bones and birds // кости и птицы

/настоящее

Год — это так мало. Триста шестьдесят пять дней против четырех лет, что они были вместе. Невозможно забыть кого-то за такой малый срок, и Джу кажется, что этого времени не было вообще. Ее кости окаменели, и она превратилась в сгусток из боли, гнева и страха. Так бывает, когда кто-то, уходя, забирает с собой половину другого. Этого не избежать, можно только воевать за проценты — половина, меньше, больше. В этой войне нет победителей. Джу не умеет вести войны. Она не умеет красиво уходить, не привыкла сбегать. Она обычная, без подводных камней и призраков из прошлого на стенах — качество, которое помогает ей строить свою жизнь, помогает и вбивать гвозди в собственный гроб. Но сейчас ее телефон звонит — машина готова, можно забирать, — и она не знает, как будет правильно: сбежать, поджав хвост, или остаться. Кэл все понимает сразу. Годы, проведенные вместе, научили ее читать по глазам. Зрачки Джу расширяются, когда она смотрит на отражение лампы в стекле, и сужаются, едва она переводит взгляд на свои руки. — Вызывают? — Грустная усмешка царапает губы Кэл. Они были вместе дольше, чем могли себе позволить. Оставляли обжитые углы, меняли квартиры, дома, людей вокруг, учились говорить и слушать. Они так долго были вдвоем, так долго существовали бок о бок, что стали одним неразрывным целым. Джу часто шутила, что им даже сны одинаковые снятся, и Кэл смеялась так громко, что дрожали кости. Джу все еще помнит, как пустые глаза утро за утром наполнялись любовью — только для того, чтобы спустя четыре года опустеть навсегда. — Иди, — говорит Кэл, не дождавшись ответа. За четыре года Джу так и не научилась читать по ее лицу — это еще одна загадка, ответ на которую она никогда не узнает. — Иду, — как-то странно зеркалит она. Их взгляды сталкиваются, и Джу почти успевает расшифровать послание, запечатанное на дне голубых глаз. Но время всегда ненавидело их — сначала четыре года, потом год, потом одно мгновение. Кэл выглядит уставшей и постаревшей, броня, взращенная на теле, не скрывает следов прошлого. Джу не задумывалась, каково было Кэлидан, когда она ушла. Плакала ли она? Пыталась ли найти в себе силы вернуться? Говорила ли с пустым и стылым местом на второй половине постели или же просто закрылась в себе, старательно делая вид, что ничего не было? Своя боль ведь всегда больнее. — Ты можешь позвонить мне, — тихо говорит Джу, проклиная себя за эту слабость. Это больно, это очень больно, но это любовь, и она никуда не делась; год — это так мало. — Мой номер не изменился. — Я его удалила, — отвечает Кэл, и это настолько очевидная ложь, что Джу почти смеется. — У тебя хорошая память на числа. — Джу застегивает пуговицы пальто. — В этом мы похожи. А во всем остальном — нет. Кэл ничего не говорит. Холодный воздух, из которого она сделана, не пропускает ни одного слова, отражает любые потоки солнечных лучей. Закрывая за собой дверь бара, Джу думает, что раньше в Кэл было столько света. Сейчас остался только снег.

/прошлое

Это просто секс, решает Джу, но вот они уже снова в такси и направляются в ее квартиру, на ее кровать, где не было никого, кроме Кэл. Это просто секс, это хлеб с маслом, это молоко и мед, это белые листы, исписанные цифрами, окна входящих и исходящих сообщений, вечер пятницы, утро воскресенья, любой день, какой они захотят, кроме субботы. Это просто секс, но где-то в горле разрывается вдох, когда Кэл дразнит ее, проводя пальцами по бедру, отмечает все те места, к которым планирует прикоснуться, и это рай, это ад, это небытие, в которое они проваливаются. Бедра дрожат, голова Кэл между ее ног, оргазмы выбивают из Джу последние остатки разума. Кэл усмехается, вытирает рот тыльной стороной ладони и не собирается отпускать ее, пока Джу еще может вычесть из одного числа другое. — Ты гребаный сексуальный маньяк, — блаженно говорит Джу в один из вторников. — Ты знаешь это? Кэл откидывается на спину, ее грудь дрожит в неровных выдохах и вдохах, Джу ложится на ее плечо, рисует узоры на диафрагме, пытается перевести дыхание перед еще одним раундом. — Ты что, жалуешься? — дразнит ее женщина, больше похожая на божество, чем на человека. — Как я смею? — Джу легко подхватывает ее настроение, держится по левую сторону лабиринта и уверенно идет вперед. — Просто в моей жизни никогда не было такого количества секса, как с тобой. — То есть жалуешься. Смешок Джу быстро превращается в мягкие вздохи, бесстыдные слова и очередную смену простыней, но это уже не имеет значения. Никто из них не задается вопросом, сколько времени они провели вместе; февраль плавно сменяется мартом, весна — летом, солнце накрывает Эдинбург и когда-то безжизненную квартиру на Брантсфилд-кресс. Номер Бри заблокирован в телефоне, на подоконнике цветет подаренная монстера, и все, что у них есть, — это время, поделенное на двоих.

