Лёд треснул. Залаяла собака

      Всё время до первого тура Антон усердно готовился, пропадал в сухих учебных текстах, практиковался в постепенно теплеющем лесу вместе с Арсением, а пару раз взял разрешение на одиночную практику. Волнение из-за турнира дёргало его за уши. Никогда раньше он не участвовал в нём, потому что это могли делать только лица от девятнадцати лет, но вот теперь он подходил под все параметры, по-прежнему считался в своём классе лучшим, выделялся среди параллелей, к тому же имел определённое преимущество благодаря своему виду, то есть к участию его располагало буквально всё, но некий страх проиграть в первом же туре настолько щекотал его нервы, что подарил нарушенный сон.       Он боялся не столько опозориться, сколько показать с невыгодной стороны Арсения, их волчью стаю, но и, конечно, потерять свой в ней статус. Пока Антон нигде не участвовал, он был для других тёмной лошадкой, изредка мелькающей в социальных сетях, на Северных каналах по новостям или виденной моментами вживую.       Турнир — был очередным этапом вхождения, ровно как и обращение до этого. Но если в обращении от него ничего не требовалось, это был физиологический процесс, воспроизводимый магическим началом, то в подобных соревнованиях всё зависело только от подготовки самого участника. То есть, облажавшись, Антон заочно клеймил всех своих близких и себя в том числе. Этого он боялся больше всего.       Как-то вечером, за день перед днём его рождения, Арсений заметил его плохой сон, ухудшившейся аппетит, начавшийся тремор в руках перед воспроизведением очередного заклинания, обратил внимание на внешнюю загруженность лица: немного сведённые натруженные брови, смотрящие расфокусировано глаза, напряжённые губы; ко всему этому он прибавил рассеянное внимание.       — Накручиваешь себя почём зря, барсик. Я же вижу. Ты так волнуешься о скором празднике или о соревнованиях? Если вдруг передумал отмечать у родителей, так и скажи. Я, хоть уже дал слово, могу объясниться перед ними твоим плохим самочувствием.       — Но ты же не любишь врать, а я не болею.       — По-моему твоё состояние эквивалентно плохому самочувствию, мне не придётся лгать. Так дело всё же во встречи с родителями?       — Совсем нет. Её я жду с приятным волнением. В прошлый раз в башне я чувствовал удивительный уют, которого не ощущал никогда и нигде больше. К тому же твои родители и Маша — прекрасные люди, хотелось бы ещё с ними пообщаться. Как раз отдохну от твоей компании.       — А то ты устал, барсик. Ладно, в любом случае твои слова меня радуют. В башне ты тоже показался всем хорошим. Не удивлён, ты и есть такой. Слишком сострадательный, с открытым к чужим сердцем, мягкий да неконфликтный.       — Брось, с тобой у нас одни ссоры, к тому же откуда ты нашёл сострадательность и открытость?       — Твоё желание поладить со всеми это выдаёт. Я тебя не знакомил толком ни с Димой, ни с Серёжей, ни с Машей, а они в тебе уже сердца не чают. Я натурально убеждён, что без искреннего влечения к людям, к их тяжбам, радостям и так далее — подобного нельзя добиться. Ты располагаешь людей к себе. Очень уж милый, барсик.       — В школе с тобой бы поспорили.       — Ох, ты попал в плохой коллектив, не более. Да и к тому же не думаю, что сейчас у тебя есть с этим проблемы. Но, учитывая твои напряжённые отношения с матерью, как я понял, с самого детства, я удивлён, как ты стал таким.       — Наверное, меня просто привлекают другие люди, другие судьбы и так далее. К чему этот разговор? Я не хочу открывать сейчас тебе своё сердце. И вообще говорить о себе.       Арсений по-доброму усмехнулся, погладил пришедшего к ним Виконда по голове и продолжил свой расспрос.       — Я и не хотел говорить о тебе в том ключе. Мне хватает с достатком того, что я знаю. Просто к слову пришлось. Я спрашивал, из-за чего ты такой взволнованный в последние дни? Даже не обращаешь, как я с тобой флиртую. Это ли не причина серьёзно о тебе волноваться, барсик?       — Ты пытаешься одновременно и волноваться обо мне и подшучивать? Арс, ты невыносим.       — Не закрывайся. Мы же хорошо говорили. Ладно, как я понимаю, раз не башня тебя волнует, то турнир. Из-за чего же? Боишься проиграть? Так знай, ты проиграешь по-любому. Не удивляйся так, барсик. Отборочный школьный этап ты выиграешь. Должен. Я на это, по крайней мере, надеюсь. Но вот уже на областном могут начаться проблемы. Ты не из школы, в которой уклон идёт на магию. Довольно много времени ты бездельничал. Сейчас, за месяц, даже за три, четыре или двенадцать ты не сможешь догнать их уровень. В финале турнира, голову даю на отсечение барсам, встретятся изумруды. Эта школа просто номер один среди всех магических. Так что не строй иллюзий. Ты проиграешь. Но всё равно нужно попробовать, понять, каково это — сражаться с другими, проигрывать в том числе. Я ведь тоже в своей жизни не раз проигрывал. Главное не загоняйся из-за поражения очень глубоко. До профессионального мага тебе ещё очень долго нужно тренироваться. Твоя затея победить меня — вообще забег на длинную дистанцию. Думаю, не менее пяти лет потратишь на это, если будешь усердно изучать магию. Всё же, я лучший изумруд своего выпуска и брал два года из трёх на этом турнире. Брал золото, если что. То есть первое место. И мои умения с тех пор явно возросли, а не ухудшились.       — Ты меня попытался сейчас ободрить или всё же расстроить?       — Ободрить, конечно. А что? Не получилось? Неужели так тебе плохо со мной? Ну прекрати, барсик. Я ведь люблю тебя, что тебе ещё нужно?       Антон, откинув голову, протяжно выдохнулся, нарочно сдерживая усмешку, из-за чего она стала ещё более яркой и длительной.       — Наверное, поверить тебе? — спросил он иронично. — Арс, не пытайся заливать мне про высокие чувства. Ты раньше этого никогда не делал, вот и не делай дальше. Я, кажется, ясно дал понять, что наши с тобой отношения меня не устраивают, но ты не хочешь отпускать меня от себя. Я у тебя, по сути, в заложниках.       — Не преувеличивай. Ты ведь сам понимаешь, почему я так поступаю. Ты стал частью нашей стаи, моей омегой. Если вдруг ты уйдёшь, это поставит под вопрос и меня, и то, за что в целом одно время усиленно боролась стая. Я ведь не тиран, барсик. И нам с тобой нравилось. Давай просто вернём то время.       — И ты сделаешь меня волком? — съёрничал Антон, качнув головой. — Арс, я давно это понял и смирился. Мне… ладно, я не про то. Зачем мы вообще про это говорим? Ты сказал, что я не пройду турнир? Ладно.       — Я не хотел тебя принижать этим, только…       — Я понимаю, Арс. Не ребёнок. Я не обижаюсь на эти слова. Хотел сказать, что всё равно попробую выложиться, чтобы объективно оценить свои способности. Вдруг там не пять лет? — задорно улыбнулся он.       — Всё же надеюсь, ты передумаешь, — ласково ответил Арсений, после чего они закрыли этот разговор.       На следующее утро разбрелись по своим делам. У Антона было первое одиночное поручение от Арсения по поводу ссоры омеги с её прямым руководителем — человеком. Речь шла о каких-то придирках, возможно даже и приставаниях. Дело не должно было быть сложным, к тому же Арсений обещал быть неподалёку, присутствовать на судебном разбирательстве о драке между волком и лисом, сдуру слишком много выпивших на корпоративе и разнёсших выделенную им комнату. Суд начинался только в двенадцать, а они были на своих местах уже к десяти тридцати. Этот запас Арсений использовал, чтобы переговорить с адвокатом и сородичем, получше узнать дело и подстраховать Антона, если у того вдруг случится форс мажор с его ситуацией.       Погода была весенней, апрельской. Ветер едва дул, на нежно-голубом небе плыли белоснежные облака, из которых едва-едва падал снег, на лету превращаясь в тонкие дождевые капли. Они при падении гладили лица людей и незаметно путались в волосах. От скупости осадков все дороги были чистыми, без луж и грязевых скоплений. Люди любого возраста шли более расслабленно, нежели было зимой, у многих виднелись, хоть и слабые, но довольные улыбки на лицах, а дети так вообще не скрывали своей радости.       Подзадержавшись на улице, Антон вошёл в незнакомое высокое здание, с пола до крыши набитое разного толка людьми, зажатыми в рамках своего современного офиса, рабочего времени и посланных им случаем коллег. Сперва он прошёл пост охраны, затем поднялся лифтом на нужный ему седьмой этаж. Одиночество и незнакомость места, первое в своей жизни задание, касающееся стаи, действовало на него очень сильно. От нервов всё искажалось, и ему чудилось, будто каждое его действие вызывает насмешку или снисходительные взгляды у окружающих, хотя в действительности никому не было до него дела из-за собственных. Грузный молчаливый охранник, потребовавший паспорт, не поздоровался с ним ни кивком головы, ни словесно, только сделал кривую запись в тетрадке и с разрешением проходить вернул паспорт обратно.       В лифте ему выдохнуть тоже не получилось. Ехал он не один, а ещё с тремя женщинами и двумя мужчинами. Все их разговоры на время смолкли, поднимались все в неуютном молчании. Антон разволновался до подскачившего пульса, немного вспотел и в раз забыл все наставления Арсения, но усердно старался не показывать каких-либо волнений. Лицо от этого у него искажалось несвойственной ему серьёзностью, а голос в первый раз опустился ниже обычного, и здоровался он практически взрослым басом, а не своим родным тембром. Руки никому не протягивал, только кивнул, в омеге, — она представилась Олесей, — это вызвало лёгкую улыбку и ответный кивок, а её руководитель по привычке на человеческий манер попытался протянуть руку для рукопожатия, но быстро словился, убрал её и тоже запоздало слишком резко кивнул.       — Мне приятно с Вами познакомиться, — искренне сказал Антон Олесе, — можете рассказать, что произошло?       — Ох, я тоже рада, — горячо ответила Олеся, — но давай на «ты», умоляю! Этот официоз я готова терпеть только на работе, но не среди семьи. Ты такой приятный внешне, неужели ты теперь будешь с нами и о нас?       В речи Олеся не гнушалась чуть повышать голос, радостно эмоционировать всем лицом и практически не двигаться корпусом тела. Ростом она была невысокая, около ста шестидесяти или парой-тройкой сантиметров больше, но смотрела до того живо и твёрдо, что в миг приравнивала себя к любому, кто был её выше. Хотя возрастом она была уже среднего, её молоденькому овальному лицу не получалось выдать и тридцати лет. Антон мысленно сравнил её с Машей и нашёл определённое сходство в поведении. Вопросы её понял не сразу, но спустя полуминутное раздумье всё же ответил.       — Постараюсь, хотя сейчас большая часть дел остаётся за Арсом.       — Конечно, конечно! Ты ведь так ещё недавно с нами, так недавно, я тебя и не видела вживую ни разу! Как жалко, что в этом году мы не праздновали день рождения Арсения! Он пропускает уже третий год, хотя мне и всем моим семейным эта традиция крайне нравилась!       — Думаю, она может вернуться, но немного поменяться. Как бы сильно Арсений ни был привязан к стае, этот праздник он любит делить с самыми близкими.       — Ох, как я это понимаю, Антош! Это правильно, сначала в тесном кругу можно, а потом уже в кругу побольше. А твоё когда? Может, хотя бы на него соберёмся? За денёчек или после?       — В следующем году, возможно, но в этом уже поздно что-либо планировать, ведь оно завтра.       — Ох, какая радость и какое разочарование! — воскликнула Олеся, впервые за разговор не выдержав и всплеснув руками. Она приложила их ладонями друг к другу и прижала к груди, сердечно смотря на Антона, как на своего собственного сына. — Я тебе заранее пожелаю хорошо отметить и всего самого наилучшего!       Антон улыбнулся, у него не получилось противостоять настолько тёплому к нему отношению чужого человека, но всё равно он попытался вернуться к основной причине его здесь появления.       — Я желаю того же самого каждой омеге, поэтому не подскажешь, что же всё-таки у тебя случилось?       — Ах ну да, конечно! — в её голос вплёлся сарказм, она сощурилась и недовольно глянула в сторону притихшего начальника. — Всё просто, но замотало жутко! Видит во мне женщину, омегу, и лезет своими ручками и мыслями ко мне под хвост, но он же даже не волк, — на фоне руководитель робко вставил: «неправда», но спорить не стал, только ещё пару раз во время её речи бормотал это же самое слово, — а я, сколько бы не открывала своё сердце разным людям, не могу пустить к себе в кровать городского мужчину, если он не оборотень. Ты меня, наверное, не понимаешь, сам ведь был человеком, но пойми просто — можно раз с ними время провести, но вот волчат заводить, даже если и обратить, это совсем другой разговор. На это никаких сил не хватит! Он видит во мне женщину, а не волчицу, поэтому я ему и говорю строгое своё нет, а он всё пытается и пытается. Я не прошу на него давить, но просто, может, от чужого человека он уже поймёт, что не интересуют меня подобные отношения!       Побеседовав с ними ещё целых двадцать минут Антон пришёл к неутешительному выводу: между этими двумя уже были небольшие отношения, свершалась половая связь, о которой Олеся говорила без стеснения, а руководитель в тот момент предпочитал смотреть себе в ноги, но по уже озвученной причине она не хотела вступать с ним во что-то более значащее и крепкое, а он влюбился и во всю умолял её о превращении. Антону не пришлось говорить с Олесей наедине, чтобы узнать, как она точно относилась к этому мужчине, ведь в ней была свойственная многим оборотням прямолинейность. Она открыто высказала некоторые откровенности в их отношениях, утаила лишь некоторые детали, сказав об этом прямо, ведь считала это её собственным и их личным. Глубже Антон не лез, ему и поверхностного анализа хватило на схематичное представление сложившейся ситуации:       Руководитель Олеси был человек падкий на романтику, немного слабохарактерный, очень прилипчивый и любвеобильный. Ради эксперимента Олеся согласилась с ним сходить на свидание, провести ночь и даже не одну. Покладистый партнёр её устроил и умилил, но вместе с тем у неё возникло опасение, что ему нельзя доверить воспитание волчат и в целом, как человеческому существу, доверять. В тот момент она осеклась, на Антона посмотрела извиняюще, одними глазами давая понять, что не хотела задеть его этими словами.       Тогда Антон всё же решил немного разделить эту пару и поговорить с Олесей один на один.       — Я не спец в любовных делах, — начал он осторожно, — но, честно говоря, я вижу, как ты держишься за этого человека и с теплотой говоришь обо всём, что между вами было. Такое ощущение, что он будет хорошим отцом после обращения, если ты его, конечно, хорошо изучила, но если нет и уверена, что не потянешь, я всецело на твоей стороне и, если хочешь, немного запугаю его, чтобы он оставил свои попытки добиться тебя. Что скажешь?       — Что в дело ты входишь куда глубже, чем Арсений, но оно и понятно, ему в омежьих делах разбираться — дополнительная морока, а ты теперь наш и с нами, — шмыгая носом сказала Олеся, вытерла одинокую слезу из-под глаза, которая едва только вытекла, и договорила: — Я вот не знаю до конца. У меня сердце не на месте. Людям сложно вникнуть в стаю, а он и не особо хочет этого. Ему важно быть со мной, он не понимает, как для меня это важно. А у меня же двое пап, сестрёнка, тётя, дяди и так далее, я со всеми ними общаюсь, а он вот только меня одну и хочет. Без всего этого багажа, понимаешь? Вот и не знаю, стоит ли с ним дальше дело вести или нет.       — Я тут уже скорее как психолог, а не улаживатель конфликта.       — Не без этого, — со вздохом сказала Олеся. — Я не хотела тебя загружать. Пришёл бы Арсений, он бы коротко сказал ему не приставать, и всё, история бы закрылась, а раз пришёл ты, то видишь, как всё развернулось. Я, конечно, не хочу, чтобы кто-то за меня решал, но веришь-нет, запуталась совершенно.       — Всё же легче с тем, кто разделяет твои ценности, — сказал Антон взвешенно, в своей голове он полностью воспроизвёл сложившуюся ситуацию, как свою собственную. Параллелей было достаточно, так что он знал, о чём говорил. — Решать тебе, я не лезу. Но ему скажу, что либо пусть он нормально в стаю вступает, либо пусть не лезет. Если он отступит, то точно убедишься в том, что не нужно оно всё. И среди оборотней альф хватает, как мне кажется.       — Хватает-хватает. Это всё же правильно. Верно ты говоришь, так ему и передай. А я тогда работать пойду, а то языком всё чешу-чешу, а деньги ведь не за то платят.       Она поднялась с дивана, на котором они удобно устроились ещё в тот момент, как руководитель вышел из кабинета, и Антон рефлекторно поднялся за ней следом. Олеся в знак прощания крепко обняла его. Её ручки были слабее, чем у Маши, но всё равно из-за силы эмоций объятия получились довольно удушающими. После этого она с прямой осанкой и невозмутимо приподнятой расслабленной головой вышла.       Антон вернулся на диван. Он сильно задумался о прошедшем разговоре и о том, куда же отправил его Арсений. И верно ведь говорил, что не нужно было вникать в каждое дело, легче просто коротко очертить границы, взять зачинщиков на воображаемый карандаш, да забыть обо всём вплоть до рецидива, если тот посмеет возникнуть. Но Антон не хотел просто раскидать дела, ему было важнее познакомиться со стаей и до конца перенять их образ мысли, переживания, любимые вещи, характеры.       Когда в кабинет вернулся её руководитель, Антон молча кивнул ему напротив себя вдохнул поглубже, подумал, спросить ли его точку зрения, — альтернативную, — но пришёл к выводу, что разбираться во всей ситуации он не хотел, ему достаточно только мнения своего подопечного, потому он сразу поставил недолюбовника перед выбором, о котором недавно говорил Олесе. Сам по себе Антон не угрожал: в свои почти двадцать лет выглядел он по-забавному молодо, совсем не вызывая своим внешним видом страха. Поэтому говорил скорее как брат, даже не старший, а просто очень обеспокоенный, в силах которого сделать жизнь конкретного человека невыносимой. Отчасти такой манипулятивной интонации он успел научиться во время тех тестовых походов с Арсением на подобные разборки. На руководителя Олеси это произвело своё впечатление, он попытался сперва оправдаться, затем помотал головой, решительно отказался от идеи завоевания её сердца. Тогда Антон чётко запретил оказывать той знаки внимания, иначе он грозился поднять дело о харассменте.       Олесю он нашёл за одним из компьютеров, она абсолютно поглощённая в работу сидела, что-то печатала, изредка переводя взгляд с экрана на клавиатуру. Он коснулся её плеча, сказал про выбор руководителя, улыбнулся на ретивый фырк и последний раз попрощался с ней кивком головы, после чего покинул этот офис.       