Лёд треснул. Залаяла собака

      Всю зиму Антон занимался заклинаниями. Это было очень спокойное бесконфликтное время, так что они с Арсением часто ходили в лес попрактиковаться. Неизменно их сопровождал Виконд. В зимнее время лес практически вымирал, большая часть живности либо уходила в более тёплые места, либо пережидала у себя в пещерах и норах, перенося трёх-четырёхмесячный голод. Таким образом они защищали себя от непогодицы и Белых бурь.       Как-то раз Антон тренировался в лесу практически с самого утра. Арсений пришёл к нему только ближе к трём часам дня и оповестил о вечерней Белой буре как раз в их районе, крайне близко к городу. Поэтому далеко от стены они не уходили. Купались в густом снеге, стараясь подчинить его своей воле, перекидывались снежками, управляли ими, будто самонаводящимися снарядами. Они всё ещё не слишком часто тесно взаимодействовали, никогда не целовались на людях, только в относительно знакомом кругу могли позволить себе небольшие нежности в виде лёгкого прикосновения губ ко лбу или поглаживаний по руке. Зачастую этим занимался Арсений, стараясь тем самым показать свои на него права, свою любовь и заботу, оградить от чужого внимания. Черта и поведение его были абсолютно ревнивыми и голодными, за что Антон нередко огрызался, — не на людях, разумеется, — натурально кусался или взбалмошно отворачивал голову от очередного по ней поглаживания.       Чем ближе Антон подпускал к себе Арсения, тем больше чувствовал его волчью ненасытность и желание немного покомандовать, подмять, сделать по-своему, проигнорировав альтернативное мнение. И если сначала он пытался в ответ дуться или начинал демонстративно молчать, то после научился прямо затыкать его и давать ему отворот поворот.       — Барсик, холодает, — настаивал Арсений, запихнув руки в карманы куртки. Сегодня он был без волчьей мантии, совсем по-городскому прятал голову в длинный ворот, но по-свойски стоял рядом, прямо, вольно и без всяких обязательств на правильность или зажатость.       Антон оглядел его весьма скептично. Так рано уходить домой он не собирался, о чём и оповестил его.       — Если замёрз, тебя никто не держит. Можешь и Вика забрать.       — Барсик, бурю обещали. Пошли домой. Видишь небо белое. Уже на самом деле вечереет, но из-за облаков этого не видно. Скоро будет буря.       — Мы недалеко от города, куда ты торопишься?       — Подальше от непогодицы, — огрызнулся Арсений. — Барсик, живо в дом.       — На хер пошёл, — спокойно ответил ему Антон, намеренно направившись в противоположную сторону. Справедливости ради, он мог направиться в башню, которую считал своим вторым домом, а в некотором смысле даже мечтал сделать её первым. Ему слишком нравилось проводить там время. Как минимум, там было очень просторно и его окружали замечательные люди. Они порой ссорились друг с другом, Маша могла начать на кого-то ругаться, но это всё были мелкие склоки. Против Арсения никто даже словца нормального употребить не смел, и Антон при них особо не выражался, всё высказывал уже лично, в спальне, в очередной раз отказываясь заканчивать вечер обнажённым с членом между лапок.       Пойти по бранному пути Арсений молча отказался, проследовал за ним с насупленным лицом, недовольно озираясь по сторонам. Виконд залаял, почувствовал вновь возникшее напряжение, но скоро успокоился и продолжил идти около них без лая, лишь взмахивая пушистым хвостом.       — Какие чары ты хочешь повторить? — терпеливо спросил Арсений, наблюдая за вставшим в позу для создания чар особого уровня Антоном. Тот вытянул недалеко от себя ладони и сложил их ромбом. — На сканирование местности или хочешь прицельно заморозить ствол?       — Когда ты меня уже научишь сканировать соперника? — взмахнул руками Антон, резко к нему повернувшись. — Я не понимаю, что написано в учебнике. Куда там что нужно направлять в голове и как это вообще визуализировать?       — Ты ещё недостаточно свободно владеешь более низкими чарами, чтобы переходить к подобным. Поэтому тебе и непонятны записи в учебнике, — бесстрастно, даже в каком-то смысле монотонно, ответил Арсений. — Если для разного рода чар требуется использование заклинаний, для более лёгкого облачения их в физическую форму, или особые движения, чтобы магия нашла выход, продолжение и направление твоей мысли, то для сканирования соперника необходимы исключительно ресурсы мозга и глаз. Тебе не нужно думать в тот момент, только видеть и анализировать.       — Как можно анализировать, но не думать?       — Вот так, — невозмутимо ответил Арсений. — Когда поймёшь этот процесс, сможешь освоить все сканирующие чары — и заклинания на сканирование местности будут уже не нужны. Магия предметная, физическая — это про фантазию. Магия лечебная — это про самоотдачу. Магия сканирующая — это про бездумность. Ты не используешь фантазию вообще, потому что не думаешь ни о чём, а только используешь ресурсы своего тела для получения нужной тебе информации.       — Голова от этого пухнет, — фыркнул Антон. — Мне уже двадцать, а я не могу это освоить. Какой кошмар.       — К восемнадцати годам это могут освоить только с детства занимающиеся углублённой магией оборотни. Ты родился и вырос человеком. За полтора-два года нагнать всё пропущенные — невероятно сложно. Тем более мы часто занимаемся сторонними делами. Смирись с тем, что профессиональным магом тебе не быть. Но не опускай руки. Чары в любом случае полезный навык. И когда-нибудь ты им научишься. Просто не всё сразу. Радуйся мысли, что ты сильнее процентов семидесяти населения Северного.       — А ты — девяноста девяти? — огрызнулся привычно Антон. Он не собирался получать ответ на вопрос, поэтому взмахнул рукой, подав знак прекратить разговор.       Арсений пожал плечами и ничего не ответил. Сменил тему на нынешнюю тренировку. Антон сдался и позволил себя в очередной раз мучить контролем силы и несложными заклинаниями на сканирование снега на предмет магических растений. Они нашли два разных вида, один собрали для дома, второй оставили, где он рос. Погода к тому моменту из спокойной стала понемногу раскачиваться.       Тренировать чары контроля на свирепых порывах воздуха было сложнее и интереснее, поэтому Антон на очередное настойчивое предложение Арсения идти домой вновь отказался. С начала обучения контроль у него стал получаться хорошо и своевременно. Организм самостоятельно научился себя греть. Точнее чары применялись Антоном бессознательно и молниеносно, стоило только телу попасть в другой температурный режим.       — Ты можешь управлять только неживыми аспектами, — в третий раз повторял Арсений. — Ты не поднимешь в воздух Вика, если будешь думать о том, как он будет парить, а не о том, чтобы воздух под ним стал единым, достаточно лёгким и мощным, чтобы поднять его в воздух и переместить. Если это может кое-как проканать со сломанной веткой от дерева, то с живым растением — нет. Потому что магия не терпит живое. И бывшее живое тоже не любит, между прочим.       — Но ветки же — да.       — Ох, барсик. Как тебе объяснить-то нормально… Живое существо, будь то растение или животное, содержит в себе магию в том или ином количестве. И магия одного не хочет конфликтовать с магией второго. Поэтому совместные заклинания всегда получаются плохо. В магических растениях есть магия, поэтому воздействовать как-либо на сам предмет практически невозможно. Но можно к окружающему неживому миру или к немагической части. Упавшая с дерева ветка осадочно содержит немного магии, но её крайне мало, она не возобновляется, не связана с деревом. К тому же большая часть жизни содержится в листьях. Вот обычная наша трава — с ней что хочешь делай. Поджигай её, цвет ей меняй, морозь и так далее. А взаимодействовать с чем-то высокого уровня — сложно. Нужно иметь свой очень высокий уровень, и то не факт, что сработает. Поэтому надо всегда заходить извне.       — А сканирование тогда как работает?       Арсений закатил глаза.       — Опять ты за своё. Ты не соприкасаешься с магией, с внутренними силами другого живого существа, а всего лишь смотришь на неё со стороны. И видишь чуть больше обычного. Можно закрыть для других возможность себя сканировать, но это ещё большее соединение бессознательной и сознательной магии… Мне кажется, ты уже устал, и погода совсем испортилась. Времени уже…       — Я тебя здесь не держу. Если хочешь, иди домой.       — Барсик, хватит. Показал своё «фе», теперь прислушайся. С Белой бурей не шутят. Ты что, на неё посмотреть хочешь? — он подождал, ожидая саркастичного ответа, но не получил его, от чего нахмурился и уже осторожнее спросил: — Барсик, ты же шутишь? Что ты хочешь увидеть? У тебя глаза заболят от её белизны.       — Ты её видел? — спросил приглушённо Антон и посмотрел на небо, как бы представляя её перед своими глазами. — Саму бурю, а не молнию.       — Видел, — односложно ответил Арсений. — И это не то зрелище, какое хочется увидеть повторно. Я служил на стене и в башне, если ты забыл. В обязанности стражников входит в том числе и защита от Белой бури.       Ветер неожиданно резко снёс с ближайших деревьев половину снега, смахнул его вниз на высокие сугробы и прожужжал над самым ухом, опалив своим холодом. Этот первый порыв скоро сменился вторым и третьим. С белоснежного неба вновь стал хлопьями падать снег и улетать в неизвестном направлении от новых и новых воздушных потоков.       — Я когда сбегал тогда, даже не увидел её. Так испугался…       — Именно. Испугался. Все внутренние запасы не могут согреть организм настолько, чтобы не отбросить лапки от обморожения. И тебе подсознательно страшно даже смотреть на неё. Она в радиусе пятисот метров охлаждает всё, что встречает. А если подойти ближе, ты и без меня прекрасно знаешь, что будет.       — Тебя снесёт вихрем, ты закружишься во льдах, они вопьются в твоё обмороженное тело и окончательно тебя убьют, даже молния не успеет ударить.       — Да, — твёрдо сказал Арсений. — Поэтому не выдумывай. Можем посмотреть на неё со стены, если так хочешь. Но не снаружи. Это самоубийство.       В тот момент Антон окончательно понял, насколько его идея подглядеть за буйством природы была нелепа. Завывание погоды только усилилось, она гнала всех гуляющих в стае волков и глупо бродящих людей скорее по домам. Устоять против неотвратимости стихии было невозможно. Она сдувала, она кричала, она морозила тело, пронизывая ледяной иглой его насквозь, с черепа до последнего ноготка на каждой из ступней. Она не была злой, но казалась агрессивнее оголодавших диких зверей, готовых загнать в угол даже животное втрое сильнее и больше их.       Без всяких возражений Антон проследовал за ним в город на радость ненавидящего шум с непогодицей Вика. Они добрались буквально минут за десять, но за этот небольшой период буря успела начаться. Вихри воздуха сплетались в единое основание где-то вдали, качали крепкие деревья, гнули их несгибаемые стволы к самой земле, стряхивали с них весь снег, всю крепко державшуюся листву и замораживали их до состояния твёрдой безжизненной материи.       Перед самым входом в ворота Антон огляделся и увидел вдали её вершину, в которой медленно начал формироваться ослепительный шар Белой молнии. Она ещё даже никуда не ударила и не выросла на полную, но Виконд уже боязливо проскулил и скорее вбежал в безопасное место, в пост охраны и прямо к ним под стол, к ногам, не обратив внимания на то, что они были чужими. Его мощное тело тряслось от страха и казалось совсем хрупким, каким оно и было перед силой природы.       Ворота закрылись, и Антон понял, что может дышать. Сердце колотилось у него в ушах, но он не смог этого сразу заметить, зависнув от вставших перед глазами картинок и от предчувствия обморожения конечностей, которое могло случиться, постой они ещё полчаса на том самом месте. В полузабытье он поймал ладонь Арсения своей и крепко сжал. Она была тёплой, сжалась в ответ, согревая не столько своей температурой, сколько пониманием, что он защищён и не один.       — Любоваться будешь? — коротко спросил Арсений, едва только взглянув на него.       Подумав, Антон отрицательно мотнул головой и пошёл на выход из пропускного пункта, потянув его за собой, и вспомнил о элементарном кивке только оказавшись в дверях. Запоздало он всё же попрощался с дежурными. К ним выбежал Виконд и притёрся к ним, то с одного бока, то с другого, то протиснулся между, в надежде быть ближе к хозяевам и как можно дальше от природного буйства.       До грозы было ещё минут пятнадцать. За это время они успели дойти домой. Арсений сразу наложил на стены заглушающие чары и с лихвой накормил Вика, чтобы тот перестал трястись и поскуливать, предупреждая об опасности. Они стояли на тихой кухне, освещённой только стенами приглушённого лилово-голубого цвета. Он тихо подошёл и обнял Арсения со спины, поцеловал его в местечко под ухом, потираясь о внешнюю раковину спинкой носа.       — В городе безопасно. У нас столько хороших стражников, что не нужно беспокоиться, как бы очередная буря не снесла и заморозила здесь всё до основания, — негромко сказал Арсений в его объятиях. — А вот на башне мы часа за два готовимся к её приходу. Всех детей запираем на первом этаже, под детской спальней. Это второе самое тёплое место из всех. Оно немного уходит вниз, как бы подвал. Ты, должно быть, помнишь, я показывал тебе. В ней не так много места, но есть запас еды, воды, согревающие немагические вещи и зачарованные. А ещё игрушки, книжки и много шкур. Волчьих, оленьих, даже пару старых есть, когда на нашей территории ещё водились козы, овцы, ирбисы, песцы. Кто-то, кроме оленей. Но с разделением территории у нас разделилась и животная культура. Очень редко теперь у нас можно встретить кого-то кроме волков и оленей. Ну и редких сов, кроликов, белок, приходящих исключительно на лето. Но я не к этому. Все взрослые во время бури, кроме нескольких пожилых, сгребаются в стены башни, как здесь, и наблюдают за ней, ставят в нужное время щиты. Поэтому на башне всегда стража в пять человек; и в десять, когда прогнозы обещают бурю, даже если она не на нашей территории. Десять человек плюс жители могут защитить всё здание. Особенно утомительно, когда буря длится неделями, просто иногда отходит немного дальше. Мы перед такой непогодой всегда следим, чтобы несколько разнополых оленей было на территории башни. А то в одну зиму у нас чуть всё поголовье скота не вымерзло.       — Я городской ребёнок, — тихо сказал Антон в своё оправдание. — Никогда не видел её так близко. Для меня Белая буря — это белая ночь и гром. Не сердись на меня из-за этого.       — Я много из-за чего могу сердиться, барсик, — со вздохом ответил Арсений, запрокидывая голову ему на плечо. — Не даётся мне контроль над эмоциями. Если бы ты отказался со мной идти, я бы тебя вырубил. Потому что сделать — легче, чем переубедить. Тем более волка.       — Ты считаешь меня волком?       — Конечно, барсик, — ласково ответил Арсений, мазнув по его щеке губами. — Мой волчонок, хоть и такой… на кошку похожий во втором облике. Но так, — он вывернулся из объятий, встал к нему лицом к лицу и кулачком легко ударил в грудь, — ты волк. Мой волк. Непослушный, бойкий волчонок.       — Душнила ты, Арс.       — Самую малость, если только. Кушать будешь? Ты давно не готовил.       — А ты этим вообще не занимаешься, — парировал Антон, проходя к холодильнику. — Не собираюсь работать для тебя кухаркой. Но выбирать что-то на доставку в падлу. Давай макарошек отварю и котлет пожарю? Устроит?       — Более чем. Помочь?       Антон оглядел его скептично, но от помощи не отказался. Велел достать сковородку с мясом, сам поставил макароны. Пока они ожидали подрумянивание котлет и разбухание макарон, резали салат из помидоров и перца, кстати завалявшихся в холодильнике. Заправили его. Как раз нужно было переворачивать котлеты и сливать воду. Арсений оперативно решил заняться вторым, так как опасался испачкаться брызжущим раскалённым маслом.       Поели в мирной тишине со спящим Викондом в ногах. Толком ни о чём не говорили, ужинать закончили рано. Всё в этих действиях было бытовым и поделенным надвое. Лёжа в кровати, они тоже чувствовали это единение. Антон им просто наслаждался, радуясь тому, к чему привела его жизнь, а вот Арсений на одном эфемерном счастье останавливаться не собирался. Он полез целоваться. Разленённый от еды делал это неторопливо, постепенно перемещаясь ладонью по животу в сторону паха.       На этот раз Антон в целом был не против отдаться и побалдеть, поэтому раскинулся в стороны, прикрыв глаза, как бы разрешая пользоваться своим телом и приносить ему удовольствие. Арсений только коротко хмыкнул, подобно своенравному волчонку, и послушно полез раздевать его. На этот раз без помощи магии, всё руками, всё физически, чтобы в процессе случайно прикасаться пальцами тёплой кожи.       Сначала Арсений начал с вылизывания низа живота, чуть покрутил языком на груди и сосках, но скоро переместился полностью в паховую область. Немного обсосал член, помял яички и твёрдо лизнул под ними, совсем рядом со сжатой дыркой сфинктера. Долго в прелюдию играть не стал, немного смочил его в том месте слюной, быстро размял то магией, то пальцами, и вошёл, склонившись над его животом, как волк склоняется над крольчонком.       — Ты меня должен трахать, а не есть, — напомнил шёпотом Антон, задорно усмехнувшись в конце от поднятого на него голодного взгляда. Его очаровывало, насколько Арсений растворялся в сексе и по-тихому, а порой и по-громкому, зверел. Как бы нежно он не начинал, под конец совсем срывался, набрасывался кусаться, вертел, как поудобнее входило, вылизывал всю шею и безвольно опадал только кончив. Он тогда был нежнее вычесанной шерсти Вика.       Не став себе изменять, Арсений пошёл по накатанной схеме. Подхватил его под бёдра в области таза, насадил на себя и наклонился насколько позволяла растяжка, чтобы начать, вылизывая, покусывать. Иногда Антону от этого было щекотно, но в этот раз его подобное тоже заводило и распаляло. Он простонал, легонько выгибаясь навстречу, закинул на его спину одну ногу, как бы подтаскивая к себе поближе, и схватился одной рукой ему за волосы, начав то накручивать локоны, то лохматить их, без сожаления и осторожности хватаясь ногтями за кожу головы.       Очень скоро неудобная поза Арсению надоела, он положил его на бок, удобнее пристроился рядом, чтобы член входил без всякого сопротивления, но достаточно обжимался мышцами, и, также держа за тазовые косточки и временами бёдра, стал насаживать его на себя, параллельно двигаясь ему навстречу. С этого ракурса ему удобно было выцеловывать и прикусывать кожу спины Антона, плеч и шеи, чем он занялся ещё минуты на три. Когда в следующий раз захотел поменять положение и уже стал вертеть его тело то туда, то сюда, Антон осторожно поднялся в коленно-локтевую, напомнив о том, что он ещё живой, желающий оргазма человек, чуть повилял бёдрами и кивнул в сторону пола. Он не знал, будет ли этот намёк достаточно понятным, но спустя почти минуту затупа Арсений всё же округлил глаза, припал к его спине и почти на ухо прошептал:       — Ты уверен, барсик? А если… понесёшь?       Антон боднулся виском ему о щёку, незатейливо отвечая:       — Противозачаточные приму.       Он уже собрался переместиться с кровати на пол, но Арсений осторожно поймал его за красные от прикусываний плечи и настойчиво уточнил:       — Их же надо будет ещё выбирать, покупать и вообще… ты уверен?       — Они у меня есть, — сказал Антон.       