то оступился и остальные помогли ему встать на «правильный» путь.       — Блин, ты так это говоришь всё. Правда, привык к этому?       Антон долго ничего не отвечал, глядя перед собой пустым взглядом без всякой задумчивой улыбки на лице. Наоборот, он был словно выжат, и уголки губ смотрели скорее вниз, чем вверх.       — Кажется, я начинаю её понимать.       Оля вся просветлела, хлопнула в ладошки, подпрыгнула на месте и кинулась ему на шею обниматься. Антон перестал раскачиваться, уперев одну ногу в землю, и неловко ответил ей. Подобную радость он не ощущал, скорее безысходность, что его мозги день ото дня начинают работать по-другому и былые ценности видоизменяются на новые, хотя один на один он практически не общается ни с кем из стаи. Кроме Арсения, разумеется. Но и там общение было натянутое.       — Это же прекрасно, Антош! — сказала порывисто Оля, лучась солнечной улыбкой. — Значит ты в неё постепенно входишь. А я так за тебя боялась! Ты ведь был человеком, превратился в ирбиса и вступил в стаю к волкам. Ну мозги же сломаешь! Но, видимо, всё хорошо, да?       Антон с замедлением кивнул ей и попытался улыбнуться.       Они прогулялись ещё около получаса, потом разошлись каждый в свою сторону. Антон с Виком не спеша дошёл до самой стены, посмотрел сквозь окно на одного из дежурившего на посте человека. Он подумал, пропустят ли его наружу, в лес. Маловероятно, что Арсений давал ориентировку не выпускать его одного, — всё же на людях у них сохраняются превосходные, пусть и с заминками, отношения. Антон спокойно общается со всеми, в том числе и с Арсением, выглядит прилично, а не как жертва домашнего насилия, очень искренне радуется Виконду, суёт свой кошачий нос в дела стаи. То есть на внешний вид всё будто бы нормально. Да, они не могут не замечать иногда появляющейся натянутости или излишнего обособления Антона от других, но не придают этому большого значения, ведь каждый волк прекрасно знает, что в семье не без ссор и не без страстных примирений. К тому же разность видов. Так что подобных условий — не выпускать за стену — Арсений ставить не должен был. И не выпустить его одного могли лишь на основании закона (несовершеннолетним проход закрыт), который волки предпочитали исполнять сквозь пальцы. Именно на волчью сторону было проще всего пробраться из города — она тупо не охранялась. С их стороны в стене проделали несколько дыр, через которые внутрь города даже сквозило с улицы. Виновников не нашли, искали не особо усердно, возникшую проблему решать не то, что не стремились, а даже не планировали. Антон как-то раз, давно ещё, спросил у Арсения по поводу возможности нелегально пересечь стену, а тот ответил, что если найдутся такие смелые, то пусть идут. Но желающих было не особо много и они редко уходили далеко от стены. Боялись и погоды, и пересечения с Чёрными, которые, прикола ради, могли попугать их волком или вызвать на магическую дуэль, в которой имели сильное преимущество.       Так что способы сбежать — были.       «Блять, я ведь не думаю об этом серьёзно, да?», подумал вдруг Антон, резко развернувшись на сто восемьдесят. Виконд вопросительно проскулил, но тут же пошёл с ним рядом в направлении дома — эту дорогу он выучил наизусть, как только обжился в городе.       Меж тем мысль крепко засела Антону в голову. Он всё думал, как бы избавиться от всего, накрывшего его непроницаемым куполом. От обязанности рожать, вникать в дела стаи, от нахлынувшей депрессии, если это была она. И эта мысль неожиданно дала свет, мигнула надеждой, будто побег — реальный выход.       Разные мечты моментально обрушились на него. Например, Антон изображал себя неукротимым снежным ирбисом, который сможет выжить в условии холодов, будет добывать себе еду, убивая диких оленей, волков или других редких тварей, а потом, как чуть потеплеет, — или лучше сразу! , — рванёт в южную сторону, дойдёт до центрального города — начнёт там новую жизнь.       Или он уйдёт дальше в лес, найдёт там укромный уголок, в котором будет относительно тепло, и станет с тех пор жить в одиночестве, как и полагает коту. Главное — не замёрзнуть насмерть, но в целом всегда можно было вернуться обратно в Северный и скрываться. Не факт, что Арсений станет, скажем, через месяцок, искать его по всем углам с собаками. Скорее всего он остынет, объявит траур по погибшему и со спокойной душой возьмёт себе омегу из стаи, чтобы больше не наступать на грабли с человеческим существом.       