Лёд треснул. Залаяла собака

      Утром они проснулись довольные и выспавшиеся. Солнце пробиралось сквозь незашторенные окна и падало Антону ровно на глаза, из-за чего он куксился во сне, возился, а в итоге проснулся в одно время с Арсением. От их тесной уютно сделанной связи под вкусно пахнущими хорошо согревающими шкурами он попробовал мягко отвязаться. Приподнялся на руках, отполз и огляделся.       Из-за выключенного освещения из свеч и кристаллов, похожих на примостившиеся к потолку льдинки, сталактитами свисающими вниз, тона в ней преобладали холодные, насыщенные белоснежными видами за окном и преломлёнными солнечными лучами. В комнате была скудная обстановка, не вмещающая в себя больше необходимого. Подобное отражалось и на городской квартире. Из мебели здесь стояли: кровать, оказавшаяся довольно просторной, вещевая тумба, гардероб в виде узкого шкафа и одинокий стол в углу возле окна, рядом с которым ристроился самый простенький деревянный стул без мягкой сидушки.       — То, что было вчера вечером, ничего не значит, — хрипловато ото сна сказал Антон.       Арсений негромко помычал, погладил шею в том месте, где теперь красовалась лиловая полоска, совсем небольшая, но заметная, если не надеть ворот под самый подбородок. Ладонь перешла на заднюю часть шеи, начала разминать.       — А жаль, мне понравилось. Твоё внимание такое же редкое и ценное, как алмазы. Зато во мне теплится надежда воскресить твою умершую ко мне любовь. Осталось только найти нужное месторождение и клад мой.       Со стоном Антон опять свалился на кровать, потянулся всем телом, руками и ногами, как делал Виконд по пробуждении, только в отличие от него он лежал на спине. На слова Арсения он предпочёл ничего не отвечать. Внимание ему польстило, но каких-либо крутых решений делать сейчас он не собирался. Уж точно не из-за одной пьяной ночи одного хорошего вечера.       Улучив момент, Арсений коротко прикоснулся к его виску губами и сразу же резко вскочил с кровати, бодрый, полный сил на наступивший день. С утра он всегда был на большой волне энергии, особенно, если просыпался совсем рано, часов в шесть-семь утра, и пробегал по парку рядом с домом пару кругов.       — Вставай. У тебя праздник. День, когда ты прожил очередной год своей жизни, остался жив, приобрёл много ценного опыта и познакомился с разными интересными людьми. Пойдём, барсик. И, пожалуйста, не пугайся сильно, а приобщайся, будь послушным и немного ребёнком. Или даже много. Сегодня ты можешь быть ребёнком, дуться, кричать, играть и требовать, что твоей душе угодно. Даже не можешь, а обязан.       — Что за праздник детства? — скептично протянул Антон, лениво скидывая с кровати на пол ноги.       — Именно он и есть. Прости, но к городским традициям дарить подарки я совсем не привык, мне это до сих пор чуждо и непонятно. Так что я очень рад, что ты выбрал отпраздновать именно здесь. Я тебя не предупреждал о том, как именно мы празднуем, но так ведь даже интереснее, верно?       — Я не думал, что ты такой интриган.       Арсений хохотнул, протянул ему одежду в шуточном полупоклоне и быстро стал одеваться сам. Первым наружу выскользнул Виконд, за ним настороженно вышел Антон, подгоняемый по-странному улыбающимся Арсением. Он толкал его в сторону кухни, — из неё сперва доносились голоса, но разом они все смолкли, стоило Виконду приветственно гавкнуть, — шёл следом ровно за спиной, не давая уйти с пути.       Он остановился перед дверью, вчера она ещё не была закрыта, а, наоборот, приветственно зазывала всех в себя своими ароматами, но теперь её требовалось открыть. Арсений терпеливо ждал и на ухо шёпотом подгонял. Собравшись с духом, Антон приоткрыл дверь, попробовал подглядеть в неё через получившуюся щёлочку, но Арсений пихнул его вперёд. Дверь распахнулась наполную, Антон впал внутрь, едва удержавшись на ногах, поднял перепуганный взгляд вверх — перед собой, точнее.       — С праздником! — задорно сказала стоявшая перед ним Маша и припорошила его волосы снегом.       Не успев включить согревающие чары, Антон ошарашенно вздрогнул от холода, а на него тем временем обрушился шквал подобных снежков со всех сторон. Снег был мягким, чуть подтаявшим, поэтому не ранил, но продолжал холодить. Каждый кидавший задорно поздравлял его, что-то желал и только после этого бросал в его сторону очередную порцию.       — Вот это с добрым утром, — стуча зубами и обнимая себя за плечи, проговорил Антон. Он продолжал перепуганно хлопать глазами, из-за чего Маша улыбалась ещё пуще прежнего. Затем она вдруг начала задорно зачитывать частушку:       -       Снегом осыпанный,       Холод познавший,       Вынесешь всё ты,       Ребёнок прекрасный!       И согретым год будешь,       Коль с нами побудешь!       Кормлен, доволен,       Поен, пристроен.       С игр ты зла на нас не держи!       С шуток посмейся и их поддержи!       А если за шалость ты нас не осудишь,       Стаю свою и вовек не забудешь!       Колдую-колдую,       Тебя зачарую,       Весь холод мигом сбоится, уйдёт,       А наше тепло на замену придёт!              Договорив, Маша хлопнула в ладоши, от неё и от всех других собравшихся на этой просторной, заполненной особенной дружелюбной атмосферой и разными съестными запахами кухне потянулось к Антону тепло. Оно исходило даже от маленьких детей. На нём растаял весь снег, мокрая одежда и волосы постепенно высушились, кожу стало слегка пощипывать и покалывать, как на стойком морозе. Он озирался, любовался добродушными лицами с прикрытыми глазами и озарёнными улыбкой, чаровался их в одном едином жесте сложенными в треугольник ладонями: все пальцы, кроме больших, плотно прижимались к своей копии с другой руки, а большие лежали один на другом крестом, стараясь сделать ровное основание. Повернувшись, Антон увидел в подобном жесте и Арсения, такого же добродушного, с прикрытыми глазами и держащего близко к груди сложенные особым образом руки.       -       Каждый год одно и то же,       До чего ж они похожи!       Намочили, посушили,       Накормили, напоили!              Зачитала ещё одну песенку-частушку Маша и протянула к нему руку, да так дёрнула на себя, не дождавшись ответа, что Антон полетел за ней к столу на ускорении, чуть не перегнав её быстрые, похожие на танец, шажки в лёгкую припрыжку. Она усадила его за вчерашнее место, надавила на плечи, не давая двигаться, оборачиваться и тем более уходить. Слева перед ним одна седоволосая женщина с улыбкой поставила оленину запечённую с морозостойкими ягодами, жёлтым горохом и серой с чёрными пятнышками на толстой шкурке картошкой. Справа усатый мужчина лет сорока с задорным стуком поставил друг за дружкой пять рюмок. В одну он налил воды, во вторую — коричневый настой, в третью — оленье молоко, в четвёртую — пряно пахнущую спиртовую жидкость — мягкую настойку на ягодах, — в пятую крепкий высокоградусный алкоголь, настоянный на местном дереве и его плодах (ещё крепче вчерашнего).       -       Угощайся, дорогой!       Ты вкуси бедра́ оленье,       Обсоси моро́жу с ели,       Закуси горохом жёлтым,       Откуси картофель тёплым.       Залпом выпей ты водицу       И полезную кори́цу,       И оленье молочко,       мороже́льное винцо,       Даже сильную настойку.       Ох, вижу шумную попойку!       Все собра́лись в полукруг,       От ребёнка действий ждут!              Лукаво, но всё также задорно дочитала Маша за его спиной. Люди стали рассаживаться по своим местам, но к еде не приступали, смотрели с ожиданием и подначиванием на него. Арсений тоже сел, напротив, куда вчера вечером его загнал разговор с матерью, устроил на груди руки, кивком указал на стоявшие перед ним блюда и напитки. Антон стал пробовать всё из еды по списку, с каждым его укусом и проглатыванием пищи по кухне разносилось всё нарастающее и нарастающее улюлюканье. После съеденного ломтика картошки все, сидящие за столом, единовременно стукнули о столешницу ладонями, так что некоторые стоящие на нём вещи подпрыгнули, пронзённые сильной волной вибрации, а до краёв наполненные стопки с пятью разными напитками пошли волнами чуть стукнулись друг об друга, переливаясь через себя.       Не медля, Антон поочерёдно опрокинул их в себя друг за дружкой, как их и поставили, налили и зачитали в стишке. Вода прошла легко и незаметно, улюлюканье вновь началось с тихого уровня, усилилось от выпитого обласкавшего и чуть погорчившего на корне языка настоя, загудело из-за жирного, всё собой омывающего и ко всему пристающего оленья молока, загромыхало на слабой ягодной настойке, связавшей своей единовременными сладостью и кислостью язык, и финальной единой волной закончилось на крепкой, сковавшей за быстрый глоток и рот, и горло, и желудок, поцарапавшей своею резкостью всё на своём пути настойкой. Стол затрясся от более сильного хлопка каждого за ним сидящего, кроме Антона.       -       Молодец какой! Красавец!       Объявляю общий танец!              Маша подняла его из-за стола и закружила в первом танце. Остальные вышли из-за стола, тоже стали плясать, пока взлетевшие в воздух инструменты — гитары и дудки, — играли один и тот же простой задорный ритм. Антон не успевал любоваться, он переходил из рук в руки, едва успевая подтанцовывать. Он заводился от бодрости других, даже совсем постаревших на вид мужчин и женщин, пытался подстроиться под их хаотичные движения, не похожие ни на один известный ему танец, странные, придурковатые, но от того заразительно весёлые. В них нельзя было налажать, все движения давались просто и были интуитивно понятными, даже дети пяти лет их с лёгкостью выполняли. Рядом с ним покрутились все, взрослые и молодые, Сергей Вениаминович и задорная в обмотанной на плечах шали, свисающей до самого пола с её рук, Светлана Витальевна. Самым последним подошёл Арсений, он легонько притянул его со спины за поясницу поближе к себе, перехватил за ладошку, закрутил и исполнил пару движений, прежде чем приостановиться и закончить громкими аплодисментами эту часть празднования.       Закончив хлопать, все стали вновь рассаживаться по своим местам. От движений у них раскраснелись лица, некоторым стало натурально жарко, они обмахивались руками, откинувшись на стуле, как делала, например, Светлана Витальевна.       — Ох, с Машкиного рождения так не прыгала, — всё обмахивалась и причитала она.       Арсений, мягко придерживая Антона за плечи, довёл его до стола и посадил. Прежде, чем отойти, шепнул на ушко:       — Пока что можешь отдышаться и спокойно покушать. Следующая часть начнётся после обеда. Позволительно немного напиться. Так даже лучше.       Антон поднял на него голову. И на перевёрнутом лице у Арсения отчётливо выделялась тёплая улыбка. Он подмигнул и пошёл к своему месту напротив.       — Эй, Антошкинс, ты как? — позвала со своего стула Маша. — Не слишком перепугался?       — Есть немного. Но было весело.       С разных концов стола полились согласные слова, «это правильно», говорили одни, «надо и праздники отмечать», поддерживали другие, «молодцом», хвалили некоторые. Все они были очень разговорчивыми, открытыми, пылающими своей заботой и своим желанием развеселить, устроить настоящий светлый праздник, подарить возможность немного побыть ребёнком, бездумно поплясать, вкусно покушать и напиться всего и сразу. Прознавшие о городских отмечаниях к Антону обращались с вопросами о том, как ему больше нравится и как именно было у него самого. Особо о семейном, о матери, Антон распространяться не стал, упомянул только совсем первые свои дни рождения, когда ему было лет семь. Мама тогда принесла ему в спальню торт со свечками и маленькую игрушку машинку в качестве подарка. Праздник на том заканчивался. На неудобной вопрос не хочет ли она посетить башню познакомиться с семьёй мужчины её сына он осторожно ответил в отрицательном ключе, а Арсений быстро перевёл тему, коротко перед этим объяснив всем глупость этой идеи одним словом: «человек».       Наевшись, все стали постепенно неторопливо вставать со своих мест, но далеко из кухни не уходить. Только Маша отошла проведать и покормить собак, но через полчаса уже вернулась. Разговоры по кухне лились отстранённые: мечтали о скором лете, обсуждали принесённые Арсением городские новости и раздумывали над мелкими бытовыми вещами — что готовить на обед, а потом ужин, кого следующим вязать, чем подтапливать камин, кто будет полы мести да пыль с полок стряхивать и всё тому подобное.       Детвора, все мелкого ещё возраста, ведь с семи или восьми лет ребёнка отправляли учиться в город, шумно бегала по кругу, вырывалась из объятий матерей или отцов, непослушно вертелась, когда её ловили взрослые руки, чтобы поправить съехавшую одёжку. Все они были разные, но большинство с чёрными или медными чуть волнующимися волосами, с аккуратным немного заострявшимся к низу овалом лица, а вот глаза значительно менялись от существа к существу.       Отдохнули после еды, переварили немножко и пошли на улицу. Погода стояла солнечная, безветренная. Снег блестел на солнце и был мягким, удобным для лепки. Снаружи башни было немного холоднее, но они находились внутри её границ и не обращали на обратное внимание. Маша притянула Антона к себе за плечи, по привычке она стояла позади него, и сказала:       — Вырубай чары. Детей согревают взрослые. Давай-давай, у тебя сегодня день без каких-либо чар, не противься. Мы согреем.       