О своих словах он не думал. Он ещё не понимал, но март приближал его течку, и сейчас организм готовился к тем полуторам недели сношения, воспламеняя его сексуальное желание и малость отключая мозги. Арсений ещё не чувствовал его постепенно изменяющегося запаха, а в тот момент не чувствовал буквально ничего реального. Непонимание и ступор охватили всего его, немного парализовав. Он пришёл в себя, только когда увидел стоящего с задранным вверх хвостом барса, поплыл от этой картины, от осознания изменившегося в лучшую сторону между ними доверия и откинул все вопросы на потом.       Превратившись в волка, он вылизал его под хвостом, носом чуть ли не проникая внутрь скользкой податливо расходящейся дырки. Вылизывал достаточно долго, чтобы забыться в этом действии и не заметить, как Антон, выпустив когти, стал недовольно мяукать и сильнее вжиматься ему в морду. Облизавшись в последний раз, Арсений покрыл его собой, широко вошёл и стал трахать до его тонких мурчаще-скулящих ноток ещё минут семь или десять. Виконд сначала заинтересованно крутился рядом, затем всё же убежал на кухню, почувствовав своё присутствие лишним.       Главным в сексе с омегой — было довести до оргазма её, а не себя. Арсений это сделал, но самому ему не хватило буквально пару движений, чтобы кончить. Получивший оргазм Антон сначала зарычал, запретив в себе двигаться, затем и вовсе слез с него и полез себя вылизывать. Только услышав короткий скулёж и увидев опущенную к налитому красным цветом крупному члену волчью морду, он мурмявкнул и довольно миролюбиво попробовал пролезть к нему между лап, чтобы вылизать. От шершавого языка по нежной коже головки Арсений взвыл, зарычал и попятился. Антон на такое только фыркнул, поймал его лапами в захват, повалил на пол и попробовал потереться о него.       Долго у него не получилось побыть сверху. Арсений зарычал, скинул его с себя и попытался вновь покрыть. Недолго поразмышляв, Антон всё же поднял хвост и потом ещё минут пять мурчал на члене. Организм был к нему подготовлен, заведён и выстроил получение удовольствия на нужную волну. Повторно дошедший до пика и перенёсший небольшую сцепку Антон уже окончательно лениво развалился на полу да стал себя вылизывать от лап до хвоста.       Собой Арсений занимался недолго, скоро пришёл вылизывать уши и шейку ему, а потом попробовал пролезть носом под хвост, за что получил лапой по морде. Проскулил, и его неохотно подпустили. Долго там вылизывать он не стал, вернулся к шее, а Антон всё равно стал переделывать после него и вылизывать шерсть на свой лад, к тому же от своего шершавого языка по чувствительной коже под хвостом он получал в разы больше удовольствия и чистоты.       В людей превращались по очереди. Арсений успел выпить стакан воды и вернуться вместе с Викондом из кухни, когда Антон только-только превратился. Он потянулся, широко расставив вверх и стороны руки, зевнул, размял шею, да со всем удовольствием завалился на кровать.       Арсений сперва молча пристроился рядом, попробовал его погладить, притянув к себе, но эта ласка закончилась неудачно. Нежиться в объятиях Антон не собирался, в нём появились силы для просмотра фильма, о чём он задорно поделился. Но чуть притих, заметив на себе глубокий задумчивый взгляд.       — Я что-то сделал не так? — уточнил он. — Или ты хочешь ещё? Только человеком. Может быть, сделаю тебе минет. Если хочешь.       Протяжно вздохнув с неспешно растекающейся по лицу улыбкой, Арсений качнул головой.       — Я вымотался, давай в следующий раз. Просто подумал… в целом неважно, о чём я подумал. Рад сейчас, что ты со мной. Может, пораньше вступим в брак?       — Боишься, что волчонок появится раньше, чем мы обменяемся клятвами?       В такой исход Антон несильно верил. После разрешения их любовных отношений два других новых страха заняли место в его сердце. И один из них касался ребёнка. Он не избегал отцовства, в какие-то моменты, особенно на башне, в той семейной атмосфере, его даже тянуло к желанию родить волчонка. Но тогда он с грустью вспоминал про свой облик снежного барса. Всё ещё был шанс, что он не сможет выносить именно волка или что тот будет бесплодным, или, что родится слабая омега, которая будет не нужна Арсению и так далее. Волнение из-за этого совсем не способствовало его беременности, к тому же стресс содействовал всяким отклонениям в плоде. Мог неправильно встать какой-нибудь ген, что привело бы в лучшем случае к гомосексуальности будущего ребёнка, а в худшем к серьёзным генетическим заболеваниям, которые не лечились даже самой продвинутой магией.       Не менее важным был и второй страх, но он касался исключительно Белой волчицы, поэтому о нём в тот момент Антон не думал.       — Не боюсь, барсик. Просто хочу поклясться перед волчицей в верности тебе до мёрзлой земли.       — Ты не забывай, что клятву исполняют двое.       — Я буду ждать столько, сколько нужно, — ласково ответил Арсений, проведя ладонью по его оголённому плечу. — Просто вдруг появилась сейчас эта мысль. Не бери в голову, барсик.       Антон согласился. У него было слишком хорошее настроение, чтобы волноваться о чём-либо. Поэтому он включил телевизор и подозвал к ним на кровать Виконда. Обрадованный такой перспективой пёс образовался между ними моментально, только вот минуту никак не мог устроиться.       Следующим днём Антон развлёк себя школой, потом долго бродил по дому, наводя там порядок. Он часто проходил возле гардероба с противозачаточными, в итоге перепрятал их на видное место, в ящик шкафчика в ванной комнате, где у них хранились другие лекарства. Ещё дольше он думал над тем, принимать ли таблетку или нет, крутил их между пальцев, но в итоге убрал.       Дни весны шли спокойными. Раздоров с ирбисами пока не намечалось, те решили притихнуть и свои течки, — а у снежных барсов они шли преимущественно в весеннее время, тогда как у волков ближе к зиме, — провести друг с другом, а не в сражениях.       Таким образом без особо примечательных событий наступил день рождения сначала Арсения, затем Антона. И тот и другой праздновали в башне, но на следующей день, ближе к вечеру, устраивали небольшую сходку стаи в городе, как делал обычно бывший вожак. Сама практика Арсению казалась полезной для сплочения стаи, но отвратительной в её исполнении и подражанию прошлому вожаку. Традиция была слишком скучной, без каких-либо объединяющих или символичных игр, разговоров, историй. Отмечавшего просто поздравляли всей толпой, желали всяких глупостей, а некоторые, на манер людей, хотели вручить подарки, от которых и Арсений, и Антон упорно отказывались.       На следующий год Антон собирался устроить что-то более запоминающееся и обсуждал сначала наедине с Арсением, а потом и с его родителями и Машей это в башне. Всё равно основной день они планировали и в дальнейшем отмечать именно среди более тесного круга, по всем традициям застенных волков, стишками, играми, весельем, то есть создавать себе свой один прекрасный день детства, когда ни один взрослый не сможет осудить за глупый поступок или неправильное желание, потому что детям интересно всё и они ещё слишком многого не знают об этом мире. Поддавшись наваждению, «ребёнок» мог немножко «отупеть» и перестать быть вожаком стаи или главной её омегой, что стоило порой бесценно много.       Сразу после празднования Антон задумался о браке. Они тогда с Арсением обнажённые лежали в постели, прильнув телами друг к другу. В тот момент он подумал о закреплении их отношений и тоже возжелал окончательно войти в стаю, сказав клятву волчице. Речь клятвы он не знал, спросил и, увидев, чуть не прочитал её вслух, но на его губы вовремя легла запрещающая это сделать ладонь.       — А вступление в брак проводится каким образом? Со всей стаей или тоже в семейном кругу, в башне?       — Празднование будет проходить в стенах города. По человеческим меркам наши волки обычно просто расписываются, без громких клятв, или обмениваются ими вслух в какие-то моменты своей жизни. Когда уверены в том, что хотят обозначить своего спутника перед волчицей. Но у нас с тобой немного другая ситуация, так как мы не только клянёмся перед ней, но и я официально представляю тебя своей копией, частью себя, занимающейся всеми делами омег. Конечно, без всех этих формальностей, волки давно знают к кому следует обращаться. Тебя все знают. Но поставить громкую точку я считаю необходимым. К тому же подобный праздник тоже сильно объединяет стаю. Отметить можно в том же клубе, где мы отмечали наши дни рождения…       Дальше Арсений со всеми подробностями рассказал, как именно будет проходить весь день, разделив его на три части. Рассказ у него получился довольно обширный, так что Антон смог всё в мельчайших подробностях визуализировать и подготовиться морально к этому событию.       — А Вик что будет делать эту ночь?       — Конечно же, он будет с нами. Он член нашей семьи, барсик. Если что, согреем его чарами. Май обычно благосклонен, часто брачуются именно в этом месяце. С мая по август.       И в тот же день они сначала подали заявку на официальный брак в городские органы, затем, когда получили набор возможных дат для бракосочетания, выбрали одну, в десятых числах мая, и объявили об этом в своих социальных сетях. Место проведения они не скрывали, публично высказали надежду на то, что сторонние лица, оборотни другого вида и журналисты, не припрутся на этот праздник жизни.       В общих чертах вожак лис и ирбисов ответили следующим образом:       «Спешим поздравить с тем, что ваши отношения теперь перейдут в разряд официальных и со своей стороны гарантируем, что в этот день не будет проводиться никаких нападений или других зависящих от нас мероприятий, способных помешать празднованию сего прекрасного события».       Глава от людей высказался в подобном ключе, но короче и более витиевато, неуверенный в благонадёжности некоторых своих граждан, он пообещал даже приставить к месту проведения события охрану, в качестве поддержки, поздравления и дальнейшего благополучного сотрудничества.       