/настоящее

Кэл звонит посреди ночи. Половина третьего, холодная с одной стороны постель, шея болит от неудобной позы. На экране тонкого ноутбука расцветают и увядают цветы, холод щекочет пятки. При двухсезонном отоплении это удивительно, но Джу мерзнет весь последний год. Можно было найти себе кого-то на ночь, но тошнота подступает к горлу при одной мысли, что это будет не Кэлидан. Она никому не доверяла так, как ей, — и сон не стал исключением. Телефон не перестает звонить. Сейчас, спустя год после разбитого сердца и ночной тишины, Джу не верится, что возможно что-то вернуть, что-то изменить. Момент, о котором она мечтала и которого так ждала, теперь кажется ей точкой ада, и она ненавидит себя за то, что так и не сменила номер, потому что когда тебя бросают — это одно, а когда вырезают из жизни — совсем другое. — Прости, что разбудила, — зачем-то извиняется Кэл. Это звучит искренне и обнадеживающе, но Джу знает эту игру, она уже играла в нее однажды. И пусть она куда более устойчива, чем Кэл, все равно ведет себя так, будто есть что-то, что она может потерять и что она не отпустит, даже если это прожжет дыры в ладонях. — Зачем ты звонишь? — шепчет Джу; она не спит, сон покинул ее организм, осталось только покалывание в шее и зудящее чувство ожога в стенках пустой груди. — Я не стирала твой номер, — бормочет Кэл после длинной паузы. Ее дыхание короткое и сбитое, будто она бежала марафон, будто она спешила к Джу, а не убегала от нее. Джу не хочет, чтобы Кэл ей звонила, но она не может повесить трубку. — Я знаю. Я твой тоже. Джу сворачивается в клубок, подтягивает колени к ребрам, держит телефон между подушкой и влажной щекой. Она рисовала себе эту картину каждый день после ухода Кэл, но за год краска потрескалась и осыпалась, а холст превратился в труху. — Ты помнишь Кётэ́? — спрашивает Кэл, и этот вопрос пробивает еще одну дамбу. Каменные сооружения обрушиваются в чистую воду, вызывая соленый ливень. Горло сжимается в попытках сдержать слезы; требуются минуты, чтобы дыхание выровнялось для одного простого: — Да. — Мы могли бы поужинать там в субботу. Ты бы хотела? Старые краски еще хранят в себе отголоски цветов — желтого, оранжевого, зеленого. Кётэ́ — красивое место, французский бар в центре Эдинбурга: листья, солнце и малиновое пиво с тарелкой закусок. Суббота — запретное время для них обеих; у Кэл — бой, у Джу — одиночество. Они никогда не виделись в этот день недели, даже если на него выпадал праздник. Помнит ли об этом Кэл? Знает ли, сколько слез выплакала Джу, когда ее день рождения пришелся на субботу? Она сама виновата — очевидно, — потому что стоило сказать об этом, но она не могла. Казалось: упомяни она дату однажды, и Кэл запомнит ее на всю жизнь. Кэл не запомнила. Это было почти не больно. Они поругались — но это было отчаяние, перемешанное со смирением; в ссоре не было никакой злобы, обидных слов и обещаний убить, если такое повторится. Джу говорила одно, думала другое, делала вообще третье и держалась на плаву только мыслью, что Кэл может уйти. Бросить ее, оставить, прекратить эти отношения, эту «дружбу с привилегиями», где никто никому ничего не должен; и беда в том, что для Джу это значило слишком много, чтобы быть просто хорошим сексом. Поэтому она продолжает идти вперед даже тогда, когда мир рушится. Изо дня в день, с самого утра и до самой ночи, игнорируя дыры в голове и груди. Рвет на себе волосы, переживает десятки внутренних нервных срывов, заливает горе чаем, виски и лимонным соком, но переставляет ноги. Говорит себе, что это ради Центра. Врет, конечно же. — Хорошо. — Ее голос искажен градом из минерального стекла. — В субботу. В семь. Кэл говорит: «Тогда до встречи?», но звонок уже сброшен, а телефон тонет в подушках, вмерзает во вторую половину кровати. Джу прижимает ладонь к груди и задыхается от рыданий.