Грудь недовольно кольнуло от последнего варианта. Антона очень уязвляла мысль, что Арсений его настолько не любит, чтобы… обрадоваться его побегу и смерти? Он ведь в стае, он его омега, значит нужно искать до конца и все дела. Но с другой стороны он себя осадил, ведь ему и нужно было, чтобы Арсений не организовал всякие там поиски. Шуму-то будет, если найдёт и приволочет домой!       В общем, фантазий было много, а конкретных планов — мало. Браслет на слежение работал и на большом расстоянии, и за стеной, хоть и похуже. Просто магия ослабевала, чем дальше от истока находилась. А источником в случае подобных чар значился наложивший их, то есть — Арсений. Это значило: чем ближе к нему — тем опаснее, чем дальше — тем безопаснее. Логично, но труднодостижимо.       Помимо браслета был ещё Виконд, который знал его запах наизусть, а с помощью магии мог бы унюхать даже то, что недавно занёс снег. И всё же сбегать нужно было именно зимой, потому что зимой творилась самая непредсказуемая погода, постоянно шёл снег, в котором ничего нельзя было различить, а ещё дикие звери в это время предпочитали либо держаться своих нор, либо впадать в спячку. Большая часть так вообще уходила в центральный широты.       Мысли очень хорошо разогнались и разгорячили заледеневшие нейроны в голове Антона. К дому он подходил уже с воодушевлённой улыбкой на губах. Обрадованный хорошим настроением хозяина Виконд тоже был счастлив, много махал скрученным хвостом и тёрся рядом, порой бодался. Дома непослушно стоял в ванне, едва дал себя домыть: сперва пил воду из шланга, потом, напившись, решил удрать, а смирившись с тем, что сейчас ему не дадут этого сделать, лёг мешочком, намереваясь поспать. Его ни капли не напрягала текущая на него вода, иногда он отфыркивался от неё и встряхивался, мотал мохнатой башкой, разбрызгивая капли во все стороны.       Антон едва успел досушить его, прежде чем полностью утонул в фантазиях о жизни, где его не гложут проблемы. Вокруг него в том воображаемом месте не было людей, следовательно и проблемам браться было неоткуда. Выражение: «чем больше узнаю людей, тем больше нравятся собаки» заиграло для него не просто новыми красками, а стало главным на этот день.       Но воровать Вика у Арсения он всё же не решился, полностью принимая, что это не его собака и такой выходкой он разозлит Арсения и разобьёт ему сердце. Да и сам Виконд будет тосковать по своему первому и главному, как он точно думает, хозяину. С кем он был с детства, к кому привык, кого всегда слушался и любил всем своим собачьим сердцем. Это он ещё не подумал о том, как будет тратить внутренние силы на согрев сразу двоих.       Наконец-то выйдя из апатии, Антон боялся потерять возникшую ясность мысли, а потому не дал себе времени на обдумывание. Быстро оделся в самое тёплое, оставил Виконду покушать, пошёл к нелегальному выходу из города, направление выбрал именно человеческое, граничащее с лисьим, чтобы подальше от всех возможностей встретиться с состайником и появилась возможность добраться до Центрального города.       Первое время шёл человеком. Старался не привлекать к себе лишнего внимания, хотя своей чёрной одеждой, — а другого верха он в целом уже не имел, — не мог не делать этого совсем. Нечёрные брюки и обычная куртка относили его скорее к людям.       Пройдя полпути, он превратился в ирбиса и побежал. Погода к тому времени стала резко портиться, ветер выл в морду, морозил нос и уши. В белом снегу его чёрно-белая шерсть особо не выделялась. Пестрела, конечно, но всё равно не походила на огромный чёрный ком, свойственный всем Чёрным.       На территории людей стояло много мелких домиков и сооружений, практически не было деревьев и кустов, одни сплошные белоснежные поля. У лис же с деревьями проблем не было, поэтому Антон решил свернуть к ним. Самих лис, как и людей, не наблюдалось.       Ветер завыл ещё утробнее, стал холоднее, из-за чего Антону пришлось повысить выделяемое тепло. Он к тому времени пробрался глубоко в лес. Чёрные высокие полуголые деревья выглядели очень неприветливо. То и дело встречались ямки, овраги или холмики; пробежал он и где-то три неглубокие пещеры.       Мысль, что происходящее — несерьёзно, просто дурь в голову ударила, он прогуляется туда-сюда и вернётся домой, его отпугивала и заставляла только пуще напрягать лапы, вертеть головой, защищаясь от снега, и, как мантру, повторять, «я сделаю, я убегу».       Ну неужели Арсений сможет найти его в чужом, занесённом снегом лесу? Как бы досконально он ни знал свой собственный, но в чужом он точно растеряется, и никакой браслет ему не поможет. Потеряется в трёх соснах. Тем более можно не просто сбежать, а, переждав непогодицу, выкопать себе норку, какую любят делать лисы, и переспать там до восстановления сил. Снежные стенки помогут сохранить тепло, а белое окружение не выдаст его точного местонахождения.       