Официоз всех этих речей Арсения травмировал. Ему нравилась живая речь, общение на «ты» с возможным матерком без взаимного лобызания эрогенных зон и приличного почёсывания по голове друг друга, но Антон убедил его, что лучше соблюсти подобные формальности и не отторгать их. Убеждать пришлось недолго, потому что Арсений в целом был слишком рад скорому браку и доверял Антону настолько, чтобы полностью отдать в его владения эту ненавистную внешнюю политику. Он был уверен в нём, его словах, действиях, намерениях и в том, что в случае спорной ситуации, когда их мнение может кардинально разойтись, они сперва это обсудят в тесном кругу, и только после, придя к чему-то единому, возможно, и не устраивающему кого-то одного, огласят решение или мнение или что будет требовать та ситуация.       В день празднования Антон поднялся в шесть часов утра от нервов. Он поглядел на небо раздосадованным взглядом, представив на нём волчицу, и сердце его забилось в страхе и трепете перед грозящим событием. Он мог сколько угодно думать, верить или надеяться, а теперь вот и говорить, что часть стаи, что верен ей и так далее, но беспокойство не покидало его окончательно, ведь итоговое решение всё равно принимала находящаяся где-то далеко прародительница.       В надежде себя успокоить, он принялся слоняться по дому. Подмёл, протёр пыль, приготовил небольшой завтрак, всё время своих занятий возвращаясь и возвращаясь к увиденной клятве. Он читал её про себя, порой шевеля губами в такт возникающим в мыслях словам, и к восьми утра мог без подсказки проговорить её наизусть, хотя этого не требовала сама церемония. Но от её цельной картинки в голове Антону стало попросту легче, сердце чуток расслабилось, позволив отвлечься головой на земные вещи. Например, подобрать наряд.       Пришедший с утренней пробежки Арсений перед уходом в душ подсказал выбирать более тёплую одежду и напомнил про чары охлаждения тела. Антон выслушал его чересчур внимательно. Много хмурился, пока выбирал наряд, отсеивая недостаточно чёрные по его мнению оттенки. Ему даже не хотелось быть идеальным перед собой, перед будущим супругом или стаей, он хотел понравиться ей. Продемонстрировать, насколько верен её традициям и искренен в своём желании вступить в стаю с её позволения.       В чёрной рубашке и чёрных штанах он стоял перед стеной, на небольшой участок который наложил чары отзеркаливания, вертелся, как выловленная рыба, бесконечно поправлял едва видимые складки и часто одёргивал лезущие поправить браслеты собственные руки.       Совершенно для него неожиданно подошёл обнажённый на грудь Арсений и обнял со спины. Руки сцепил на животе, подбородок устроил на плече с лёгкой грустноватой улыбкой посмотрев ему в лицо через зеркальную поверхность. Антон чувствовал тепло его кожи, почти жар, — настолько его северное сердце было огненным, — твёрдость грудной клетки и нежность объятий, из-за чего ослаб в его руках, доверившись, прислушавшись к умиротворяющему голосу на ухо.       — Тебе незачем переживать, барсик. Всё пройдёт хорошо. Не может быть иначе. Чего ты боишься? Скажи мне. Я уверен, мы сможем это обсудить, и ты перестанешь так стрессовать.       Антон судорожно выдохнул, столкнулся своим виском с его. Смятение продолжало окутывать его сердце, признаваться в чём-либо он не хотел, так же, как и не хотел терять эту близость, поэтому долго молчал, полулежа на Арсении, не собираясь ничего говорить или отпускать его от себя. Спустя минуты три стало полегче, он смог ровно встать на ноги и в очередной раз покрутиться, пристально следя за отражением на стене.       — Рубашка — не слишком строго? Может, лучше чёрную толстовку? Или, ты сказал одеться теплее, может, толстовку на рубашку?       — Я в любом случае планирую сегодня вечером с тебя всё это содрать, — порыкивая произнёс Арсений, притягивая его за бёдра обратно к себе. Он задрал чёрную ткань рубашки, пролез пальцами под пояс чёрных джинс, поглаживающими движениями останавливаясь на тазовых косточках с обеих сторон. — И даже эти чёрные трусы будут валяться в белом снегу, — чётко выговаривая каждую буковку, сказал он ему на ухо.       Антон фыркнул, но поперхнулся слюной, из-за чего малость покраснел и отшатнулся от него. Решив не спрашивать больше совета у Арсения, рассудительно посчитав его на сегодняшней день, — да и вообще по жизни, — чрезмерно озабоченным, полез в гардероб за чёрной толстовкой. У него их было три, разной плотности. Он надел самую лёгкую, потому что краем глаза заметил недавно купленный кардиган на пуговицах. Чёрное на чёрном, под которым чёрным и чтобы сверху ещё чёрное — выглядело достаточно объёмисто и не утратчивало большей части своего шарма из-за однотонности. К тому же в этом наряде был важен только завершающий образ в виде характерного всем оборотням-волкам чёрного пушистого плаща с густым, но твёрдым волосом перекрашенного под волка белого оленя. Свои мантии из конкретных животных имели и другие виды оборотней. Ирбис из козы. Лисы — овец. У последних были самые пушистые, мягкие и нежные накидки, но Антон это знал только по заверению их вожака, потому что сам постеснялся попросить у него потрогать накидочку на ощупь.       В любом случае, нижняя одежда смысла особого не несла, но по тем же самым традициям брачующиеся предпочитали наряжаться однотонно, в цвет своего клана. Антон понял, что вновь слишком загоняется, когда попытался найти среди украшений кольца и браслеты с чёрным камнем.       — Арс, это пиздец. Я слишком ссыкую, — сказал он, резко развернувшись к невозмутимо сидящему в изножье кровати Арсению. — Что мне делать?       — Сказать мне, из-за чего конкретно ты так волнуешься? — предложил, разведя руки в стороны, Арсений. Поняв, что этого не добиться, он показательно вздохнул. — Ладно, в голос ты не хочешь. Может, тогда по-другому снимешь напряжение?       Антон не знал, о чём конкретно тот говорил, какой смысл вкладывал, но отчего-то заразился похотливой мыслью, возникшей до этого, оглядел его всего, остановился на паху, ровно на резинке домашних штанов — чёрного, блять, цвета, — и немедля подошёл к нему, чтобы сесть перед ним на пол на колени и как само собой разумеющееся выудить небольшого размера член наружу.       — Блять, барсик, я тебе всего лишь массаж хотел предложить, — откровенно растерялся Арсений, тем не менее рефлекторно закопавшись правой рукой ему в волосы. — Этим мы и вечером время коротать будем.       — Ты лучше возбуждайся. Мне такой маленький намывать неинтересно, — привычно, а потому легко и приятно для самого себя, огрызнулся Антон, размахивая высвобожденным сувенирчиком — всё ещё до безобразия маленьким сувенирчиком.       — Блять, барсик, у тебя ж прошла течка, либидо должен был в другую сторону направиться. Ёбнуться вниз, например.       — Я и так перед тобой на полу, пощади мои коленки. Ну? Заебал, — фыркнул Антон, прежде чем наконец взять его член в рот до самого основания.       Ему хватило в изученном, многократно проверенном ритме подвигать головой раз десять, чтобы ствол окреп, удлинился, а головка подтекла предсеменной жидкостью и налилась нежным алым оттенком, стукнувшись о заднюю стенку горла. Антон поперхнулся, освободил рот и оценивающе оглядел блестящий от слюны, придерживаемый двумя пальцами пенис.       — Другое дело. Можешь, когда захочешь.       — Соси и не выёбывайся, — пропел миролюбиво Арсений, рассматривая белый потолок. Пальцами он как бы мечтательно перебирал его вьющиеся прядки, иногда поправляя падающую на глаза чёлку.       Антон хмыкнул, но продолжил свои оральные ласки. В них он успел преуспеть в начале отношений, ослабнуть в середине и нагонял за всё время целибата теперь. Прежней уверенности он не чувствовал, вновь не знал, как точно сладить с руками и когда для себя лучше перейти на восьмёрку, а когда стоит и мошонку потрогать, перекатить, облизать.       С другой стороны ему этого не понадобилось. Организм Арсения настолько удивился нежданному сексу, что дошёл до пика в рекордные для себя сроки. Отплёвываясь от стрельнувшей в глотку спермы, Антон крепко сжимал его колени, молясь на сохранность своих, и отталкивал лезущего со своим языком Виконда. Он, конечно, привык получать оральные ласки от волчьих, но до конкретной зоофилии ещё не дошёл и не планировал.       — Тебе пятнадцать? — возмутился Антон, стоило ему оказаться вновь на ногах. — Или мы куда-то опаздываем?       — Блять, вот точно выдеру, чтобы не выёбывался так больше, — рыкнул Арсений, вскакивая с кровати. — Барсик, э, фью, блять, — он попробовал свистнуть, но Антон, изначально игриво отклонившийся от него, увеличил свою шалость и натурально стал убегать от него сперва по спальне, затем по всей квартире. — Усатый-полосатый-трубчато-хвостатый! Барсик… Барсик! Я ж всё равно поймаю, — с придыханием сказал Арсений, появившись в кухонной арке. Он опёрся о неё двумя руками, закрывая выход. Плотоядно смотрел и пытался отдышаться. — Барсюш…       Антон тем временем вжимался задницей в подоконник. Сначала наигранно жалостливо, будто реальный зайчонок зажатый в угол, затем более игриво. Когда Арсений подошёл к нему вплотную, посадил на этот самый подоконник и, крепко держа руки у него на поясе, кусаюче стал целовать, намекающе дёргая тазом, Антон насмешливо облизался, шлёпнул его ладошкой по вновь вставшему члену, — это оказалось до шипения больновато, — спрыгнул на пол и был таков.       — Барсик, — недовольно, но мелодично простонал Арсений.       — Вечером, волчонок. Ты сам сказал.       С рыком Арсений опять простонал, запрокинув вверх голову, так что затылок коснулся спины, и клацнул зубами. Виконд, радостный играми своих хозяев, вилял у его ног хвостом, а на клацанье громко гавкнул, демонстрируя, что он тоже так может.       — Я кому запрещал лаять в квартире? — уточнил у него Арсений весьма холодно. Вик виновато проскулил, замотав хвостом уже ниже, ближе к полу. — Меня не слушается ни одно живое существо в этом доме, как я вообще могу управлять целой стаей? — проговорил он неизвестно кому в пустой комнате негромким саркастичным тоном. Затем он пошёл в спальню, где Антон вновь стоял возле стены, но на этот раз примеряя на себя украшения. — Ты выдохнул? Легче стало?       — Ну, — промычал Антон, коротко оглядевшись, — в целом да. Да, наверное, стало. Спасибо, — Арсений сложил на груди руки, а он продолжил: — Я тебе доверяю, ты не подумай. Просто это… я не хочу говорить другое, но это мои переживания. И это не такие переживания, которыми хочется делиться от слова совсем. Давай я завтра, после всего, попробую сказать. Если ещё останется. Мы завтра, кстати, пойдём ведь на башню? — на кивок он кивнул сам, облизал губы и осторожно, но с кротостью и озорством добавил: — А стаей ты управляешь не потому что тебя все боятся и слушаются в страхе, а потому что знают тебя, доверяют. Ты свой для них. Для меня тоже, конечно. И для Вика. Но мы отдельная категория. Мы вообще обязаны тебя не слушаться, чтобы ты не зазнавался.       — Какая забота.       — Иронию из голоса убирай, волк ты мой ненаглядный. Лучше скажи, это, с изумрудом, или вот это с сапфиром?       — А накой тебе моё мнение, если ты всё равно сделаешь по-своему?       — Арс.       — Изумруд.       Антон поглядел на два браслета, взвесил ещё раз все «за» и «против» и выбрал браслет с сапфиром. Арсений только закатил глаза на этот выбор, но вслух возмущаться не стал. Пошёл сам одеваться, и сделал это ненамного быстрее самого Антона. Тоже долго выбирал между чёрным, чёрным и чёрным, меняющимся в основном в оттенках, даже не в форме одежды. С украшениями у него только легче пошло, потому что особых утяжеляющих предметов на себе он не любил, надел перстень из серебра с чёрным камнем и деревянный амулетик на чёрной верёвке.       В этот день в жизни Антона было очень много чёрного. Чёрным был он сам, его супруг, их пёс, но, впрочем, последний всегда был таковым. И многие из собравшихся на празднование тоже были в характерных клану чёрных одеяниях. Этот цвет заполонил всё, рябил в глазах, будто белый снег, с детства окутывающий каждого человека, кто хоть раз выходил за стену в любое время года.       Но в городе была весна. Был тёплый май. Солнце сияло, до конца растапливая выпавший ночью снежный дождь, а городские птицы пели журчащими голосами, перелетая с ветки на другую. Всё вокруг было ярким, радостным, зелёным, живым и дышащим. Только бредущие на церемонию бракосочетания люди, оборотни по натуре, добавляли нотку монотонности и бренности в этот праздник жизни.       В клубе было жарко. Пот с Антона можно было соскоблить на целую чашку, он появлялся, невзирая на чары охлаждения, потому что брался не из потливости организма, а из нервозности. Утренние игры расслабили только на утро, а время уже близилось к двенадцати.       Народ постепенно собирался. Много знакомых и ещё больше незнакомых лиц подходили поздороваться кивком, улыбнуться, подойти поздравить и понажелать всякого разного, будто происходило повторение дней рождений. Сцену немного украсили цветами, еловыми ветками, ошмётками коры, угля, раскидали оленью шерсть, некоторую окрашенную в чёрный цвет. Драгоценные камни, дающие освещение, поблёскивали возле самых стен, гроздьями свисая с потолка.       В самом зале наряжено в белоснежные скатерти было три длиннющих стола. Разных угощений, — преимущественно из оленины и серой картошки, — и напитков, — здесь преобладали крепкие настойки, — по ним рассыпалось немерено. Некоторые сородичи не пытались удержать своего голода, первым делом после кивка шли насыщаться и болтать со знакомыми. Антон же не мог сперва втолкнуть в себя и глотка воды, только под настойчивым тяжёлым взглядом Арсения залпом осушил одну стопку настойки. Нервозность уменьшилась, но не пропала насовсем. Куда больше его успокаивала сама клятва. Он произносил её в голове от начала до конца раз в десять минут, останавливаясь только на мысли о знакомых омегах или отвлекаясь на прилюдные ласки Арсения — поглаживание, сжимание руки, поцелуи в лоб.       Особо сильно заколотилось у него сердце, когда всё началось, и приглашённый регистратор — тоже из волков, — позвал их на сцену. Церемония началась сразу. Только они сделали первый шаг по лестнице, как зал моментально стал затихать, словно получил команду, и в воздух поднялись лежавшие среди цветов и шкур инструменты. Гитара и дудки — всё, как в башне.       Знакомая мелодия, но более нежная и протяжная, обласкала людям уши. Антон бросил взгляд в окно, на голубое небо. В размытом облаке постарался увидеть морду волчицы, и у него это вышло. Привлекая внимание, Арсений взял его за руку и неторопливо поцеловал в тыльную сторону ладони. Глаза в глаза они смотрели в общем молчании на протяжение двух минут. Антон не откликался на желание себя успокоить. Похожие на приложенный к кусочку неба осколок льда глаза он изучал так, будто видел впервые в жизни, но гулко бьющимся сердцем он понимал обратное. Всё в нём было знакомое. Каждая морщина чужого лица казалась родной, с самого детства ждавшая его в этот день в этом месте именно в этот момент. Тёплые руки, каплю влажные, с видными жилами, и ровная осанка — часть его жизни сейчас, не так давно и всегда дальше.       Антон судорожно вздохнул. Тогда же регистратор поправил свою чёрную мантию и заголосил на весь клуб, подняв и широко расставив руки.       — Дорогие мои сородичи! А, да ирбису под хвост! Давайте отметим, давай поздравим, давайте выслушаем, проникнемся и выдохнем облегчённо! Сегодня у нас официально появится главная омега в стае! Это важная клятва в жизни любого волка, и теперь я хочу передать слово брачующимся. Да пусть услышит речь сейчас наш прародитель, Белая Волчица! Да пусть узнает она о верности и причастности этих двоих к стае и сердцам друг друга! Дорогой Арсений, мой и наш вожак, сородич, одна с нами кровь, цель, идея и понимание этого мира и самого себя. Все мы разные, но одним общим едины и будем едины дальше. Дорогой Антон, необузданная в тебе природа матери нашей и непростая история появления среди нас. Но большое сердце, полностью поражённое волчьей мыслью, а потому такой же наш собрат, наш сородич и наша главная омега. Скажите клятвы, в один голос, — чем ровнее, тем прекраснее, — нашей матери. Белая Волчица, прошу выслушай их сердца и головы, прими и благослови. Начинайте.       Регистратор поднял на двух руках табличку в ажурной чёрной раме, на грубом бумажном материале которой от руки алым цветом были красиво выведены слова клятвы.       Чуть запнувшись, чтобы сглотнуть, Антон вперил в табличку взгляд и стал читать. В этот же момент более спокойным голосом заговорил Арсений, тоже смотря на табличку. По мере прочтения они всё чаще звучали в один голос и отвлекались от текста, воспроизводя его наизусть. Пересекались взглядами, а в конце договаривали уже стоя ровно, глядя друг другу в глаза и ни о чём, кроме своих слов, их смысла и единения не думая. В тот момент им казалось, что они признаются друг другу в невероятной и самой важной в жизни любви, а за этим со стороны наблюдает Белая Волчица. Прямо тут и сидит, между ними, вместо этого регистратора, просто сидит, молча смотрит. Большая, с их рост, белоснежная. С шелковистой шерстью, похожей на ленивые росчерки облаков на небе. И такими же глазами. Почти как у Арсения, но слишком магическими. В них поистине помещалось целое небо.       Клятва звучала так:       — Белая Волчица, чья кровь течёт в моих жилах и чей покров оберегает меня днями и ночами на протяжении всей жизни, я, твой ребёнок, рождённый от твоих потомков, с сердцем, преданным тебе и служащий своим сородичам, как они служат мне, отступаю от веры только тебе одной и впутываю в свою к тебе любовь ещё одну жизнь. Как ты и выла нам с первых дней создания, мы живём только друг для друга, и теперь я живу всецело для одного этого волка, как будто его жизнь — это моя жизнь. Я верю и доверяю ему так же, как верю и доверяю тебе и себе. И жизнь моя будет вопреки всем трудностям, голоду и холоду, но не будет вопреки ему, ведь если оборвётся одна жизнь, то и связанная с ней перестанет существовать. Я клянусь перед тобой этому волку, что гибель его станет и моей гибелью, что радость его осчастливит и меня, что горе его будет разделено мной, что моё сердце будет биться с ним. Я говорю сейчас со всей серьёзностью и понимаю, на какой шаг иду. Если вдруг я нарушу клятву, то мёрзлая земля — станет благом для меня. Можешь проверить мои мысли и понять, что они не содержат и снежинки лжи. Свяжи меня с ним одной судьбой, я хочу чувствовать его, как себя родного. Будучи измождённым оголодавшим зверем я всё равно буду верен ему, как верен тебе, Белая Волчица. Спасибо тебе за возможность жить и любить. Я ценю это. Правда. Ты знаешь. Я — часть стаи, тобой порождённой, являюсь её продолжением, а завершения её я не вижу. Один из твоих волчат.       Окончание клятвы не было призывом к действиям. Волки не обменивались поцелуем, как люди, только от всего сердца произносили те заветные слова. Каждая пара заканчивала по-своему. Кто держался за руки, кто целовался, кто кивал или всё также, без сил отвести взгляда, смотрел на своего волка… Могли радостно вскрикнуть и броситься на шею любимому, или просто поклониться своим близким в знак признательности им за всю прожитую жизнь. Антон же на последних словах почувствовал влагу в глазах и дрожь собственного голоса. Скрываясь от эмоций, точнее скрывая их от окружающих, он почти обречённо приподнял руку, она не дошла и до живота, вытянул её, прося поддержки, и рефлекторно опустил голову ниже, на что сразу был затянут в крепкие долгие объятия, обжигающие сквозь чары на охлаждение своей значимостью.       