/прошлое

Однажды Джу просыпается одна. Редкое явление для последнего времени — они вместе почти постоянно, не считая субботы, и Джу уже привыкла, что Кэл любит спать допоздна, а потом долго ныть, что Джу топает как слон, когда собирается на работу. Поднимается валькирия лишь тогда, когда финансист почти сталкивает ее с кровати, грозясь запереть в квартире, потому что комплект ключей все еще только один. А теперь Кэл встала раньше и ушла, и образовавшаяся пустота вызывает щемящую тоску — и тревогу. Может быть, вчера вечером она перегнула палку, затащив валькирию в бар и заставив пить текилу из горла красивой квадратной бутылки. Или, может быть, дело в том, что после этого Кэл несла какую-то чушь про «секс — это тоже язык любви» и «вообще-то я не из этих», а потом распласталась на заднем сиденье такси и долго пела песни на своем языке, фальшивя так, что Джу пришлось оставить водителю двойные чаевые. А может быть, дело в том, что Кэл впервые за шесть месяцев сказала слова «бояться» и «отношения» в одном предложении. «Я боюсь того, к чему приведут такие отношения», — пробормотала она, поворачиваясь лицом к Джу и протягивая руку, словно пытаясь сказать что-то еще. О, Джу была готова вечно слушать эту пьяную искренность, льющуюся светом изо рта Кэл, но текилы было слишком много, а времени на сон слишком мало, поэтому она просто уложила самую великую женщину, какую встречала, спать. И вот теперь Кэл ушла. Джу ходит по квартире кругами. Принимает душ, расчесывает волосы, наносит макияж. Собирается так, словно ей есть куда идти: рубашка, джинсы, расшитый цветами кардиган-кимоно. Звонит кому-то просто для отчетности; проверяет рабочую почту; долго смотрит на экран телефона; снова вскакивает, смывает макияж, наносит заново, выбирает туфли, подходящие к кардигану… И именно в этот момент входная дверь распахивается, заставляя сердце упасть в пятки. В ушах гудит; Кэл смотрит насмешливо, тепло и вся будто источает свет — светлые волосы, светлая кожа, светлые глаза; все сливается воедино, образует небо, океаны, безграничные песчаные пляжи. Хочется увезти ее в теплые края — Лос-Анджелес, Сан-Диего, Ла-Пас, — нацепить соломенную шляпу и рассказать, как сильно… — Ты чего? — Кэл снимает поношенные кроссовки, наступая носком одного на пятку другого. — Ты в порядке? Выживут ли снежные горы на калифорнийской жаре? — Я думала, ты ушла, — невпопад говорит Джу. — Куда? Она не знает куда. Она даже не знает, где у Кэл дом и есть ли в ее жизни что-то кроме боев без правил и поездок из центра города на его окраину — Джу не сомневается, что валькирия живет очень далеко, — почти каждый день. — Не знаю. — Она пожимает плечами. — А куда ты обычно уходишь? Домой? На тренировку? Пить пиво с друзьями? Кэл смеется и протягивает ей пакет, украшенный яркой буквой «L». — Полегче, крошка. Я принесла тебе завтрак. Вафли с тем сыром, ну, у которого еще название похоже на имя сербского бойца. — Пармезан? — догадывается Джу. Кэл кивает, и в груди теплеет: она запомнила. — Давно проснулась? — Часа три назад. — Кэл одним движением снимает толстовку, оставаясь в растянутой майке с выцветшим принтом. — Считай это благодарностью за аспирин и минералку. — О, — хихикает Джу, раскрывая пакет. — Знаешь, ты самый благодарный человек, которого я знаю. И самый заботливый, — дразнит она. Кэл подходит к кофемашине, долго смотрит на нее — и протяжно вздыхает. Месяца два назад валькирия обмолвилась, что не умеет обращаться с техникой, и Джу написала ей огромную инструкцию, которую Кэл, конечно же, очень быстро забыла. — Заботливый человек хочет, чтобы ты сделала ему кофе на адском устройстве. В ней кнопок больше, чем в лифте. И вообще — странно, что в этом районе нет ни одной нормальной кофейни