На улице ему задышалось легче. Волнение полностью отступило, развязав незримо повязанный на грудной клетке узел из переживаний. Тело, в особенности плечи, немного подрагивали, как после изнуряющего занятия спортом, а в груди, подобно тому же самому состоянию, грелась мысль об успешном завершении всего перенесённого.       На эмоциях он не просто отчитался перед Арсением, как они ранее условились, но и искренне пожелал ему удачи в суде. Домой пошёл плывущей походкой. По пути он наслаждался дыханием весны, её нежной палитрой цветов, дневными полупустыми улицами, в близком небе видел первый этап своего становления членом стаи, этой громадной, раскиданной по разным частям всего Северного и даже за него, семьи. За куполом небо было похожего с городским оттенка, только более глубокое и далёкое, облака на нём скапливались в плотные пушистые комки и неохотно выпускали из себя лениво падающие снежные хлопья.       Но этого всего за магией он не видел, только представлял и был абсолютно правым в своих представлениях.       Пришёл домой Антон в двенадцатом часу, к тому времени Арсений почти освободился и наказал собираться к отправлению в башню. Они решили добраться до неё уже сегодня, чтобы весь завтрашний день провести в ней, а ближе к вечеру вернуться обратно в город. Если бы не идущие на следующий день соревнования, они могли бы там задержаться, ведь оба ожидали тёплый приём.       Собирался Антон неторопливо. Принял душ, перекусил, поигрался с Викондом, а к выбору одежды приступил перед самым приходом Арсения. Как-то вызывающе или чересчур нарядно одеваться он не хотел, особое внимание уделил только кольцам. Одежду выбрал по итогу домашнюю: странную мохнатую толстовку розового оттенка и свои обычные штаны. Шальная мысль объявилась уже после того, как его увидел и вопросительно осмотрел с головы до ног Арсений.       Дело было как раз в толстовке. Антон вспомнил, что прибрал её к себе из гардероба Арсения, как только они начали жить вместе, а в последнее время перестал носить, игнорировал в своей жизни из-за её прошлого. Понимание этого и собственный бессознательный выбор завели Антона в тупик из неловкости и смущения, одним лишь острым взглядом он запретил Арсению это комментировать. Подумал переодеться, но пошёл на принцип.       Виконду их переглядки понравились, но он попросил лаем выдать внимание ещё и себе, а потом разомлел от сразу двух разных рук в одно время потянувшихся к его шерсти и соприкоснувшихся на ней. Антон одёрнул руку первым.       — Я готов к дороге, — сказал он хмуро.       — Что ты наденешь поверх?       — Ту короткую куртку и мантию. Думаешь, замёрзну?       — Это зависит только от тебя. Но… ммм, барсик, ты не досушил волосы, — Арсений приблизился к нему на шаг, потянул к волосам руку, чтобы их распушить и на ощупь проверить сухость корней, но Антон предугадал его намерение, сделал резкий шаг назад — рука схватила воздух и опала. — Простынешь ведь, даже шапка не поможет.       — Я хочу, чтобы они немного завились на холоде. Не трогай. Я не простыну от лёгкого холода, перед выходом за стену высушу.       — Не забудь, а то мокрые волосы могут перейти и в животное состояние, а на морозе быть мокрым равносильно обморожению.       Как только Антон съязвил, что знает это, и постарался уйти, Арсений продолжил разговор, своей нарочно мягкой интонацией прося себя внимательно выслушать.       — И… барсик. Мой день рождения мы отмечали порознь. Мне тогда пришлось признать, что мы с тобой немного повздорили. Сейчас мы придём вместе, я не хотел бы, чтобы ты так напрягался каждый раз, когда мы будем взаимодействовать, общаться, касаться друг друга или просто пересекаться взглядами. Это слишком бросается в глаза, как ты со мной холоден. Мы проведём там ночь, и спать тоже будем в одной кровати. Я просто тебя предупреждаю.       — Арс, мы уже говорили об этом. Я не буду кричать о том, какие между нами сейчас напряжённые отношения, но и ты особо ко мне не лезь. Мне это неприятно, если тебя подобное интересует.       Арсений не сдержал упаднического вздоха, подошёл к нему ближе, взял за руку и, глядя в глаза, сказал:       — Интересует. Давай сделаем вид, что тебе ещё некомфортно находиться в стае, а не со мной в одном обществе. Позволь тебя хоть немного пометить, если это не слишком для тебя.       Антон закрыл глаза, простонав, и откинул голову, чтобы показать свою шею. Он ничего не ответил, но этими жестами дал своё согласие. Арсений провёл по ней носом, глубоко втянул запах, от чего улыбнулся и смягчился лицом. Долго играться, как раньше, не стал, но аккуратный поцелуй, прежде чем лизнуть и, прикусив, засосать немного кожи, оставил. К краснеющему следу прикоснулся губами и отошёл.       — Я думал, разойдёшься побольше, — хмыкнул по итогу Антон, вытирая шею от слюней. — Этот след едва виден будет.       — Но будет. Тебе это совсем неприятно?       — Почти фиолетово.       Ощущения от поцелуя и небольшого засоса на шее Антон относил в разряд осадочно приятных, по ним тосковало сердце и, слушаясь природу с бывшими чувствами, отзывчиво реагировало тело. Но всё же морок от вечно царившей между ними ругани омрачал их. Былого трепета, задорности или ответной ласки не зарождалось.       Строить из себя обиженного и униженного жизнью человека он не собирался, на внешние события старался смотреть здраво, поэтому различал потребность собственной психики повторно довериться Арсению. Он видел постепенно меняющееся к нему отношение, и даже причина «не расстраивать родителей» или «не выносить грязное бельё наружу» казалась обычной отговоркой, чтобы попытаться сблизиться. Немного топорным способом, но таким, какой Арсений посчитал разумным после нескольких неудач в разговоре.       Виконд молча сидел рядом с ними, практически между их ногами, и безостановочно повиливал хвостом. В конце, стоило им разойтись, раз гавкнул.       — Я тогда быстро душ приму, а ты… да что хочешь делай.       