Да и зачем Арсению его преследовать? Подумает, что перебесится и вернётся, потому что околеет. И всё. Ему бы прийти домой, лечь спать, помывшись и перекусив, а утром он уже сможет устроить недовольную сценку из-за неудачной прогулки. Он ведь не воспринимал Антона серьёзно, никогда не воспринимал ни сильным, ни умным, ни просто равным себе. То щенок, то барсик, даже волчонком — ласковое обращение в стае к своей паре, — толком не называл, только во время прежнего секса, когда он ещё был уверен в том, что превратит его в своего сородича.       Так что Антон был уверен или очень сильно надеялся, что Арсений не захочет искать его на чужой территории. Побережёт силы и нервы. Помимо этого он верил в собственные способности. И даже спустя два часа, когда погода совершенно испортилось, а небо окрасилось в тёмный цвет, он всё ещё продолжал в это верить.       Только вот устал. Лапы с трудом перешагивали через снег, сопротивляясь сильному порыву ветра, как раз из той стороны, в которую Антон продолжал упорно идти. Магия начала давать сбои, он замерзал, потому что выдыхалась его физическая оболочка. Магия всецело уходила на её поддержание. Но, несмотря на это, суставы тряслись в том числе и от холода.       Настоящая суровая зима проглядывалась сквозь чащу леса. Деревья гнулись, хрустели, ветки ломались под тяжестью снега и силой ветра, падали вниз, почти сразу исчезая под белой скатертью. Небо постепенно окрашивалось в яркий цвет.       А ночью белое небо значило только одно — Белую бурю.       Нужно было искать убежище. Копать заледеневший снег Антон не стал, только попытался, как лапы пронзила боль от остроты, твёрдости и холода снега, поэтому он свернул от основного потока ветра, скрываясь в овраге. Медленно продолжал идти, стараясь восстановить дыхание и правильно выставить пассивную магию, но ему сложно давалось контролировать её. То он тратил на тепло слишком мало, то слишком много, из-за чего попеременно мёрз и перегревался, лишаясь сил.       Среди голых высоких стволов он различил небольшую скалу. В тот же момент периферийным зрением увидел белый блеск в небе и услышал шорох и рычание с правой стороны.       Подпрыгнул, стал пятиться назад, но две пары тёмных глаз на белой шерсти не отрывали от него своего злого взгляда. Белые волки, такие же большие, как и оборотни-волки в своём втором воплощении. Позади раздался гром. Волки развернули в его сторону уши, поджали и вновь прямо выставили их, продолжив медленно подбираться к загоняющему себя в угол Антону.       Он предполагал, что сможет одолеть двух врагов, но не представлял, как после этого справится с холодом и где переживёт Белую молнию, если та решит ударить в этой области. А, судя по звуку и виду в небе, гуляла молния неподалёку, на территории лис и даже не на другой её стороне.       Решив не тратить силы на волков, Антон побежал в противоположную от них сторону. Спустя пять минут опять раздался гром, но из-за густоты деревьев и белого на них снега он не увидел самой молнии, то есть не смог различить, стала ли она к нему ближе или дальше. Если молния будет хотя бы в пределах пятисот метров, можно начинать молиться всему сущему на банальное выживание. У неё был масштабный радиус поражения, и любое её прикосновение моментально останавливало сердце. Учёные заявляли, что температура в молнии достигала минус 10 умноженное на 10 в 12 степени. Не самих концов, а её основного корня. Отростки могли быть теплее, но всё равно это значение было настолько велико, что ни одно живое существо не могло пережить её попадания в себя. А если она ударит в ближайших десяти метрах, можно за секунду превратиться в статую изо льда, но выжить и растопиться остатками магии. История знала подобные случаи, однако те люди в большинстве своём теряли всякую возможность заниматься магией или у них случались психические отклонения, в результате чего они всё равно умирали. Только долго и мучительно.       Антон не был уверен, что у него хватит скорости реакции и банального умения защититься от любого, даже самого крохотного, заряда молнии. Потому она была для него проблемой номер один. Не холод, не волки, а именно молния. Он споткнулся о корень выкорченного ветром деревца. Поднимаясь, оглянулся. Волки были далеко, но всё ещё внимательно следили за ним. Возможно, рядом была их пещера, поэтому они разозлились на него и решили прогнать, невзирая на опасную погоду.       