Антон вопросительно посмотрел в сторону Арсения, как у сведущего в подобных традициях. В ответ он получил уверенный кивок, обласканный насмешливою улыбкой.       — Прям весь день? — всё равно уточнил Антон.       — До полуночи, — подтвердила Маша.       — Но мы уходим раньше. Хотя, если хочешь, я могу и в пути тебя согревать, — сказал Арсений, подойдя к нему ближе.       — Вот-вот, Арсюш, до полуночи греешь! От тебя не убудет! Так, а теперь лепить волков! Если позволите,       Извалявшися в снегах,       Изнурившись впопыхах,       Сделай гордого волчонка!       Он мальчишка иль девчонка?       Тс! Правду ты не говори!       Крепко свой секрет держи!       Труд свой вечно береги,       Предвещает он любви!       Вырастешь и всё поймёшь,       В жизни ты его найдёшь.       А потом закончи с этим,       Мы тебя под аркой встретим!       Проведём чрез эту жизнь       Отодвинем время тризн.       Запугаем мы врага,       На замки запрём врата.       А потом ты отдохни,       Осмотрись и обгони       Всех, кто вызов тебе бросит,       Гордый волк пощад не просит.       Только знай — сейчас всё в шалость,       Мы причиняем только радость,       Если вдруг не вышло что-то       Улыбнись, сейчас-то можно!       Ты рассмейся, не пугайся!       К новым играм принимайся!              Закончила говорить Маша с громким хлопком в ладоши. К Антону подошла Светлана Витальевна, она осторожно взяла его руки в свои и надела на него кожанные сшитые мехом внутрь чёрные перчатки с эмблемой стаи волков — аккуратно вышитая из светлой оленьей пряжи волчья голова, смотрящая влево, куда-то в даль, в лес, стала для Антона новой причиной удивляться. Этот знак он видел не часто, его не изображали на мантиях или свитерах, но сейчас он был перед ним на перчатках. Войлок был ужасно грубым, царапал кожу, но слой его был такой тонкий, что толком не мешал движению пальцев.       Магию Антон не использовал, как и было ему велено, но холода не чувствовал. Ощущение, когда тебя греет другой человек, даже несколько людей, — неимоверно странное, неконтролируемое и обволакивающее с головой. Частичка тепла шла от каждого, даже дети старались с ним поделиться, отчего усердно поджимали губы и хмурили маленькие носики. От такого потока ему было не то, что не холодно, а даже жарко. Жар подстёгивал тело, валился клубом пара через пазуху, лёгкой испариной оседал на лбу и поджигал щёки с шеей красными пятнами.       — Чего стоим? — задорно спросила Маша, ударив его по плечу. — Так, дети! А ну показывать быстро пример, как надо лепить волчонка! Живо-живо!       Озорно смеясь, дети ринулись в снег, упали в него с головой и стали собирать вокруг себя большие кучки. Антон смотрел на них, словно зачарованный, не смея ни двинуться, ни отвести взгляда.       — Давай, не отставай, тебе ещё своего лепить, между прочим! Так уж и быть, я тебе помогу. А мне поможет Арс. Так ведь, Арсений?       Маша посмотрела в сторону Арсения прищуренным задиристым взглядом, тот со вздохом поднял ладони вверх, признал своё поражение и без лишних слов пошёл черпать снег. Антон тоже раздуплился, заметив, как все разбрелись по своим делам. Некоторые взрослые помогали детям, другие же наблюдали за ними неподалёку, болтали друг с другом на приглушённых тонах. Аналогия с самой обычной детской площадкой, на которую как раз выходили окна его комнаты из далёкого прошлого, пронзили Антона одной Белой молнией.       Забытое или совершенно не существовавшее детство, которым обладали другие дети, встало перед его глазами, только теперь он мог примерить его на себя. В тот момент он по-настоящему поверил, что был ребёнком, желанным, любимым ребёнком в большой тёплой семье. Он присоединился к лепке, сперва много перенимал от других, потом уже выстраивал своего собственного снежного волка. Сделал ему слишком острые высокие уши, аккуратный поддёрнутый нос и очень пушистый хвост. Прибежавший Виконд чуть не отдавил фигурке лапу и, не почувствовав за собой вины, удрал дальше играться с Беллой. Маша ненадолго отошла, а вернулась с угольками в ладошке. С их помощью сделали глазки и немного покрасили носик.       Крутившийся где-то поодаль Арсений вдруг вернулся и поставил на голову уже готового снежного волка небольшого котёнка с длинным, характерным для барсов, хвостом. Его игрушка была размером с ладонь, а волк доходил пятилетним детям до самой их макушки.       