или чего-то похожего на приличное место. Джу молча отодвигает ее от кофемашины и выставляет нужный режим — на две чашки, как обычно. Кэл ходит по комнате, споласкивает руки в ванной, долго возится с зарядкой от телефона, пытаясь пристроить его на беспроводную станцию, а потом сдается и здесь — и устало падает на кровать. Все, что Джу знает о Кэл, — это дом далеко от центра, беспросветная бедность и монстры, которые приходят после бутылки текилы. Три месяца превращаются в шесть, половина года остается позади; знаний не становится больше. Джу складывает картину из осколков разговоров: Кэл любит крепкий кофе; ее парфюм состоит из белого перца, кардамона и красных ягод; она знает огромное количество песен наизусть; говорит с легким акцентом; не носит украшений, потому что они мешают в бесконечных тренировках, но не ходит в спортзал, а занимается дома; следит за питанием; носит под чехлом телефона несколько записок и фотографий; не любит домашних животных и… И все. Ни о семье, ни о друзьях, ни о любви Джу ничего не знает — забавно, но это работает в обе стороны. О бедности она тоже делает вывод по мелочам: минимальный запас одежды и обуви, которые можно носить несколько сезонов подряд; мельком упомянутые долги; заплатки на футболках и джинсах; одна куртка на любую погоду — и в снег, и в дождь меняются лишь толщина и количество одежды под ней. Была бы возможность — Джу подарила бы Кэл весь мир, но гордая валькирия знает свои границы: никаких подачек, даже продукты, из которых готовится ужин, покупаются пополам. Еще одна деталь, которую подметила финансист: у Кэл нет банковских карт, одни наличные в старом тканевом кошельке. — Приличное место? — Джу возвращается к потерянной нити разговора. — Здесь полно мест, в которых… — Кофе за десять фунтов, ага. — Кэл стягивает носки и вешает их на плоскую батарею. Джу чувствует укол вины: это из-за нее пол в ванной напоминает озеро. — Знаешь, не обязательно платить кучу бабок за хороший кофе. Есть места получше ваших «Старбаксов». О, смотри, у тебя обоина отклеилась. — Валькирия цепляет ногтем абстрактный рисунок. Капучинатор шипит, взбивая молоко; по комнате медленно плывет запах корицы. Это она еще не видела швы за душевой кабиной, плинтус в углу кухни и розетки под кроватью, думает Джу. И счета за оплату этого куска бетона в самом сердце города. — Да, знаю, — говорит она слишком быстро. — Я не делала ремонт после сдачи квартиры. Как-то руки не доходили. Кэл медленно переводит на нее взгляд, и Джу смущенно принимается вытирать тряпкой невидимую пыль. Квартира не обустроена, это все еще огромное пространство со множеством ненужных комнат, которые она открывала только раз в жизни. Брансфилд-кресс — недоступная мечта для многих жителей города: цены здесь начинаются от двухсот тысяч евро за стандартную жилую площадь без балконов. Неудивительно, что Кэл выглядит обескураженной. — Хочешь сказать, что у тебя, мать его, куча денег, а ты живешь в коробке с ремонтом времен постройки дома? — Она почти вопит. — Не могу в это поверить! — Меня все устраивает, — сухо отрезает Джу, протирая столешницу сухой салфеткой. — Это называется «минимализм». Слышала о таком? — Нет, потому что у нас весь дом как эта квартира, — мрачно отвечает Кэл без тени иронии. — Но даже в нем уютнее, чем тут. Здесь же как в гробу! Зачем вообще людям такая площадь? Что с ней делать — устраивать приемы на три тысячи человек? Джу внезапно смущается. — Это подарок родителей на совершеннолетие, — мямлит она. Оправдания звучат неубедительно даже для ее собственных ушей. — А меня в качестве подарка не выгнали из дома, — насмешливо тянет Кэл. Джу качает головой, не зная, что ответить. Деньги, отложенные на смену обоев и обновление мебели, превращаются