Арсений ушёл в ванную, Антон же пошёл курить на кухню. Сигареты в последнее время всё больше не успокаивали его, а наводили на меланхоличное настроение, вот и теперь он сел на табуретку возле окна, погрузился в мысли, за последние месяцы практически никогда не изменяющие себе.       — Здоровье не порть.       — Отъебись.       Они оказались в лесу около двух часов дня. Пробирались через него неспешно, обсуждали заклинания и последние новости в стае. Арсений в деталях рассказал о судебном заседании, на котором присутствовал, вкратце передал разговор с состайником после оглашения вердикта. Взял с того слово оплатить штраф, проследил, как он мирится с коллегой-лисом, с которым устроил драку. Немного поделился личными эмоциями, посетовав на то, что так плотно приходится заниматься с некоторыми случаями, проникая тем самым в личные дела сородичей. Ему подобное было неприятно, и обязанность наблюдать за этими «извинениями» сдавливала ему шею. Быть воспитательницей ясельной группы он не собирался, но так замотался, что переставал отсеивать важные дела от неважных, хотел за всем уследить, из-за чего многое не успевал, остальное перекидывал на Серёжу, но и от того требовал потом, как с себя родного.       В тот момент Антон осознал, насколько в уязвимом положении находился сам Арсений и как сильно он нуждался в настоящем приятеле, любовь с которым позволила бы быть полностью откровенным. Раньше в идеальном супер сильном маге Арсении он и не замечал, насколько тому порой сложно принимать те или иные решения, ведь он всегда это делал быстро, особо не задумываясь. Но это была выученная в сражениях и сложных рабочих условиях необходимость, сделавшая из Арсения слишком временами импульсивную личность. И от неправильных решений он потом долго болезненно оправлялся.       Арсению нужно было всё контролировать, а способность ошибаться он считал своим самым ярким страхом и недостатком. Во время разговора Антон только начал это постепенно понимать, из-за чего прежний образ всеуверенного вожака стаи пошёл трещинами.       Но, полностью не поняв характер Арсения, Антон перескочил на другую идею: раньше ему подобное не говорили. Сколько бы разных тем они не обсуждали, но ещё ни разу Арсений не затрагивал что-то настолько личное, как собственные переживания по поводу того или иного случая. Он никогда не говорил, как ему тяжело, не с целью поставить на место, показать свою важность или уличить в недобром к нему отношении, а с абсолютно искренней необходимостью пожаловаться на жизнь.       Несмотря на это, Антон не собирался бросаться на него с утешающими объятиями. Он в основном молча шёл рядом, анализировал, наблюдал за Викондом и снежными видами, однообразными, но всегда разными. Но он точно слушал, некоторое запоминал, и только раз огрызнулся, после чего разговор резко закончился. Уязвлённый Арсений вновь стал всегда знающим и всемогущим северным волком, а Антон продолжил свой молчаливый путь в очередных спутанных раздумьях.       Превратившись, к башне они добрались уже ближе к вечеру, почти в пять часов. Снег тогда прекратил идти, особо ярко светило медленно уползающее к горизонту солнце. Уже за воротами был слышен детский смех, поддерживаемый задиристым собачьим лаем. На куполом сделанной крыше главной башни скопился нерастаявший тонкий слой снега. Возвышаясь над всеми припудренными такими же снежными, себеподобными, коврами, он искрился на свету, подобно драгоценному камню, пропускающему сквозь себя разного рода лучи.       Детвора, стоило им войти на территорию башни, бросила все свои дела и повалила к ним, толкаясь, да весело перекрикиваясь. За ними рванули с громким лаем собаки. От такой радушной встречи на лицо Антона перманентно и надолго выставилась счастливая улыбка, которой он радовал каждого подходящего к нему ребёнка. С прошлого визита он позабыл все их имена, даже той девочки, виденной им впервые здесь с оленем, а его, наоборот, все кликали по имени и звали играть с собой. Он остановил собравшегося распугать мелких Арсения жестом руки, согласно кивнул им, после чего около полутора часов потратил на разного рода игры.       После них он был абсолютно вымотан, отдыхал в снегу, выделывая то девушку в платье с широкими рукавами, то дохлого волка, а неугомонные дети всё равно продолжали между собой активно обсуждать всё на свете, хотя тоже были сильно запыхавшимися, вспотевшими и раскрасневшими.       Слабый свет, пробирающийся сквозь деревья и башни, закрыл чей-то силуэт. Антон раскрыл глаза. Перед ним стояла Маша с упёртыми в бока руками, её глаза сияли озорством, какое было у окружающих их малышей, а щёки были налиты насыщенным рубиновым цветом. Он улыбнулся ей.       — Представляешь, иду с псарни и вижу, как в снегу какой-то волк дрыхнет. А это ты оказывается! И давно здесь? А Арсенька где? Или ты здесь только с Викондом?       Антон потянулся в снегу, посмотрел по сторонам, в одной обнаружил взаимно обнюхивавшего Беллу Виконда, но ни в одной другой не смог найти глазами Арсения. Он пожал плечами и поднялся. Разговаривал с ней, пока отряхивался от снега.       — С ним. Удрал куда-то, пока я с ребятами играл.       — Ты так мило с детьми взаимодействуешь, — с улыбкой сказала Маша. — Я ещё с первого раза заметила. Так тебя и тянет поребячиться, побегать, попрятаться, в снежки поиграть. Может, своего ребёнка просто хочется?       — Или восполняю то, чего не имел в детстве.       — Мгм, это самый грустный вариант из всех возможных. Ладно, пойдём Сеньку искать или ты ещё планируешь тут валяться?       — Да навалялся я как-то. О, стой, не двигайся, прикрой меня.       Маша удивлённо посмотрела на него, ещё сильнее она удивилась, когда он упал обратно в снег, широко расставив руки. Стоило ей обернуться, всё сразу стало ясно, она увидела неспешно бредущего к ним Арсения. Рядом с ним уже плёлся радостный Виконд.       — Ты чего не следишь за ним? В обмороки уже от усталости падает, — посетовала Маша.       Арсений только встал перед ней, оглядел на вид спящего в снегу Антона и с лёгкой улыбкой пожал плечами.       — Явное притворство. Цвет лица слишком красный для того, кто от изнеможения рухнул в обморок.       Антон фыркнул, быстро зачерпнул побольше снега, резко поднялся да как кинул в него, почти в лицо попал. Арсений стал отплёвываться и стряхивать с шеи и груди получившиеся снежные следы.       — Вот видишь, очень даже живой и бодрый.       Маша засмеялась, крепко обнялась с Арсением, а Антону помогла подняться. Они скорее направились в башню. В ней с прошлого раза ничего не поменялось. Во всё той же уютной атмосфере в тёплой палитре цветов, преимущественно дубового, было раскидано немного вещей, в основном полезных или зачарованных на тепло. В этот раз Антону захотелось рассмотреть всё подробнее, он не спешил подниматься по массивной лестнице с остальными, а подзавис на первом этаже. Его удивила картина напротив входа, настолько огромная, вписывающаяся в интерьер своею глубиной и содержимым, что терялась на глазах, растворяясь во всём её окружающем. В ширину она была очень длинной, как три положенных друг за другом среднестатистических мужчины. На ней были изображены в заснеженных лесах: вытянувшие чёрные носы вверх каплей стекающие со стволов и веток в снежные сугробы белые медведи с левого угла; рыщущие среди тёмных серо-зелёных иголистых деревьев чёрные, чуть согнувшиеся в спинах и настороженно прижавшие уши к голове волки сверху; прячущиеся группками по пещерам и белым норкам и выглядывающие из них больше, чем на мордочку, пушистые, едва различимые со снегом песцы — справа снизу; в верхнем углу, притаившиеся на крепких ветвях пёстрые ирбисы, неотрывно глядящие на своих сородичей, гордо идущих сквозь снежную бурю недалеко от их дерева.       Огромнейшая работа, очень детализированная, но не утратившая в этом своего творческого очарования, видимого как раз в некоторых нестыковках с окружающим настоящим миром полностью поразила воображение Антона. Он долго её рассматривал, не заметив, как сбоку к нему подступил Арсений, тоже поднявший на неё взгляд.       — Когда-то было так. Башня помнит всю историю, особенно, если порыскать по библиотечным записям.       — Совсем не понимаю, как такие мелкие создания могли победить столь больших животных. Я никогда не видел вживую медведей, они у нас не водятся, но выглядят они такими сильными.       — Удивишься, но медведи были вполне себе мирными созданиями. Монахи по большей части, другие — запасливые купцы. Они часто делились своим кровом и едой. Но была у них слабость, как позже выяснилось. Они не считали себе равными всех невеликих и внешне слабых существ. Ты прав, песцы — создания мелкие. Пушинки, которых напрочь заметёт или сдует вьюга, особенно в наши зимы. Но тем не менее это умные, ловкие, хитрые создания. К тому же не один животный облик тогда решал. Медведи — единственные, кто спокойно могли выжить в здешних лютых холодах, они планировали двигаться выше, по нашим — тогда их — территориям к плохо изведанным. В самую мёрзлую сторону. У них была колоссальная устойчивость к холодам. Как раз в самый разгар всех приготовлений, как только несколько групп уже покинуло основные башни, — тогда ещё не было центральных, все жили под одной крышей, условно говоря. То есть под одним барьером, но в разных местах и зданиях. Можно сказать, не было понятия «за стеной» и «в городе». Внутри нынешнего города присутствовало разделение по основным башням, фракциям. Стена ведь до сих пор не едина. — Тогда песцы накинулись на них в первый раз, разграбили все их запасы, убили самых слабых. Потом по очереди выкашивали остальных.       Не думай, что силы даёт исключительно внешний облик второй формы. Нет такой пропорции — чем больше, тем сильнее. Сама по себе причастность к смене сущности уже несёт в себе магические силы, выделяет дополнительную ячейку в организме, в которую генерируются новые внутренние ресурсы. Происходит расширение. Ты не одна сущность, а две. И магией можешь пользоваться в том числе, и во втором облике, но, так как из-за инстинктов и другого строения тела, это сделать сложнее, ресурсы тела получаются более раскаченными, сложными, объёмными. Оборотень всегда, без исключений, сильнее человека.       Так что по магии песцы с медведями были равны, но первые думали иначе. Они на самом деле часто конфликтовали, но больше всего песцов уязвляло, конечно, как их ни во что не ставили. Будто они одного поля ягоды с людьми. А обычная оскорблённость порой может достигнуть невероятного накала.       Я не буду тебе рассказывать всю историю, к тому же знаю её только с волчьей стороны из наших библиотечных записей тех лет. У лис, безусловно, другая версия. И даже у ирбисов она будет отличаться. К тому же один вид оборотней вымер полностью, у них этого спросить не получится вообще. Писавшие историю победители решили много утаить, насколько мне известно. События той давности до сих пор покрытая тайнами история для любознательных умов и межсемейный секрет лис. Ради интереса, хотел бы побывать у них в башне и полазить по библиотекам, но они свято охраняют свою башню от любого постороннего существа. Как, впрочем, и все остальные оборотни. У нас много своих секретов, у каждого они есть.       — Например? Какие секреты есть у волков?       — Мы вторые, после медведей, уже первые самые выносливые в холоде животные. На этой почве у нас есть некоторые чары, помогающие ещё свободнее чувствовать себя в мороз среди непроходимой Белой бури. Мы единственные, кто на постоянной основе семьями живёт в башне, а не только дежурит в ней. Это не просто так. У нас есть разработанные предками чары, с помощью которых можно превратить некоторые предметы в отличный генератор тепла. И, конечно же, знания самих чар мало, надо уметь ими пользоваться и знать, к чему конкретно их можно применять. В городе за барьером следят сотни магов ежечасно, а здесь с этим справляются постоянные жители башни, далеко не профессиональные маги. И подобного можно найти много всякого. У нас, у лис, у барсов. Про людей не знаю. Не интересовался.       — Так всё это… интересно слушать, глядя на это полотно. Прям… картинки в голове появляются.       — История вещь сама по себе очень интересная. Жаль только, что её всегда коверкают, и спустя время уже с трудом можно различить, где правда, а где ложь. Тебе провести полноценную экскурсию по башне или мы всё же сначала поздороваемся с родителями?       Антон перевёл взгляд на Арсения, но ответить ему не успел: его перебил крик с лестницы. Это очень радушно их встречала Светлана Витальевна. Она застряла на середине лестницы и, перемахнувшись через перила, махала им одной рукой, пока другой едва удерживала равновесие.       — Не торопитесь, дорогие мои! Мы не убежим, куда нам! Пообщайтесь, походите, а потом и к нам приходите, солнышки вы мои дорогие!       Первым делом, придя в себя от растерянности, Антон кивнул ей и пошёл навстречу, чтобы лучше поздороваться с ней и с неторопливо спускающимся вслед за женой Сергеем Вениаминовичем.       — Отец, кстати, может рассказать намного больше, чем я. Он в одно время погряз в изучении здешней истории, к тому же застал моего прадеда — с его слов ужасно болтливого и много всяких разных историй да сплетен знающего человека.       — Таким он был душевным рассказчиком, ты бы знал, — с теплотой отозвался Сергей Вениаминович. — Но и себя не закапывай. Я тебя мало к книжкам в детстве отправлял разве?       — Легче найти самостоятельно, чем у него чего-либо добиться, — подтвердил Арсений.       — Зато запоминается лучше и отвыкаешь с детства к другим за помощью бегать.       — Ну вот заладили тут, заладили. Антошеньку мне воспитывать не надо, у него скоро свои детки появятся, вот к ним и приставайте. Арсений, мальчик мой, ну так проводи же своего любимого в спальню, ванную, ужином угости. Ты же дома, поухаживай за гостем-то. А если ему интересно, то покажи тут всё. Видно же, что мальчик любознательный, когда слушает, у него глаза так и блестят, так и блестят! Любо дорого смотреть.       — Я не могу тебе перечить, мама, — с ласковой усмешкой сказал Арсений, чуть кланяясь перед ней, положив на сердце руку. — Но всё же прошу не относитесь к нему как к гостю. Лучше, как к давно ушедшему на обучение в город ребёнку, который уже забыл где здесь что.       — Будто в воду щенка кидаешь, Арсюш! Будь понежнее с ним. Как вот ты этого засранца терпишь? Вырос-то каким, хорош собой, а на язык вечно не туда уходит. Перестань быть главным хоть тут, дорогой. Так что без возражений, иди-иди, показывай башню Антоше. Ты сказал, вы здесь на одну ночь, а завтра к вечеру уже убегаете, да? Эх, мало-мало, конечно, но хотя бы так, дорогой! Хотя бы так! Пойдём, дорогой, надо на кухню заглянуть.       Светлана Витальевна ловко подцепила супруга за локоть и повела обратно наверх, где между двумя разными спальнями расположилась рыженькая ароматная кухня.       Оставшись вновь наедине с Арсением, Антон спрятал с лица спокойную улыбку и молча отправился изучать остальные картины. Сперва он отказался от помощи, но Арсений не оставил его одного, тенью продолжив следовать рядом, так что ближайшие полтора часа он бродил по всей башне, заглядывая в самые неожиданные её уголки. О них, о вещах, о людях, живших и ходивших здесь не так давно или целое столетие назад, с огромной теплотой вещал Арсений.       К концу тура они оказались как раз на втором этаже, уже побывали в выделенной им спальне, посетили детскую комнату, на очереди стояла кухня, к которой голодного Антона тянуло всем нутром.       В ней уже сидело большинство местных за одним вытянутым деревянным столом, дети рядом с взрослыми, родители подле них, но со своей парой, все едва помещались — полусотня мест была полностью занята. Поевшая Светлана Витальевна вязала серый свитер, с ней переговаривались такие же любители ручного труда и всё ещё кушавшие любопытные уши. Сергей Вениаминович в очках читал книгу, внешний шум ему не мешал, лишь заставлял сильно морщить лоб, из-за чего лицо его приобретало очень устрашающий вид.       К ужину запекли оленину. Стоило нашим недавно пришедшим сесть на оставленные специально для них места, бывшие в кухне разом побросали свои разговоры. Они пристали с расспросами к Арсению, многие норовили расспросить и Антона, но того особо тщательно оберегала Светлана Витальевна, моментально отпугивая своим громким уверенным окриком не приставать к «мальчику».       Поэтому роль молчавшего дополнения Антон успешно выполнял большую часть всей трапезы, пока Арсений, разделяясь между едой и разговором, отвечал то на вопросы о городе, о стае, о войне, то о личных, но их предпочитал уводить в другое русло, выдавая очень абстрактный ничего не значащий ответ, всех всецело устраивающий.       К оленине из напитков шёл настой из коры и трав, оленье молоко или крепкий напиток, настоянный на их какой-то особенной породе дерева. Не давали алкоголь только малым детям, хотя и они умудрялись выпросить рюмашку и были очень этому довольны. Пили, морщили красные носы, но всё равно сладко облизывались и тянули свои ручонки к добавке, но её уже не получали. Антон настойкой тоже угостился, её же пил и Арсений.       Под градус и спустя время, когда он чуть освоился, познакомившись со всеми, разговоры пошли совсем уж хорошо. В них стал участвовать Антон. Его порой перебивали, но то делали с каждым, нужно было только отмахнуться и настоять на своём или прекратить говорить, если речь казалась неважной. Эти порядки он тоже выучил. Ещё выучил шуточки местных, они особо ласково поддевали его за человеческое происхождение, но ни словом не обмолвились о превращении в ирбиса, будто все разом позабыли об этом факте. Особо интересно им было выслушать про город, про Арсения чужими глазами, но Антон о нём особо не говорил. Не нахваливал, не ругал, лишь уводил тему подальше, отмахиваясь общими фразами. Ему желали удачи в соревнованиях, побольше детей и крепкого взаимопонимания в любви.       Весь этот собравшийся из незнакомых людей стол за всё немалое время разговора превратился для него в одну большую сплочённую семью, к которой он был рад быть причастным.       Особого уюта добавляли собаки. Они коврами лежали по всему полу, ходили под столом, поскуливали возле чьих-то ног, лезли носами в кастрюли, грелись с прикрытыми глазами и высунутым языком возле камина. Разноцветные, разнохарактерные, разнопородные создания, все как один понимающие друг друга и этих людей, охраняющие их и помогающие им в быту, заодно скрашивающие их будни своей искренней любовью и вечно радостным взглядом на мир. Между собой они не дрались, только могли рычать за кусок брошенной им еды или кости, но до клыков этого дела не доводили, а если к этому близилось, то любому, особенно Маше, достаточно было единожды прикрикнуть на них, и тогда снова воцарялся мир.       