Когда Антон оценивающе пробегался по статуе глазами в поисках изъянов, в него начали кидаться снежками. Зачинщиком стала Маша, за ней с хохотом и криком подтянулись мелкие, затем это сделали некоторые взрослые. Началась настоящая снежная баталия. Чтобы уберечься от белого шквалистого огня Антон спрятался за сугроб стал выстраивать крепость. Дети пошли по его примеру, им помогали взрослые, но и он не остался один: работал в команде с Машей и Арсением. У них получилось хорошее крепкое сооружение, только немного разное. Прогневавшись на дырку для стрельбы в неположенном месте, Антон прогнал Арсения выстраивать другой угол, но ссора эта была по-настоящему ребяческой, после всего они не чувствовали никакой обиды.       Повалялись немного в снегу, понаделали ямок своими телами, потом пришли взрослые и стали всех вытряхивать из снега, высушивать волосы, поправлять шапочки и всклоченные волосы, подвязывать разошедшиеся чёрные накидки. Антон попытался отряхнуться самостоятельно, но ему это не дали сделать всё те же Арсений с Машей, они сами стали с преувеличенной до крепко сомкнутых, сдерживающих смех, губ старательностью приводить его в порядок.       Когда дело было завершено, взрослые, пожилые, молодые, все, как один, разделились по парам, встали друг напротив друга, вытянули высоко руки, прижали свои ладошки к чужим. Таким образом они сделали длинную живую арку, под которой со смехом стали пробегать некоторые дети. В неё, в самое начало, встроились и Арсений с Машей, они кивнули ему, дав знак пробираться под ней. Когда Антон медленно, смакуя момент, дошёл почти до конца, бывшие спереди рассыпались и встали в конец, продолжая арку. Он пошёл дальше, ситуация повторилась. Пока он шёл, арка рассыпалась позади него и выстраивалась заново впереди. На него смотрели смеющиеся лица, берущие его как бы на слабо, мол, не пройдёшь ты дальше, мы быстрее. Тогда он стал двигаться активнее и на какой-то раз наконец смог выйти из арки раньше, чем та построилась. Ему в пользу играли люди пожилые, которые просто не успевали вовремя перестраиваться.       Набегавшись в этом бесконечном пути под чужими взглядами, Антон честно пытался отдышаться, восстановить дыхание, потому что помнил, что в стишках была ещё часть про забег.       Так и случилось. Одним единым организмом, не сговариваясь, разношёрстная толпа двинулась к воротам. У них остановились, выстроились. Сергей Вениаминович гордо выпрямился, прочистил горло и стал объяснять правила. Просил играть честно, не толкаться, не обижаться проигрышу, но и не переусердствовать, всё же это игра, а не настоящие гонки.       Бежать нужно было по кругу, вдоль стены: по всей территории огромной башни, с псарней, складами, оленьими загонами, мастерскими и всеми другими сооружениями. Забег получался немаленьким, но выполнить нужно было всего один круг — в животном состоянии довольно простое задание. Финишем являлся старт. Звоночком к началу послужили хлопки в ладоши и вставшие попытать свои силы люди. Среди них были не только дети, но и несколько взрослых, даже двое людей уже в возрасте. Антону явка была обязательно, хоть он и не особо хотел бежать единственным барсом среди чёрной волчьей стаи. Маша тоже приняла участие, а вот Арсений предпочёл остаться в зрителях.       Рванули по громко сказанному «начали» от Сергея Вениаминовича. Все участники тогда разом превратились в свою вторую форму и, не мешкая, побежали на всех четырёх лапах.       У волков и ирбисов была одна и та же максимальная скорость — шестьдесят километров в час, так что соревнования получались равными, если не брать в расчёт пожилых и совсем юных, у которых тело уже либо износилось, либо ещё не окрепло до нужного уровня. Понимая, что это игра, взрослые неслись медленнее возможного, позволяя детям догнать себя. Они поддавались. Сравнявшись с Машей, поддался и Антон.       Но к финишу он всё равно пришёл первым, его будто насильно вытолкали, заставили стать победителем, провозгласив тем самым его и только его день. День рождения, а в нынешнем обществе — день детства.       — Победителя мы поздравляем, а всем проигравшим — удачи желаем! — задорно, под частушку, пропел сиплым голосом Сергей Вениаминович и победоносно подошёл с горсткой снега в руках к Антону. Дал знак кивком наклониться к нему, после чего простёр свои руки над его головой и выпустил весь снег из ладоней ему на макушку. —       Белым снегом ты обласкан,       От грозы сбегать натаскан.       