в могильные плиты. Она хочет сказать, что не имеет значения, сколько денег она зарабатывает, потому что они не приносят ей радости, но вместо этого снимает чашки с подставки и делает осторожный шаг вперед, оценивая реакцию Кэл. Валькирия только устало смотрит на Джу, наблюдая, как она приближается. Финансист садится на кровать, держа в руках чашку, и медленно обводит пальцем ободок. — Я бы хотела увидеть, где ты живешь. — Голос становится тише с каждым словом. Красный, красный, красный. Вопрос затрагивает границы, проверяет их растяжение. Быстрота, с которой они рушатся, удивляет обеих. — Я живу в общежитии, крошка, — легко отвечает Кэл. — В комнате, где еще семь человек помимо меня. Поверь, там не на что смотреть. — Я думала, ты живешь с семьей, — рассеянно говорит Джу. Чашка мелко дрожит в ее руках, кофе угрожает пролиться на светло-зеленые простыни от Сферры — лимитированное издание, египетский хлопок, пять сотен фунтов за один комплект. — Они остались в другом месте. — Кэл смотрит куда угодно, только не на Джу. — А братья? Сестры? — Все там. — Валькирия неопределенно машет рукой. — У меня большая семья. Нас шестеро, — с оттенком превосходства сообщает она. — Я самая старшая. Египетский хлопок пропитывается кофе за секунду. Химчистка подобного белья соответствует его стоимости, но Джу плевать — возможность узнать о Кэл хоть что-то стоит тысячи таких пододеяльников. — У тебя шесть братьев?! — Две сестры и три брата, математик. — Кэл усмехается. — И еще с десяток племянников. А также бесчисленное количество родственников, титулов которых я не знаю. Нет, я серьезно. Мы огромны. — Она смеется. — В месте, в котором я родилась, так принято. Чем больше семья, тем ты круче. Что-то типа этого. Горло Джу сжимается от жара, эмоций и всего, что копилось в ней последние семь месяцев. Она молится, чтобы Кэл не услышала ее сердцебиение, молится, чтобы валькирия не обладала способностью читать мысли, потому что все, что она чувствует, описывается тем самым словом, которого она избегает двадцать шесть — уже двадцать семь — лет. Это пытка — быть так близко, едва ли на расстоянии вытянутой руки, заниматься сексом почти каждую ночь, засыпать и просыпаться вместе, но все равно быть просто друзьями. — Ты разве не из Ставангера? — Джу сглатывает, заставляя себя обжечься о горячие стенки чашки. — Я из Грёдема. — В тоне Кэл странный оттенок. — Это часть старого Ставангера. Рыболовный район. — Твой отец рыбак? — Верно. — А мама? — Она не работает, — поджимает губы Кэл. — Из всей семьи работаем только я и Арден. — Почему? — осторожно спрашивает Джу. — Большой город, — ведет плечом Кэл. — Большая конкуренция, большие проблемы. И они совсем мелкие еще. Надо учиться и матери помогать. Иначе будут как я. Как я. Цифры — это хорошо, они — друзья, они никогда не обидят. Выигранный бой — большое число, старая поношенная куртка — маленькое. Шесть детей — затратно, вряд ли рыба приносит большой доход; значит, Кэл тянет на своих плечах всю семью. Расстояние между ними начинает раздражать. Джу хочется заключить Кэл в объятия, прижать к себе и разделить на двоих ее одиночество; она отставляет полупустую чашку и придвигается так, чтобы они соприкасались руками и бедрами. Она смотрит на Кэл, во взгляде валькирии — тающие ледники, солнце и нежность. В груди Джу бьются два сердца, одно из них — большое, доброе и светлое, второе — маленькое, скукоженное, ее собственное. Она почти задыхается: это как будто она целую жизнь пробыла камнем, столбом, неподвижным объектом — и вдруг встретила непреодолимую силу снежных лавин. Джу целует первая — так, будто Кэл недосягаемое сокровище, святая драгоценность; и что-то меняется, трескается и бурлит, когда их пальцы переплетаются.