Он не мог поверить, что стоял там, где стоял и сказал то, что сказал. Вся жизнь вертелась вокруг его головы, разными картинками проносясь перед глазами. Он лишь старался не всхлипывать в объятиях, крепко сжимал спину Арсения, грозя своими непослушными пальцами выдрать из его мантии клок шерсти. Но с тем Антон чувствовал облегчение. Дышал полной грудью, несмотря на появившийся лёгкий насморк, и чувствовал без мыслей. Его разум был белоснежен, как то́лько выпавший снег во время Белой Бури.       — Арс, — прошептал Антон ему на ухо.       — Моя жизнь в твоих лапках, барсик. Всё что хочешь, — проворковал негромко Арсений. — Ты теперь мой волк, — чуть отстранившись, сказал он с улыбкой. — А я твой, — и задорно клацнул перед его носом зубами.       Антон не выдержал нежности и скопившихся нервов — стал бодаться о его нос своим, прикрыв глаза и глупо улыбаясь. В конце коротко поцеловал в губы, и наконец смог отойти, неохотно разрывая тёплые объятия.       Тогда он оглядел зал, и увидел лица полные радости за них двоих, улыбающиеся, с хитринкой или абсолютно очаровавшиеся их взаимодействием. Зрители захлопали, завыли все разом, и клуб снова наполнился звуками, музыкой и разговорами.       Арсений крепко сжал его ладонь и повёл, идя чуть позади и надавливая на лопатку, сначала к столу регистратора поставить роспись, затем в зал к обеденным столам, праздновать, общаться, отдыхать.       — Надеюсь, волнение с тебя ушло, — опалил он шёпотом ухо Антона, привлекая к себе ближе за талию. — Обычно от стресса хочется есть. Это было бы как раз кстати. Ты ведь помнишь, как закончится этот день? Времени у нас до трёх. Ещё есть, но лучше начать сейчас. Ты такой… ох, какой же ты — волчонок, барсик, — выдохнул он блаженно, бодаясь ему о щёку носом. — Как ты?       — Сердце бьётся, — неловко пошутил Антон, стараясь вернуть к себе обратно спесь и здравомыслие.       Арсений понял смысл сказанного, но всё равно мило сострил в ответ:       — Значит живой, — и клацнул зубами перед его носом.       — Волк, — простонал Антон, откинув голову, и вдруг негромко коротко расхохотался. — Блин, надеюсь, я не слишком странно выглядел сейчас. Арс, от чего ты такой заводной сейчас? И такой красивый? И ласковый… Ты вообще всегда такой?       — Сохрани своё восприятие до конца жизни или хотя бы до вечера, идёт? Мне оно очень льстит. И ты не выглядишь смешно. Только очень мило. Мне не совсем нравится, что это видят все, я слишком люблю ревновать, но твой взгляд меня сразу успокаивает. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Если забыл, я напомню.       — Ох, — Антон упёр ладони ему в грудь, показательно отвернув голову, — волк, остынь. Публика видит слишком много из того, что мне хотелось бы сохранить дома между нами двумя. Так что предлагаю присоединиться к банкету. Тем более, мы слишком долго стоим поодаль и о чём-то шепчемся. Мне слишком есть дело до того, что о нас подумают. Пойдём, волчара. Я, и правда, проголодался.       К ним, обезумев от счастья, размахивая хвостом на максимальной из возможных скорости, прибежал Виконд. Он чуть не снёс с ног Антона, привычно встал на задние лапы и положил передние ему на плечи, языком попытался облизать, но Антон со смешком увернулся, не став сгонять его с себя, зачесал по спине и взлохматил за ушами, коротко поцеловав по чёрному носу. Вслед за Викондом остановился запыхавшийся Серёжа. Согнувшись, положа на сердце или под него руку, он негромко материл Виконда всеми известными ему выражениями. Между тем как наблюдавший за этой сценкой Арсений, не совсем довольный, скрестил на груди руки.       — Ты его балуешь, — сказал он негромко Антону.       — А ты к нему слишком строг, — парировал на той же громкости Антон. Смахнул Вика с себя и с улыбкой кивнул Серёже. — Спасибо, что приглядел за ним, — сказал он уже своей обычной интонацией.       — Самое ужасное, о чём вы оба можете меня попросить, это приглядеть за этой… этим неуправляемым созданием.       — Я слышал, что собаки перенимают характер своих хозяев, — глянув в сторону супруга, сказал Антон. — Жаль, конечно, что их самостоятельности они перенять не могут. В любом случае, Серёж, спасибо. Мы можем доверить его только одному волку, и это ты.       Польщённый Серёжа попытался сделать незаинтересованное в выраженном к нему доверии лицо, отвернул голову и заговорил на отвлечённую тему, касающуюся недавнего случая с кражей, в котором обвинили одного их состайника. Тема касалась исключительно альфа-особи, так что Антон слушал в пол-уха, преимущественно наблюдая за остальным празднованием.       На время волнение отступило, он погрузился в свои будни, к которым успел не просто привыкнуть, но и прикипеть всем сердцем. Узнавать новости чужих людей, чувствовать себя среди них одновременно равным, причастным, но и некоторым предводителем, понимать их культуру и характер с каждым днём всё лучше и лучше — походило на новомодные компьютерные игры. Он развивал своего персонажа, прокачивал авторитет и отношения с другими, взамен получал опыт, которым поднимал свой уровень — внутреннее ощущение от своей адаптации к полученной игрой роли.       Арсений занимался тем же самым чуть поодаль от него. Он посмеивался, ударял сородичей по спине, о чём-то увлечённо беседуя с ними, до остановившегося на собеседнике заинтересованного взгляда и некоторой потери осторожности. Находиться в компании стаи ему нравилось безумно, он расцветал, расправлял плечи и внешне становился более обаятельным. Антон вообще в последнее время стал чаще заглядываться на него, отмечая, как изменялся Арсений во время радости, печали, тревоги, гневе или страхе. Если бы он был художником, смог бы по памяти реализовать каждое из этих его состояний, а потом ещё подписать их, подчеркнув конкретные детали, в виде более нежного смеха или взъерошенной чёлки, упавшей на суженные глаза. С неширокой мечтательной улыбкой, держа в руках рюмку более мягкой настойки, Антон любовался им, порой отвлекаясь от трёпа новых знакомых.       — Вы очень красиво с ним смотритесь, — спешила авторитетно заявить ему каждая третья омега. Но эта отличилась особой аурой старой леди, из-за чего Антон всё же повернул к ней голову и спокойно поинтересовался:       — Думаете? Будь на моём месте кто другой, неужели этот стандартный комплимент изменился б?       — Волки не любят лесть и необоснованное панибратство, так что все наши слова исключительно искренни, — пояснила будто дурашливой подруге женщина. — Иногда, конечно, приходится затыкать свой характер, но это слишком жалкое зрелище. Оно бросается в глаза. Я, знаешь, не часто видела нашего вожака. Он слишком привязан к семье, а не к своему новому амплуа, но про тебя уже успела прослышать от трёх знакомых. Надеюсь, теперь городу будет уделено больше внимания, всё же, а большинство живёт здесь. Но по твоим глазам вижу, что за стеной тебе тоже нравится больше. Я не удивлена. Волк ищет пару себе под стать. Если бы в башне было больше омег, Арсений явно выбрал кого-нибудь из них, а не приводил к нам нового, но вышло так. Насколько я знаю, ты городской. Неужели не скучаешь по цивилизации, когда проводишь время там?       Отвечать развёрнуто незнакомому человеку Антон не собирался совершенно. Но по-настоящему задумался, направив взгляд вверх, к потолку и окну под ним. Затем он более осознанно посмотрел на собеседницу и ответил:       — Пока что мне не удавалось провести там столько времени, чтобы я успел начать скучать.       — Что ж, посмотрим, как дела будут развиваться дальше, — она откивнулась и ушла беседовать с другими своими знакомыми.       Проводив её взглядом, Антон вернулся им к окну, где вновь начал думать о городе и башне. Части одной стаи, они являлись собой чётким разделением двух миров. Один казался более гостеприимным, уютным и добродушным, когда другой грозил проблемами, но в то же время старался их все решить и показать сладкую жизнь в достатке и спокойствие. По его мнению, Арсений не был тем человеком, который полностью бы вручил свою жизнь стагнации и стабильности. Ему нравилось порой раскачивать лодку, кидаться с головой в сугроб и демонстрировать своего внутреннего зверя, задающего ему характер. Поэтому, несмотря на их жизнь в городе, Антон тянулся в башню и верил, что Арсений это делал вместе с ним, но не позволял себе окончательно его покинуть из-за стаи. Заковал себя на цепь. Абсолютно добровольно, даже с рвением, и теперь набрасывается на всех прохожих, воет по ночам, скулит по прошлой жизни и радуется каждому мгновению, когда с него слетает ошейник.       — О чём опять призадумалась моя прелесть? — проворковал Арсений на ухо, кладя ладонь ему на талию.       Антон от неожиданности вздрогнул, но посмотрел на него спокойными и глубокими глазами.       — Твои появления всегда покрывают меня снегом с головы до ног, — огрызнулся Антон, выпрямляясь, сбрасывая тем самым с себя прикосновения. — На самом деле ни о чём существенном. Хочу поскорее увидеться с твоими родителями. По прогнозам также чисто?       — Да, завтрашний день мы уже сможем встретить в башне, — ласково ответил Арсений. Он чувствовал непередаваемую близость из-за такого его состояния, из-за рвения к родителям и той жизни, и это передавалось в его интонации, мимике и взгляде.       Антону и глядеть на него не нужно было, чтобы различить это. Ему казалось, что после клятвы их сердца, и правда, забились в унисон. Но проверять не стал. Обернулся к нему полностью и негромко, чтобы другие, как и все остальные шёпотом проговоренные слова, ничего не услышали, сказал:       — Этот день настолько отличается от всех, он такой живой, яркий, нелинейный… что в меня так ничего и не лезет. Я, вроде, уже и не нервничаю, но не могу в себя ничего запихнуть и не знаю, как пройдёт эта ночь.       — Не хочу, чтобы ты был голодным и уставшим, — хмурясь, тихо и с нежностью ответил ему Арсений. — Барсик, мне всё ещё кажется, что твоё сердце что-то гложет. Но раз… кхм, люди, — он кивнул какому-то близко подошедшему к ним альфе и взглядом попросил оставить их наедине, после чего продолжил: — Но раз ты не хочешь мне говорить, давай с тобой условимся. Завтра мы отвлечёмся от всего этого и хоть сутки проведём в кровати, как захочешь. Погуляем, разговоримся. А сейчас, чтобы вечер закончился хорошо, ты выдыхаешь и перекусываешь. Пойдём со мной, — закончил он уже нормальным тоном и протянул руку.       Антон косо глянул на неё, едва сдержал показательный вздох, и всё же протянул ему свою. Они прошли сквозь зал к одному из обеденных столов и остановились на нём на добрых полчаса. Арсений о чём-то беседовал, стоя рядом с ним, то и дело показывая или передавая какое-нибудь блюдо или угощение. Он обсудил некоторые темы с разными альфами уже по третьему кругу, но не переставал быть с ними по-свойски раскрепощённым и добрым. Его не угнетала мысль повторять, как диктофон, одинаковые слова или фразы. Антон за ним повторял это, вырабатывая снисходительность, принятие и влечение к каждой теме, которую старался выведать у него собеседник. Потому что к ним подходили не просто погорланить и обсудить всякие сплетни, а выведать такую информацию, которая бы успокоила сердце и разум, объяла собой, как мантия обнимает плечи новобрачных или стражников из Чёрных на своей работе.       К трём часам гости стали собираться в кучки. Они достаточно напились и раскрепостились, лица их повеселели до предела, налившись румяным цветом, а голоса понежнели даже у грубых мужчин. Антон успел наесться и даже не вырвать съеденное, хоть к горлу временами подступала тошнота. Ровно в три он отложил от себя недопитый бокал с разбавленной молоком настойкой и повернулся к Арсению, уже подставившему своё плечо для дальнейшей прогулки вдоль стены и за неё.       Пошли они совсем по-волчьи, — проигнорировав проходной блок, отправились в лес прямиком через дырку в защитном куполе. Каждый о ней знал и иногда пользовался, но в этот раз размах превзошёл все ожидания. Обычные прохожие с испугом и любопытством останавливались на улице и наблюдали, как сквозь прикрытую ковристым брезентом дыру в каменной стене проходило более ста преимущественно одетых в чёрное людей.       Снаружи отходить далеко не стали, рассказали друг другу разные вариации стишков на поздравление новобрачных и отправились строить дом из снега. Наблюдать за взрослыми серьёзными волками, которые с чумными лыбами катали голыми руками снег и спорили с теми, кто не туда поставил первую стену будущей постройки, Антону понравилось безумно. Он расслабился, припал телом к всё ещё обнимающему его за руку, Арсению и негромко спросил у него:       — Какая на самом деле должна быть частушка? Ты знаешь?       — Разумеется, — кивнул тот. — Только она не совсем частушка. — он пободался носом ему о щёку и негромко размеренно заговорил: —       В этот славный день вернётесь вы в начало,       Снегами, как лесные братья, будете укрыты.       Без навыдуманных благ, совсем не величаво       Тем что стая трудом сваяла, вы посмотрите:              С почтением сородичу и другу возделает снега,       Не имея подручных материалов и острого ума,       Она построит этот дом и этим вознесёт стяга,       На сердце каждого они, другого нет у нас клейма.              Горит оно от волка к волку, чтобы в ночь мороза       Окутать и согреть, как прародитель юного волчонка.       Не пройдёт сквозь труд сородича опасная угроза,       Не будет Белой бури — оклеймит небо чёрная воронка.              А утром, отоспясь, вы выгляните сонно из окна       И увидете над рыжем росчерке вдоль солнца       Взгляд её, вязь неба невозможную, чья глубина       Смиряет нас. Она посмотрит. Скоро отвернётся.              Продолжится затем и станет навсегда крепка       Жизнь ваша и любовь. Следят за вами облака.              Антон посмотрел на небо. Чувство собственной никчёмности по сравнению с Белой Волчицей и страх перед ней, за то, что влез собой неправильным в её стаю, перемежалось в нём с небывалой признательностью к ней и надеждой в то, что его приход всё же будет, или уже, воспринят ею благосклонно. Взгляд на лес напомнил ему об обычаи во время переживаний в одиночку отправляться в лес, выть, спрашивая у неё тем самым самый волнующий сердце вопрос. Скоро им предстояло отправиться на башню. Антон планировал ненадолго оставить Арсения и направиться поглубже в чащу на север самостоятельно, недалеко, чтобы тот не волновался, и попробовать обратиться к небу. Он был уверен, что сдерживать его не станут, а волнение пресечёт браслет на руке, всегда передающий Арсению об его местонахождении и позволяющий в крайней ситуации спасти его.       Но пока что он очистил от мыслей голову и с улыбкой глядел за наполовину готовым домом. Ему уже кто-то пытался делать крышу, другой человек спорил по поводу окна, а третий планировал замуровать дверь, ссылаясь на то, что она не нужна. Когда он понял, что тогда новобрачные не смогут войти, попробовал защитить свою позицию и уже направить тех в домик, однако и на это находилось много несогласных.       — Мы совсем не должны помогать? — уточнил Антон, присаживаясь на колени перед Викондом.       Арсений присел рядом с ними на корточки, стал гладить чёрную шерсть и отвечать:       — Совсем. В этом заключено самое главное — какой дом тебе построят состайники, так ты и проведёшь ночь и жизнь. Если он будет крепким, хорошо обставленным, удобным, значит и жизнь дальше сложится хорошо. А если кто-то решит сделать подлянку: плохо закрепить потолок или сделать неправильным окошечко, да что угодно, то значит в жизни будет много сложностей. Мы даже контролировать этот процесс не можем. Так, наблюдать со стороны.       Снег искрился на медленно уходящем солнце и слепил в глаза работающим. Непереставаемый гул длился на протяжении трёх часов. Дальше переделывать и улучшать не позволяло время, так как по традиции с шести часов начиналась третья часть дня.       С хорошо скрытым за слоями одеждой и непроницаемым лицом возбуждением Антон стоял возле входа в их временное жилище. Им предстояло провести здесь целую ночь, согреваться чарами, объятиями, сексом или чем они сами захотят. Традиция не призывала к чему-то конкретному, они могли просто пообщаться и лечь спать, а могли уснуть далеко за полночь после каких-нибудь игр или длительных ласк. Всё на усмотрение новобрачных.       Фрамуга скользила по волосам Антона, когда он, держась с Арсением за руку, переступил порог снежного домика. Их шаг сопровождался воем, криками и аплодисментами. Ответственную миссию замуровать на ночь дверь взяли на себя приближённые Арсения: Серёжа и несколько знакомых его из изумрудного, которые теперь работали в городской и башенной страже. Вскоре шум снаружи стих, последний раз пожелав «хорошо провести время». Некоторое время ещё слышались уходящие шаги и редкие негромкие разговоры, отдаляющиеся с каждой репликой.       И вот они остались одни. Виконд непонимающе стоял возле их ног и изучал всё вокруг, оставаясь неудовлетворённым таким большим количеством разных запахов и преобладающим среди них снежным.       Домишко получился в пять с половиной шага человека ростом приблизительно в сто восемьдесят пять или сто девяносто сантиметров. Обставлено в нём было немного, но основное имелось: комодик, все полки вытаскиваемые, но не выдвижные, внутри с них схематично лежала одежда, книги, вещи личной гигиены, кто-то догадался сделать игрушку-волчонка и сигареты; помимо комода в одну из стен был встроен шкаф, — его дверцы не открывались, но одна изначально была сделана приоткрытой, можно было просунуть голову и разглядеть там обувь, куртки, свитера, рубашки; на обледенелом полу лежал снежный ковёр, хрустевший от каждого на себе шага; в другом углу схематично сделали небольшую ванну, шторку, унитаз и раковину рядом, недалеко от них установили холодильник, — к сожалению, он не открывался, — кухонную тумбу и плиту; не забыли ко всему прочему соорудить и мелкие приблуды, в виде лопатки, вилок, ложек, тарелок и так далее. Сделали и мусорку. Несмотря на кучность всякого, фурнитура с мелкими деталями преимущественно старалась слиться со стенами. Единственной выпирающей вещью была двуспальная кровать с двумя большими и тремя более мелкими снежными подушками.       — Они сделали две миски для Вика. Как мило, — изучив всё, сказал Антон.       Арсений приземлился на край кровати, упёр в неё ладони и подтвердил:       — Очень даже. Стая явно постаралась на славу. Давно не было никаких подобных мирных объединяющих событий, вот и оторвались. К тому же ты многим нравишься. Не кукси мордочку, барсик, я говорю правду.       — Да, разумеется. Но упускаешь из этой правды свою к ней причастность. Ладно, значит, мы не можем выйти отсюда до завтрашнего утра, да?       Арсений лёг на кровать уже спиной и головой, согласно помычал. Виконд решил запрыгнуть к нему и свернуться рядом клубочком, не то стараясь согреть, не то согреться. К его шерсти прилипло немного снега, который Арсений рефлекторно отряхнул, прежде чем неторопливо начать чесать его по подбородку.       Антон сел с ними рядом, полюбовался их взаимодействием, но неумолимо перевёл взгляд в сторону, на этот раз в пол. Пальцами он перебирал то одно украшение, то другое, иногда просто гладил собственные руки, не зная, чем их ещё занять.       — Можем поговорить о завтра, о вчера, о через год. Или просто поговорить, о чём захочешь, — заметив его состояние, сказал Арсений, вновь поднимаясь в сидячее положение. — Для секса ещё рановато, но, если стесняешься чего-то, можем начать с него. Ты сейчас выглядишь, как в первый день, когда я тебя встретил на озере. Только старше и теперь абсолютно мой. Весь в чёрном… тебе так идёт чёрный, барсик.       — Это тебе он идёт, а я не хочу от тебя отставать. Давай лучше займёмся чарами. Я хочу хотя бы до тридцати лет догнать тебя в умениях. А потом можно и опошлить этот вечер.       — Опошлить? Я бы сказал заняться любовью. Ты сейчас похож на неопытного волчонка, которого ожидает первый в его жизни гон или течка с партнёром. Такое очарование, я не могу.       — Я и чувствую себя так, будто ты собрался лишать меня девственности, — фыркнул Антон, поднимаясь с кровати. — Но этим ты займёшься ближе к вечеру. Сканирование?       — Как скажешь, барсик… всё что захочешь. Перчатки только надень, волчонок мой, чтобы меньше тепла тратить.       Обласканный сегодняшним днём, клятвой и временем со своим супругом, Арсений был совершенно расслаблен. Заклинания и чары он преподавал излишне тягучим образом, будто не рассказывал, как надо, а проводил лекцию о современном искусстве, основанном на магической природе бытия или как бы она там ещё не называлась. Он норовил подойти, обнять, закопаться в волосы носом, накрыть его ладони своими, поцеловать в шею и просто постоять рядом, соприкасаясь телами. Игрался интонациями, голосом, стараясь подобрать свой самый сексуальный, граничащий с ласковым, тембр.       Продержавшись только два часа с таким преподаванием, Антон решил прекратить тренировку, признав, что она никуда не годится. Он повернулся к Арсению и распростёр руки, кивнул на вопросительный взгляд, после чего стал плавиться подобно летнему снегу от блуждающих по телу рук и нежных поцелуев. Перчатка за перчаткой, шнурок за шнурочком и рубашка за кофтой он стал оголяться стараниями Арсения. Не желая отставать, раздевал параллельно и его, но с меньшей охотой.       Одежду постелили на кровать в качестве пледа, чтобы спинам и в целом горячей коже не было так нестерпимо от резкого контраста с холодом и чтобы наутро их не накрыла простуда. Лёжа на спине, Антон прижимал к себе Арсения за лопатки, не переставал выцеловывать его лица и губ, позволяя себе и ему как-никогда глубоко залезать в рот друг другу языком.       — Ты помнишь, как надо? — уперевшись в лоб Антона, спросил Арсений. Он покрывал его полностью, стараясь задеть даже торчащие, кое-как обнимающие его за таз коленки.       — Ммм? О чём ты, волк мой? Стонать под тобой, как сучка? Не наебёшь, я знаю теперь, что омеги так не делают. А я так и вовсе мурлычу, — он хохотнул, став отворачиваться, когда Арсений прикусил его кожу над ключицей и опалил щекотным дыханием чуть выше. — Ла-а-адно, будь по твоему. Я хочу, чтобы эта ночь, — он взял его за голову, закопавшись с затылка в угольные волосы пальцами, договорил прямо в лицо: — была самой восхитительной из всех и понравилась нам двоим. Я не могу устать целоваться, и это так прекрасно.       — Ох, как же я тащусь по тебе, барсик, ты не представляешь, — прорычал после протяжного выдоха Арсений, облизался и полез опять и опять целовать его то в губы, то в любую другую часть тела, куда только мог достать. Руками он не переставал гладить его, иногда мять и оттягивать кожу, но осторожно, не причиняя боли и стараясь не щекотать излишне нежными касаниями.       После долгой качественной подготовки он осторожно вошёл в него первый раз. Лишних стонов он не издавал, хотя дышал тяжело и часто облизывался да сглатывал, не опуская глаз с лица Антона, не сводя с него взгляда ни на минуту, жалея, что жизнь обязывает моргать. Головка члена легко скользила среди расслабленных разработанных мышц и касалась нужной точки настолько часто, что Антон, извиваясь в его руках и стараясь поддаваться тазом навстречу, выгибался с негромкими искренними стонами, прикусывал губы и притягивал его к себе ближе, насколько мог. Пальцами впивался в потную спину, зарывался во влажные в основании волосы и часто лез делать одно и то же — целовать, целовать, целовать. Не мог прекратить, не мог насытиться, не мог отпустить от себя.       Несколько минут, не меньше пяти, после того, как оба кончили, они пролежали в молчании, восстанавливая дыхание и не разъединяя объятий. Виконд по привычке пристроился у них в ногах.       — Во втором облике? — немного отдохнув, поинтересовался Антон.       — Если хочешь. Только… есть поверье…       — Очередное. Так, о чём оно?       Арсений усмехнулся, поцеловал его в лоб и продолжил:       — Что вероятность забеременеть во время брачной ночи выше. Волчица может устроить такой подарок новобрачным — даровать им ребёнка. Я всё ещё не совсем понимаю, хочешь ли ты волчонка. Или считаешь, что пока рано.       Ответил Антон не сразу. Не так давно он полностью убедился, что по-настоящему хотел их совместного волчонка, однако некоторые «но» всё ещё щекотали его сердце. О них он честно решил рассказать.       — Меня немного угнетает непонимание. Если вдруг у нас с тобой не получится волчонка, вообще ребёнка как такового или родится барс, что тогда будет? Кто тебе именно нужен. Альфа? Чтобы продолжить линию вожака. И как тогда ты будешь относиться к нашему ребёнку, если он будет не волком и — или — омегой? Как-то вот так…       Арсений нахмурился, прижал его ближе к себе и, поцеловав в лоб, негромко стал отвечать:       — Барсик, мог сказать мне об этом раньше. Я не знал, что это терзает твоё сердце. Любого нашего ребёнка я приму, кто бы он по итогу не оказался. Альфа или омега… Конечно, в идеале мне хотелось бы альфа волчонка, но это не значит, что я отвернусь от кого-либо другого. Хотя… ладно, честность превыше всего. Мне неспокойно при мысли, что в детях у меня будет ходить барс.       Антон вздохнул.       — Ладно, его можно загрызть и попытать удачу в следующий раз, — сказал он спокойно, положил ладонь Арсению на щёку и поцеловал. — Ещё куда сильнее мне интересно, насколько ты будешь принимать участие в его воспитании. Я не собираюсь растить его в одиночку.       Арсений лежал к нему близко, и глядя ему в глаза, немного напрягся, застыв, от увиденного там холодного сосредоточения, словно в действительности уже всё было решено и при любом неправильном слове гипотетические клыки перегрызали глотку вот-вот рождённого детёныша. Он прочистил горло и мягко ответил:       — Волки растят своих волчат вместе, барсик. В отличие от людей. И я не собираюсь от этого правила отступать. Мне самому в радость нянчиться с младшими.       — Ты отправишь его в «изумрудный»?       — Думаю, это слишком не скоро произойдёт, чтобы это планировать. Но вообще мне хотелось бы дать ему лучшее образование. Дети всех вожаков обучаются в этой школе. Так что да, в нужном возрасте я отправлю его в «изумрудный». Тебя это напрягает?       — Самую малость, — вздохнув, сказал Антон. — Мне не нравится именно турнир. Там слишком нездоровая атмосфера, не хочу, чтобы наш ребёнок ею заражался.       — Барсик, — осторожно проговорил Арсений, — но… не тебе решать за него. Он вполне себе может захотеть участвовать в турнире или, наоборот, не подходить к нему ни на шаг. Давай всё же не будем предопределять его характер и тем более указывать ещё не рождённому, в какой среде он должен расти и как действовать. Пока что, я надеюсь, твои сомнения разрешились.       — Более чем. Продолжим?       Арсений вопросительно приподнял брови, не поняв о чём речь, а затем усмехнулся, осознав, и кивнул. Следующие минут тридцать он покрывал Антона со всем возможным к нему почтением. Обильно вылизывал, толкался так, как громче получалось мурчание, не лез после под хвост, чтобы не раздражать, а спустя минут двадцать отдыха в этой же форме они повторили покрытие. Виконд к ним не лез, поскуливал иногда, но в основном лежал на кровати, скрутив хвост до самой морды, пытался заснуть.       Легли около десяти или позже часов вечера, предварительно полностью одевшись. Тело во сне продолжало равномерно распределять тепло, а Арсений дополнительно выделил пассивные силы на согрев Виконда, из-за чего тот наконец смог удовлетворительно устроиться и захрапеть, перестав бросать тревожные взгляды в единственное окошко.       Утром они проснулись в одно время. Антон, наверное, чуть раньше. Он лежал, чувствуя приятную тяжесть и тепло от руки Арсения на своём животе и его дыхание в свою шею, и смотрел через оконную дыру под стеной на неспеша поднимающееся солнце. В его голове вертелось стихотворение и предпоследнее его четверостишие по поводу глядящей с неба Белой Волчицы в момент пробуждения. И либо так разыгралось его воображение, либо облака, в самом деле, соединились в облик конкретной морды.       — Рано ты. Уже второй день подряд, — спросонья проговорил Арсений, сильнее его обнимая. — Раньше до двенадцати не разбудить было, — продолжил бормотать в складки его чёрной куртки на грудной клетке. — Нервы у тебя разошлись. Ничего, в башню придём, попрошу маму тебе чай её «волшебный» сделать. Успокоишься.       — Тоже можно. Но… Я ещё хочу в одно место зайти. Без тебя.       — В город? — удивился Арсений, приподняв голову. — К Диме или этой твоей, Оле?       Антон перестал видеть силуэт волчицы на небе, вздохнул и повернул к нему голову, спокойно ответил:       — Нет, не в город. Это по пути. Просто в лес. Ты там говорил про поверье, если в чаще леса в одиночестве повыть, она услышит и ответит. Хочу попробовать.       — О чём же ты думаешь? Почему не скажешь? Неужели не доверяешь мне, барсик?       — Не в этом дело. Ты даже можешь понимать, о чём я волнуюсь. Мы об этом и говорили иногда. Но всё равно хочу совсем убедиться. Отпустишь?       — Иди, конечно, — зевнув, ответил тот. — Куда я тебя могу не пустить? У волка все леса в распоряжении. Только осторожно. Далеко не отходи. Так, чтобы башни не было видно. Если тебя не будет больше часа, я пойду искать, хорошо?       Антон был на это согласен. Они неторопливо поднялись, оглядели в последний раз созданный для них дом, выбили замурованный вход и разными заклинаниями с чарами разнесли его до состояния одного сплошного сугроба, не отделимого от других.