А теперь ты выдыхай,       Вновь покушай, не зевай.       Ждут тебя в тепле-уюте,       Сказки, ласки, прибаутки.              Светлана Витальевна стряхнула с его головы оставшийся снежок и, нежно подцепив под локоть, повела за собой в башню. Остальные двинулись вслед за ними.       День длился долго, насыщенно и был до того по-детски радостным, что Антон думать забыл про всё на свете, он только наблюдал за другими с заинтересованностью недавно родившегося и ничего ещё не понимающего в этом мире ребёнка, участвовал в том, в чём говорили, и пил да ел то, что давали. Ласка всех без исключений была ему приятна. Касание через одежду отдавало тепло в самую грудную клетку. Он сильно вымотался, был полностью, с ног до головы, красный, совсем не чувствовал холода или боли, желал лишь ластиться ответно к другим, юлить, играть, смотреть и слушать.       Оказалось, некоторые не принимали участие в уличных активностях, вместо этого они готовили плотный поздний обед, а скорее уже ужин. Солнце постепенно стало уходить к горизонту. Погода оставалась такой же яркой, беспечной и открытой, какими бывали дети только в своём не совсем осознанном возрасте.       Отобедав, взрослые отправили ребятню, а с ними, соответственно, и Антона, к камину, рассадили их по кругу на сотканную вместе большим единым ковром волчью шерсть. Другие же, желая быть поближе, перетащили из библиотеки и соседней небольшой гостиной комнаты несколько диванов да кресел, расселись рядышком. Самые пожилые обитатели башни принесли пару тонких книжек задорного красно-жёлто-белого цвета. Чтобы сиделось мягче, ребятишкам выдали пуховые небольшие подушки, а чтобы они успокоились и изнежились, каждому всучили особый напиток, смешанный из оленьего молока и средней по градусам настойки на коре местного дерева. От напитка струились волны пара, он грел ладошки и расслаблял тело.       — Кто какие сказки помнит? У кого какая любимая? — говорил покрытый морщинами дедушка с седыми волосами и бородой. Голос у него был чуть надломленный от старости, похрипывал, но в основном струился очень нежным потоком, лаская ушки юных слушателей. К ним причислялся в этот день и Антон. Сказок он местных не знал, потому слушал с поистине детским интересом.       — Про Белого волка с чёрным глазом! — завопила Алёна, та самая «девочка с оленем». — Она моя любимая! Но очень грустная!       — Не всё, к сожалению, вечно пребывает в тени от Белой молнии, — сокрушённо проговорил ей старик. За его словами чувствовалась сила прожитых им лет, его плохие периоды в жизни окрасили это предложение в особый трагический облик. Но сразу он приободряюще улыбнулся, и дети переняли эту улыбку себе. — Давайте сначала с весёлой начнём.       И рассказы полились. В основном их героями были волчата. Например, один волчонок был синим, он попытался выжить в одиночестве, без своей семьи, но у него ничего не вышло, поэтому он вернулся к своим и зажил счастливо. Другой волчонок был белым с чёрным глазом, о котором говорила Алёна. У него история была совсем грустная, ведь своих близких он потерял ещё с раннего детства, но однажды влюбился в одну милую волчицу. В один день их разлучила вьюга. И волчонок отправился на её поиски. Он всё блуждал по снежной равнине, блуждал и блуждал. Каждую ночь он выл, с трудом находил себе еду, а в один момент просто не смог подняться из-за нехватки сил. Белый волчонок с чёрным глазом умер, заледенев, а его любовь так и не нашлась. И всё равно он шёл до последнего, шёл за ней насмерть, потому что любил её всем сердцем, она была для него семьёй и самим смыслом жизни. Он отдал ей своё сердце. Волчонок был преданным, но глубоко несчастным волком. Были среди них истории и повеселее, про то, как волчата убегали от родителей, их пугали страшные звери в лесу, и они, поджав хвост, возвращались домой. Ещё была история про духа, это скорее была легенда, а не сказка. Легенда гласила, что всей волчьей частью леса и дальше, где неизведанные просторы, правит один древний дух Белой волчицы с пронзительными голубыми глазами — они символизируют мирное небо в спокойную погоду, а её белоснежная шерсть — Белую молнию. Неугодных она засыпает снегом, они поглощаются землёй, лечат своими мёртвыми телами заледеневший грунт, позволяя деревьям и травам расти более крепкими. На провинившихся она насылает своих верных питомцев — таких же, как