/настоящее

Кэл звонит на следующий вечер. Они разговаривают три с половиной минуты, а потом Джу начинает плакать. До субботы еще пять дней.

/прошлое

— Слушай, откуда я знаю твое имя? Кэл выходит из душа, с ее длинных светлых волос капает вода, оставляя лужи у ног и разводы на паркете. На часах одиннадцать вечера, до последнего автобуса — пятьдесят минут, быстрый секс напоследок и пожелание удачи в завтрашнем бою. — А? Вопрос ставит Джу в тупик. Новая кофемашина — подарок Хадойи на день рождения — плюется кипятком, и Джу ойкает. — Ну, мы ведь даже не представились друг другу. Но я тебя все равно откуда-то знала. — Кэл задумчиво садится на угол кровати. — Типа… окей, меня ты погуглила. Это несложно. Или видела по ящику. Но откуда я знаю тебя? Джу заливает молоко в специальный отсек и включает автоматический капучинатор. — Я представилась в больнице, — силится вспомнить она. — Мне тогда было не до имени, — фыркает Кэл. — Я пыталась понять, что за херня происходит и почему я в палате для важных шишек, а не в могиле. — Тогда не знаю, — пожимает плечами Джу. — А это важно? — Не особо. Просто странно. Ладно, давай по кофе — и я поеду. Одиннадцать одиннадцать. В квартире Джу время останавливается. Спальня — это их капсула времени, мумификация часов и чисел. Место, в котором Джу осознает, что может прожить без воды и кислорода, но не может прожить без Кэл. Неизбежность этих отношений тоже начинается в спальне. Кэл находит короткий путь до дома Джу за рекордные сорок семь с половиной минут, Джу учится готовить высокобелковые блюда и покупает шейкер для протеиновых коктейлей. В коридоре появляются старые гантели, в ванной — воск для укладки волос. Они спят вместе уже восемь месяцев. Секс по-прежнему восхитительный: тело к телу, кожа к коже, яркие фейерверки, успокаивающие волны. Разговоры до, разговоры после; их язык общения — прикосновения друг к другу, и все кажется потрясающим и феноменально идеальным. Но Джу хочется большего. Под кожей человека, так легко раздевающегося при посторонних, скрывается пропасть, в которую она хочет нырнуть. — Откуда у тебя этот шрам? — спрашивает Джу, ставя огромную чашку с кофе на тумбу. Она готова поклясться, что Кэл вздрогнула. Финансист умеет задавать правильные вопросы — годы деловых переписок не прошли зря, — но она до сих пор не знает, какие границы ей позволено пересекать в их отношениях. — Подралась, — неохотно отвечает Кэлидан. — Ты давно это делаешь? — Что? — Дерешься, — осторожно повторяет Джу. — Все эти незаконные бои. Ты же можешь умереть в одном из них. Она не контролирует последнее предложение. Этого нет в деловых переписках, это не постскриптум, это постфактум — Кэл действительно может погибнуть под ударами чужих кулаков. Джу заботливо лечит раны по воскресеньям, но суббота становится для нее черным днем. Впервые в жизни она боится перемен, которые несет с собой время. — Ты поэтому не приходишь? — вдруг спрашивает Кэл. Чашка стоит нетронутой между ними. — Боишься увидеть мою смерть? Валькирия редко бывает настолько серьезной. Чаще всего она легка на подъем, одна нога здесь — другая на противоположном конце города, в барах, на вечеринках, в гостях; и эта резкая перемена пугает. Синие глаза кажутся почти прозрачными, руки сцеплены в замок и сложены на коленях, мир раскладывается на камень и битум, на снег, ветер и сладкий пар. Она никогда не рассказывала Кэл о пяти тысячах фунтов. Драгоценности, которые ничего не стоили, спасли жизнь один раз и могут спасти еще, если она откроет свою банковскую ячейку и достанет оттуда пачку перевязанных тонкой резинкой купюр, но Джу не была бы так успешна в сделках, если бы не умела оценивать риски — в тот раз она успела, но в любой другой может и не. — Да, — прямо отвечает она. Человек-деликатность, человек-окно-входящих-сообщений. — Каждый