Никакой другой живности, кроме собак, в башне не содержали. Внутри стен обычно пасли слабых, чаще беременных, или раненых оленей, в одно время, со слов местных, разводили зайцев, но те оказались слишком сложны в уходе, потому быстро передохли.       Смех и гогот стали постепенно стихать. Уставшие после насыщенного на разного рода дела люди всё чаще позёвывали, путались в словах, моргали или крепко сжимали глаза. Дети так вообще посапывали на руках у родителей, некоторые уже пошли спать.       Из-за стола поднялась Маша, направилась на выход, но прежде остановилась за спиной у Антона. Она положила ему на плечи руки и задорно проговорила на ухо:       — А кого-то завтра ждут праздничные гуляния.       — Какие? — уточнил у неё Антон.       — Вот и узнаешь. Я пойду своих проведаю, уложу, и вы тут не засиживайтесь!       Стоило ей отойти, Антон вопросительно посмотрел на Арсения, но тот улыбнулся столь же загадочно, как это сделала Маша, а потом всё же коротко объяснил, что в башне сложились свои традиции празднования дня рождения, которыми завтра его весь день будут почивать. Отказаться от этого было нельзя, к тому же Антон не хотел обидеть так хорошо настроенных к нему людей, вследствие чего он стал с опаской и нетерпением ждать следующего дня.       Проснувшийся в ногах Виконд полез мордой ворошить живот Антона, требуя к себе внимания. После сна ему особенно нравились поглаживания по голове, он с ними приставал требовательно, по-собачьи несдержанно, но готовый отступить, если хозяева вдруг не в настроении.       Меж тем, пока Антон гладил Вика, Арсений перекидывался словами то с матерью, то с отцом. Разговаривал он очень лениво, делая слова тягучими, словно патока. На его лице отражалась мягкая сосредоточенность, которая показывала ещё присутствующее в полной мере внимание, но уже выдавала усталость и ленность от всего происходящего, что впрочем не всегда означало окончание разговора. Разморённый от компании, настойки и пройденного дня, Арсений был очень спокойный, открытый к общению и улыбчивый в нужные моменты. К его щекам пристал лёгкий румянец, губы чуть припухли от жирной еды и алкоголя, помимо оголённой шеи обнажилось ещё немного ключиц. Антону его вид показался домашним и родным, в сердце он вызвал прилив тепла, такой же яркий, какой вызывает опрокинутая внутрь стопка высокоградусного алкоголя. Он загляделся на него, перекинул это состояние на его домашние образы и с сожалением не смог найти ни одного дня, когда бы Арсений ещё выглядел бы столь уютно, размягчённым разговором и прекрасно своей тёмной одеждой сочетающимся с тёплым чуть мрачноватым окружением.       В тот момент ему захотелось почаще видеть такого Арсения, увести его за собой в спальню, долго и муторно целовать, обнимая, а потом заснуть на его плече или с его головой на своей и с Викондом в ногах.       Огонь в зачарованном камине замотался в стороны, разрезался на несколько языков и вновь соединился. Комната пошла тёмными пятнами, потом снова порыжела. За окном наступила ночь, обычный для неё убаюкивающий деревья и животных ветер дунул над барьером в месте, куда выходил дымоход.       Забывшись разговором, Арсений повёл головой и клацнул зубами. Жест этот несколько поразил Антона. Он давно не замечал Арсения за подобным волчьим поведением. Раньше он клацал зубами только во время раздражения. Этот раз исключением не стал, он о чём-то начал спорить с отцом, лениво и недовольно отмахивался от него, отбрасывался еле связными словами.       Жест ему понравился, он вызвал какую-то внутреннюю звериную сущность, которая быстро откликнулась, в несколько долгих секунд овладев его разнеженным сознанием. Тогда Антон чувствовал искреннюю свою привязанность и любовь к этому человеку, он готов был растить с ним детей, руководить стаей, помогать ей, переживать его невзгоды, как свои собственные, даже принимать их ещё ближе к сердцу. Он, правда, готов был это сделать в тот момент, поддавшись наваждению от собравшихся в густой плотный комок обстоятельств.       Арсений оторвался от разговора, посмотрел на него. Не так, как будто только вспомнил о его существовании, а так, словно захотел проверить, всё ли с ним сейчас в порядке, не клюёт ли носом, не сбежал ли куда незаметно, не ушёл ли в разговор с кем-нибудь из других. Но Антон совсем потерялся в этой тягучей атмосфере, отдалился от всякого рода разговоров. Алкоголь с усталостью давали о себе знать. Кивнув своим, Арсений поднялся и, подойдя к Антону, помог подняться и ему.       Они пошли в спальню. Виконд хвостом поплёлся за ними, не став прощаться ни с кем из сородичей, прекрасно интуитивно понимая, что увидит их всех ещё завтра. В спальне они разделись и укутались в шкуры. Тела требовали прикасаться друг к другу, они это сделали, переплелись руками и ногами. Лёгкое поползновение к более интимной части Антон рассеянно пресёк, но к горячим тихим поцелуям едва раскрытыми губами наоборот льнул, позволил лизнуть себе шею, несдержанно простонал, когда Арсений прикусил и стал всасывать немного кожи. Много меток или засосов Арсений не ставил, он больше водил по шее носом, полизывал её и едва прикусывал, так что наутро должен был остаться лишь один небольшой след.       — Хороший мой, — прошептал Арсений ему в волосы, пока прижимал к себе плотнее и в беспамятстве водил руками по его оголённой разгорячённой коже.       Поддавшись эмоциям второй раз, Антон сам глубоко втянул носом запах его кожи на шее, усиленно, будто вылизывающая своё дитя кошка, провёл по ней языком и прикусил, и держал в зубах ещё несколько секунд, наслаждаясь этой близостью, этим ощутимым давлением на себя и на него. Арсений глухо простонал на ухо.       Дальше этого ласки не дошли. Они заснули в этих объятиях довольно скоро, в их ногах ещё одной греющей шкурой пристроился Виконд, но в отличии от них он не крепко спал всю ночь, а оберегал их сон, просыпался на каждый шорох или подозрительный звук за окном, особенно его нервировала буйная ночная погода. В городе он привык к спокойным ночам — эта казалась ему тревожной, но он всеми своими силами старался защитить своих хозяев от возникшей, как ему казалось, напасти.