и она, белых волков. Слабые духом и способностями идут на пользу, — им на корм, — а сильные доказывают своё право на жизнь. К послушным волкам, живущим по своей совести, она благосклонна и направляет стада оленей или радует ягодным урожаем. Иногда ягода может попасться сладкой — это её знак признательности, настоящее благословение, дарующее долгую жизнь и небольшие радости. У волков есть такое поверье — если выйдешь глубоко в лес один-одинёшенек, постоишь среди деревьев в безветренном месте молча, потом завоешь, Белая волчица пошлёт знак, что всё будет хорошо, какой бы вопрос не гложил сердце воющего. Знаком могли быть завывшие в ответ волки, резко подунувший ветер, смахнувший с веток снежка наземь, или показавшиеся целебные травы, несмотря на свою скрытность и осторожность. Любой другой определённый знак тоже считался, но если ничего не происходило, то вести были дурными, судьба распорядилась не в пользу спрашивающего.       Об этом всём Антон слушал, разинув рот. Он уже давно выпил свои три порции напитка и от нежного голоса, тихо потрескивающих брёвен в ласково согревающим всех к себе приближённых камине, от усталости нашалившегося за день ребёнка клевал носом, как и другие дети вокруг него. Но всё равно упорно слушал слово за словом, историю за историей, как все, реагировал, удивлялся, восхищался, а на смерти Белого волчонка с чёрным пятном на глазу заплакал вместе с Алисой. Как к самому большому и удобному, дети пристроились к нему. К восьми часам, когда Арсений подошёл к ним, с целью увести Антона, он увидел нескольких посапывающих на нём детишек. Как бы не хотел он их будить, всё равно пришлось. Потирая сонные глазки, они по очереди прощались то с Антоном, то с Арсением, но с первым в большей степени, крепко обнимали его за шею маленькими ручками и просили приходить к ним почаще. Матери и отцы повели их укладываться спать в кроватки, а старающийся оклематься от разморённого состояния Антон пытался сладить с зевотой, пока прощался с Светланой Витальевной и Сергеем Вениаминовичем. Как его обнимали остальные, в том числе Маша, вообще выпало из его головы.       Оклемался он только на тёмной снежной улице. Рядом с ним стоял радостно виляющий чёрным пушистым хвостом Виконд. Он ожидал своего другого хозяина, но время даром не тратил — оглядывался по сторонам, прислушивался ко всем звукам. Редкие для здешних мест птицы начинали прилетать как раз в апреле, в эту сторону их гнали спасающиеся от них мелкие безобидные звери, в основном зайцы и белки в косматых сереньких шубках. Лес тогда потихоньку начинал жить, обретать дыхание. В летнее время он мог благоухать, а в совсем хорошие времена расцветать разного вида ягодками.       Сперва Антону стало прохладно, слишком резко он сменил тёплую башню на привычно морозную улицу. Но холод закончился почти моментально, стоило ему только об этом подумать. Пассивные чары на себя наложить он не успел. Оглянулся в растерянности, наткнулся взглядом на закончившего прощаться со всеми Арсения.       — Ну что, барсик, домой? — спросил тот кротко, подойдя. На его лице теплилась лёгкая улыбка, тоже немного уставшая от прошедшего дня, но более бодрая и ласковая, какую имеют матери и отцы при виде своих совсем ещё маленьких мирно спящих детей.       Понимание откуда берётся тепло наконец посетило Антона. Он недоумённо спросил:       — Ты меня что ли греешь? Зачем?       — Ты пока ребёнок, барсик. За тобой следят старшие. Мордочку свою не кукси, лучше превращайся. Темно уже. Погода хоть хорошая, но вчера замело немного, а сегодня подтаяло это всё, снег ужасно рыхлым должен быть. Изваляемся все, прыгать придётся. Непонятно когда дома будем, а тут ещё Вика надо не потерять. Готов? Или спишь ещё? Мы можем и остаться на ночь, но тогда нужно будет очень рано подняться, у тебя не будет времени попрактиковаться.       Антон тоскливо подзавис над этой мыслью. Ему не хотелось уходить. Покидать тёплое уютное место с приятными людьми, выставляющими себя его семьёй, не хотелось заканчивать этот прекрасный праздник, добираться до городской квартиры несколько часов по однотипным морозным улочкам, тонуть в снегу, да и в целом двигаться. И спать в той кровати без ароматных шкур и с погаными воспоминаниями не хотелось. Дурман ещё до конца не покинул его тело, а сам он не хотел его отпускать больше, чем не хотел сейчас чего-либо другого.       — Ты прав. Соревнования начнутся в десять. Я не привык ни рано вставать, ни заниматься бегом по утрам. Буду выжатым. Не хотелось бы плохо выступать на самом первом этапе.       Арсений кивнул. Больше они ни о чём не говорили, единовременно превратились в свои вторые облики и побежали через лес в сторону дома. В дороги они по очереди, иногда вместе, вертели головами назад, убеждались, что Вик не отстал, не провалился, не запропастился в какой-нибудь яме или дряблом кусту. Погода продолжала быть спокойной, только подморозило, но к вечеру всегда такое происходило, а в тех обстоятельствах это сыграло им только в плюс. Верхний слой снега покрылся ледяной корочкой, она позволила легче бежать, толком не оставляя за собой следов.       Во время Белой бури снег становился совсем твёрдым, даже снежинки, шквалом сыплющиеся с неба, становились острыми, как раздробленный лёд. Но этим вечером такого не было. Всё вокруг было до того спокойным, что Антона посетила игривая щенячья мысль свернуться клубочком под каким-нибудь поломанным мохнатым деревом, укрыть его снежным покрывалом и провести так сладкую тихую ночь, подобно настоящему дикому зверю. А наутро, проснувшись от вставшего солнца, продолжить путь в город.       К часу ночи они только завалились в квартиру. Арсений неторопливо высушил Виконда; пока тот жадно лакал воду, насыпал ему немного корма на ночь, как бы в извинение за сбитый режим, а потом сам пошёл и побредшего спать Антона затянул в душ. Мылись они недолго, буквально ополоснулись в тёплой воде, не использовав ничего из химии. Высушиться Антон не успел, это сделали за него, тогда он вновь вспомнил о прошедшем дне. Время он узнал уже на кровати, под одеялом. Тело и разум звали его спать, но он немного посопротивлялся, потому что к нему заполз вопрос.       Сначала он хотел его отложить в глубокую память и задать кому-нибудь в башне, Маше или Светлане Витальевне, например, но потом не выдержал. Спросил у ещё не спавшего, но усиленно к этому стремившегося Арсения.       — Мы все традиции успели выполнить? Ничего не пропустили, из-за того что рано ушли?       Сперва в полностью тёмной комнате было абсолютно тихо. Но Арсений не спал, он показал это мычанием через которое всё же ответил:       — Дальше тебя должны были уложить в постель родители, но вместо них это могли сделать мои, Маша и я. В эту ночь принято спать со своей семьёй, как в раннем детстве. Когда волчонок только рождается, он всегда спит рядом с кормильцем, а их сон охраняет альфа. Необязательно проводить эту традицию именно во втором облике, как заснул ребёнок, так и заснул, его больше не будят, но тогда рядом с ним спят уже в человеческом виде. А если праздник проходит у возрастного человека, у которого родители уже почили, тогда к нему приходят его дети. В любом случае кто-нибудь да должен спать рядом. Обнимать, оберегать сон.       — Просто быть рядом? — тихо спросил Антон.       Прежде чем ответить, Арсений опять помолчал.       — Позволишь? — предложил он, приподняв руку.       Антон плотнее укутался в одеяло, не отвечал довольно долго, но всё же кивнул, когда рука уже стала опускаться. Арсений подвинулся к нему ближе, подоткнул под него одеяло, залез чуть повыше, чтобы положить его голову себе на плечо. Сам он остался без укрытия, приобнял Антона, носом и губами уткнулся ему в макушку. Зашептал:       -       Эту ночь ты крепко спи,       Тут кошмарам не пройти.       Хоть волчонок неразумный,       Мы тебя безмерно любим.       Лаской, опытом и знаньем       Да примерным послушаньем       Станешь ты большим и сильным,       Станешь ловким,       Станешь вольным,       Но всегда ты крепко помни,       Кто с тобой был в эти годы.       Бескорыстно помогал       И бесстрашно защищал.       Спи теперь. Покинут мысли тебя пусть.       Мы здесь. Почувствуй тёплый этот кусь.              Арсений осторожно сжал зубами Антона за верхний ободок ушка. Пободался о то место носом, после чего опять закопался ему в макушку, плотнее к себе прижав. Засыпая, Антон отчего-то плакал.       Ночью ему снилась вьюга. Она закладывала уши и сыпала снегом в глаза. Он стоял посреди леса. В беспамятстве оглядывался. Потом взвыл, глядя в небо. И увидел на нём силуэт головы волка, совсем как на эмблеме, но из белых пушистых облаков. А глаз у него был голубой. В какой-то момент ему почудилось, будто волк обернулся к нему в фас и посмотрел в самую душу. Со всех сторон раздался ответный вой.       Всё будет хорошо.