раз, когда ты уходишь в субботу, я думаю о том, что ты можешь не вернуться. Признать собственные слабости и указать на болевые точки оказывается до смешного легко. Джу бы засмеялась, если бы не лицо Кэл, которое говорит: я все знаю. Но Кэл не делает ничего, что могло бы оттолкнуть их подальше от края пропасти, и Джу смело идет вперед по морозному воздуху. — И тебе это не нравится. — Кэл прищуривается, но в этой гримасе нечто большее, чем просто недовольство или провокация. Джу пожимает плечами. Не объяснить, что Кэл всегда где-то внутри нее — образами, обрывками воспоминаний, отголосками смеха; поселилась в горле, груди и животе, не хочет уходить и прогнать себя тоже не позволяет. Джу укрывается мыслями о ней каждую ночь перед сном, думает во время скучных корпоративов, посвящает каждую минуту своей жизни чужому имени. Солнце светит ярче, небо кажется чище, люди вокруг — добрее; восемь месяцев — больше, чем один, и Джу не знает, куда деть это чувство — необходимости, привязанности, потребности, поэтому выплескивает его, как кофе на пододеяльник за две тысячи евро. Кэл трогает мягким, усталым жестом косички, заплетенные у висков. Белое полотно волос спадает до лопаток, ловит желтый свет вечерних фонарей. Завтра суббота, скоро надо будет ехать домой, и зубы сводит от неизбежного страха. — Я… — начинает она. — Не надо, — прерывает Джу. — Я знаю, что не имею права тебя судить. Она не может судить человека, который выучил названия всех сортов чая, которые она любит; не может судить человека, с которым гуляет по городу, ходит к реке, в парк развлечений и на вечеринки. Она не может судить человека, который кажется угрожающим, но на самом деле угроза исходит не от него. Привязанность всегда сопровождается ответственностью и страхом; Джу была бы последней лгуньей на земле, если бы сказала, что это не так. Кэл молчит долго — стрелки часов показывают одиннадцать пятнадцать, одиннадцать семнадцать, одиннадцать двадцать. Джу ждет — ответа, побега, предлога, чтобы закончить разговор. Она умеет быть терпеливой, она ждала восемь месяцев, чтобы спросить, откуда шрам, она подождет еще час, два или год, чтобы увидеть заснеженное дно бездны. — Это деньги. — Кэл горбится, прикрывает глаза. От уязвимости, появившейся в ее движениях, сердце Джу на мгновение останавливается. — Большие деньги. Я хорошо дерусь, и… И это, наверное, единственное, что я делаю хорошо, — заканчивает она обреченно. Джу чувствует так много, что теряется. Слабеет, ощущает пульс в горле, гул в ушах; делает шаг вперед, присаживается на корточки рядом с Кэл, берет ее руки в свои — те едва заметно дрожат — и сдавленно выдыхает: — Твои руки могут не только причинять боль. Они могут исцелять и создавать. Ты просто не пробовала. Кэл смотрит на нее взглядом, полным тоски и какого-то несвойственного ей отчаянного раскаяния: — Ты ничего не знаешь. — Это неважно. — Джу качает головой. — Мне не нужно знать всю твою жизнь, чтобы понять: то, что ты делаешь, тебе не нравится. Кэл вздрагивает всем телом, и эта дрожь отдается в Джу — прошивает с головы до пят, стынет мурашками по спине. Холод наполняет комнату. Он повсюду, проникает в голову, вытесняет из нее мысли, лишает легкие кислорода, замедляет работу сердца. Прозрачный, искрящийся воздух, словно они на заснеженном склоне горы. Кэл вдруг кажется хрупкой — как весенний лед, как утренние сны; и подъем в поднебесье перестает быть недостижимым — восемь месяцев пролетают за секунду. Валькирия — каменный сугроб, бескрайнее небо — тоже это чувствует. Дышит горячо, почти жарко, спина дугой, пальцы дрожат. Джу настолько легко переступила черту между ними, что это почти больно, и теперь сердце заполошно стучит где-то в горле. — Прекрати, — рычит Кэл. Полная чашка кофе мелко дрожит на кухонной тумбе цвета