Как бы плохо Антону в тот момент ни было, он всё равно надеялся на лучшее. Собирал остатки своих сил, очищал от глупой паники голову, упрямо шёл в параллельную от Северного сторону. Шум от бушующего ветра, грозы и страха оглушал его. Сквозь него он даже не заметил, как к нему на дикой скорости неслась чёрная туша. Он увидел волка только краем глаза. На секунду завис, испугавшись, не поверив, а потом рванул, всё ещё на что-то надеясь.       Нет, он в тот момент был готов жизнь отдать, но не возвращаться домой. Гордость не позволяла. Человечья, кошачья или волчья, без разницы, но не позволяла. Раз взялся за дело, он грозился его исполнить, что бы ему этого не стоило.       Арсений загнал его в тупик из резко возвышающегося, подобно скале, холма с одной стороны, открытой местности, на которой вообще нельзя было находиться во время Белой бури, со второй и переломанными деревьями с третьей. И превратился в человека, полностью чёрного, настолько, что даже глаза слепило — он чёрной кляксой появился на идеально белом фоне. И земля, покрытая десяти метровым слоем снега, и белое небо за его спиной и серые деревья, одетые в белые одёжки, отторгали его, как отторгал и Антон, всячески вертя морду, закрывая глаза и пятясь.       — Что ты делаешь? — кричал сквозь ветер Арсений. — Пошли домой, пока не поздно. Ты вообще смотрел прогноз погоды?! Пойдём…       Антон тоже превратился в человека, соглашаясь на диалог, но не уступая ему. Он хотел выговориться. Сейчас, когда обстоятельства прижали его к возможности скоро и быстро умереть, на бушующем по всему телу адреналине ему захотелось лишь этого — высказаться.       Ветер выл прямо в уши своим самым грозным ледяным рёвом, проглатывая часть слов.       — Не смотрел! Мне похуй, Арс! Я не вернусь с тобой домой!       — Барсик, ты совершаешь сейчас лютую хуйню, — сказал, как умалишённому, Арсений, подходя ближе к нему и руками показывая жест «успокойся» — он то поднимал ладони, то синхронно опускал их вниз.       — И ладно. И ладно! Уйди, возвращайся домой!       — Только с тобой, — серьёзно ответил Арсений. — В тебя уже молния попала или что? Мозги отморозил? Оглянись, ты умрёшь, если…       — Да мне похуй уже, Арс! Ну умру и умру, ну кому я здесь нужен! — взвыл Антон, едва сдерживая слёзы. Они в тот момент не только показали бы его слабость, но и подвергли бы лицо лишнему холоду — непростительная ошибка в сложившихся обстоятельствах.       — Барсик, ты вообще о чём? Что за истерика у тебя? Пойдём домой.       — Сколько раз мне ещё нужно повторить тебе «нет»?! Ты услышишь его хоть раз? Хоть один, — он шмыгнул носом, — грёбаный раз, Арс.       — Если тебе так неприятно, что я к тебе пристаю, хорошо, я не буду, — проговорил Арсений, подходя ещё ближе. Его голос имел магическую силу убеждения, он не давил, а успокаивал, хотя Антон прекрасно знал, как тот мог жалить и резать своим холодным оттенком. Поэтому не верил, не хотел верить. Он помотал головой и сделал от него шаг в сторону. Потом ещё один и ещё, по голень утопая в снегу.       — Уйди. Оставь меня, иди домой! Я хотел сбежать от тебя, почему ты и здесь меня достал? Ты моё проклятье или что?! Мне от тебя уже никогда не избавиться, да?! — вопил он, не сдерживаясь. Он чувствовал только жар от эмоций и боль в груди, совсем не замечая творящегося вокруг хаоса.       — Антон, давай спокойно поговорим. Дома, в тепле и безопасности, — с расстановкой проговорил Арсений, вновь подбираясь к нему ближе.       Антон замотал головой и бросил с лёгкой руки в него заклинание. Слабое царапающее заклинание, на которое был способен, абсолютно выжатый и физически, и магически, и теперь эмоционально. Арсений скорее удивился, чем испугался. Он машинально, будто не потратив сил, отбил его и продолжил подходить.       — Антон… — отбил ещё одно заклинание. — Это всё… — отбил. — не нужно делать, — со вздохом отбил ещё одно, совсем уж слабое. — Барсик, ты ослаб. Если продолжишь в таком темпе, умрёшь от холода раньше, чем сюда доберётся молния.       — И ладно. Просто оставь меня.       — Пойдём домой, — всё так же чарующе успокаивающе попросил Арсений.       Антон замотал головой, попытался обернуться, чтобы прыгнуть в сторону и, превратившись в ирбиса, начать убегать, но не успел.       По телу прошла волна слабости, а на голову опустилось что-то тяжёлое, оно сдавило виски, наложило на глаза черноту, отключило мозги. Он безвольно стал падать на снег, но не успел. Арсений вовремя подхватил его и, став волком, потащил на себе домой.