песка, хотя она не сделала ни одного движения. — Мне не нужна твоя жалость. — Ты путаешь жалость и понимание. — Джу резко выпрямляется, колени гудят от непривычной нагрузки. — Я не предлагаю тебе свою помощь. Я даже не лезу с советами, если ты не заметила. Просто я не хочу, чтобы тебе было больно. Я не хочу, чтобы ты думала, что мне все равно. Потому что это не так. Мне не все равно, Кэл. Кэл выглядит так, словно ее ударили. Сильно, наотмашь, исподтишка. Руки рефлекторно сжимаются в кулаки, взгляд рассеянный, осоловелый, как у только что проснувшегося не по своей воле человека. «Это просто секс», — говорят ее губы, слова превращаются в пыль, в пепел, выстланный на дне пропасти, но Джу ее не слушает. Восемь месяцев — большой срок. Они знают тела друг друга, знают вкусы друг друга, сны и болевые точки. Они сроднились, стали почти командой, и Джу больше не может ясно мыслить, когда рядом Кэл, больше не может контролировать свое тело, которое тянется к другому человеку, не может перестать думать и представлять их вместе по-настоящему. Она устала от иллюзии отношений, от дурацкого «просто секса», который можно назвать чем угодно, но только не просто сексом. Она устала — и поэтому она готова. — Я не хочу тебя потерять, — выдыхает Джу, пресекая все попытки перебить. Внутри что-то непоправимо обрывается, летит в пропасть, в глубину бездны. — Я хочу узнать тебя. И ты не можешь вечно оберегать меня от этого. Я видела твой яд, я видела твою доброту. Есть монстры, которых можно победить только в нечестном бою, но ты привыкла бить прямо, не закрывая лица. Я знаю, что ты неидеальна. И я все равно выбираю тебя. — Могу, — фыркает Кэл, но это слово — открытая фальшь. Джу смотрит на нее в упор, не позволяет отвести взгляд. Бездна, которая, как она думала, прикрыта снегом, оказалась наполнена костяной мукой. — Я выбираю это сама, понимаешь? Потому что я думаю, что оно того стоит. Ты этого стоишь. Эмоции, бурлящие в ее груди, слишком неистовы, чтобы даже дать им название, не говоря уже о том, чтобы произнести их вслух. Джу лишь верит, что Кэл найдет в себе силы принять это. Джу протягивает руку, касается висков, ведет к линии волос; дыхание сбито, щеки горят. Это провокация — мягкая, податливая, очевидная. Линия жизни на ладони Джу прижата к белым волосам, пальцы гладят кожу головы, рот слегка приоткрыт, признание висит где-то между ними. Ей еще не хватает смелости сказать это. Еще слишком рано, впереди так много времени — вся жизнь, если повезет, если числа сложатся, если цифры сойдутся, и Джу сделает все, чтобы свести погрешность к минимуму. Потому что когда ты восемь месяцев подряд просыпаешься с одним и тем же человеком, знаешь названия сортов кофе и чая, расположение родинок на спине, ритм сердца после нежных ласк — это что-то да значит. И Джу прекрасно знает что. Кэл не отстраняется. Одиннадцать сорок, сорок одна, сорок две; в груди печет и тянет, колкие пузырьки селятся в межреберье, лопаются с каждым вдохом. Терабайты деловых переписок канули в прошлое, больше не нужно подбирать слова и прятаться за сладостью невыполненных обещаний. Джу носит сердце на рукаве, легко перенося его на ладонь — ту самую, которая прижимается к Кэл. У нее есть ответы на любые реплики. На все, начиная от «ты не боишься разочароваться?» и «это же просто секс» до «я тебе не подхожу». Джу знает, как надо ответить, чтобы направить, и знает, как нужно действовать, если ей откажут. Она готова к этому, потому что привязанность и необходимость — это еще и умение уважать чужие желания, и если Кэл скажет «нет», если оттолкнет и предложит оставить все как есть или даже исчезнет — Джу сможет это пережить. В конце концов, женщина, сидящая перед ней, — это ее выбор, и Джу ожидает любого ответа, кроме… — Хорошо, — просто говорит Кэл. — Я могу остаться?